Ледяной взмах

Глава 1

«Старые люди говорили: коли лёд с

дождём падает на землю прежде

срока, жди перемен недобрых.

В тот день одна душа лишилась

головы, а другая — покоя».

Казни я ненавидела с детства. Не потому, что боялась крови, отрубленных голов и прочих неприятных зрелищ. Просто однажды казнь уже отняла у меня близкого человека. Но сегодня я случайно оказалась рядом, возвращаясь с прогулки по Холодному лесу, в который мне запрещено было ходить.

Отец никогда не объяснял почему. Холодный лес был запретом столь же незыблемым, как стены княжьего терема. Мне не полагалось знать, что скрывалось под его древними елями. Мне вообще многое не полагалось. Княжеская дочь сызмальства привыкает жить не своей волей, а чужой, и со временем перестает различать, где заканчивается забота и начинаются стены.

Не знаю, что переменилось ныне.

Быть может, осенний воздух вдохновлял меня и пробуждал тягу к неизведанному. Быть может, я просто устала покорно обходить тропу, по которой давно хотелось пройти. Одно было ясно: запреты кажутся еще более притягивающими, стоит лишь протянуть к ним руку.

Я не заметила, как оказалась под сенью Холодного леса.

И сердце неистово забилось.

Искривленные у корней и верхушек деревья, будто застывшие посреди древнего танца, тянули к пасмурному небу узловатые ветви. Побуревшие листья медленно кружились меж черных стволов, а тишина казалась такой глубокой, словно в ней спал целый век.

Мне было страшно. Не оттого, что лес грозил бедой, а оттого, что каждый новый шаг звучал как признание: ныне я впервые ослушалась отцовской воли.

Я не ушла далеко.

Тропинка успела скрыться за спиной, когда над самой моей головой вдруг раздалось хриплое карканье. Из темных ветвей вырвалась не менее черная ворона, словно разверзлась пучина преисподней. Она тяжело взмахнула крыльями и пронеслась так низко, что холодный воздух ударил мне в лицо, и меня будто окатило ледяной водой. Я вздрогнула и, невольно отшатнувшись, подняла глаза вверх. Странные деревья качнулись на ветру, словно продолжая свой безмолвный танец, а между переплетенных ветвей на миг почудилось что-то чужое — то ли тень, то ли игра меркнущего света.

Этого оказалось достаточно.

Страх был сильнее любопытства.

И всё же, возвращаясь обратно, я уже не чувствовала себя прежней. Казалось, вместе с несколькими десятками робких шагов мне удалось отвоевать у собственной жизни крохотную частицу свободы.

Именно тогда до меня донесся гул людских голосов.

На площади совершалась казнь.

Сначала хотела пройти мимо, но потом поняла, что отсюда путь к терему как раз пролегает через лобное место. Переждать было всяко лучше, чем протискиваться сквозь толпу.

Я накинула капюшон мантии и как можно дальше потянула его вперед, чтобы меня никто не заметил. Быть княжной не так легко, как многие думают. Откуда-то сверху пронеслась капля и упала мне на руку. За ней — другая. Я задрала голову и посмотрела на небо. Тяжёлые серые облака нависли над крышей терема так низко, словно норовили придавить его к земле. Ветер гнал редкие жёлтые листья, и те кружились между людьми, цепляясь за сапоги и полы кафтанов, будто не желали умирать вместе с уходящей осенью. Справа меня пихал мальчик, который то и дело выпячивал голову, наблюдая за тем, что происходит впереди, с вытаращенными глазами.

Я до последнего не смотрела в сторону казни. Но любопытство взяло верх, когда толпа вдруг стихла. Перестала пересказывать друг другу подробности, гудя, словно комариный рой. Что заставило их всех так резко умолкнуть?

Сквозь вездесущие головы я кое-как разглядела помост. Старые доски потемнели от дождей и времени. Издали они казались почти чёрными. Я сощурилась при виде осужденного. И в голову тут же ударило короткое воспоминание.

"Все будет хорошо" — прошептала Прасковья напоследок, когда ее вели на смерть. А меня схватили и потащили прочь. Я брыкалась, но все было тщетно.

Меня пугали лица людей перед смертью. В последние мгновения они становились удивительно настоящими. С них спадало всё: гордость, ложь, притворство, злость. Оставался только страх.

Но не это заставило толпу стихнуть. Не потому люди крестились, переглядываясь друг с другом. Не потому перестали смеяться и галдеть. Я нахмурилась и подалась вперёд, чтобы разглядеть получше. Толпа расступалась. Не перед князем. Не перед дружиной. А...

Перед человеком в мешке. Он был почти вдвое выше всех вокруг. Его широченные плечи напоминали брёвна крепостных ворот. Странно, но первым делом я заметила не его рост. И не одежду. А то, как вел себя народ после его появления. Женщина, стоявшая возле помоста, поспешно отвела взгляд. Даже стражники словно становились осторожнее в его присутствии. И тогда я поняла. Это был он. Княжеский палач.

Он шёл неторопливо, и в этой неторопливости схоронилось что-то очень страшное. Казалось, тайна вот-вот вскроется, словно гнойник на теле прокажённого. На нём была длинная, тёмная мантия, почти сливавшаяся с пасмурным небом. Палач медленно поднялся на помост и одним ленивым движением скинул с себя мантию. Толпа, несмотря на то, что явно знала его, заохала и заахала, словно он предстал перед ними впервые. Внушительные мускулы рисовались на его огромном, мощном теле. Я ни у кого еще не видела таких мышц. Второе, что бросалось в глаза: кожа. Загорелая, покрытая мелкими ссадинами и грязью, словно он постоянно совершал тяжелую работу.

Обычно богатыри любят выставлять напоказ силу. Но этот человек не был богатырём из былин. Он не нуждался в подобных лаврах и доказательствах. Потому на нем остался черный мешок с прорезями для глаз. Он никогда не снимал его. Никому не дано было знать палача в лицо. Никто не видел его без мешка и не знал, кто он на самом деле. Никто, кроме моего отца, князя Строгана, и его приближенных.

Топор его был не похож на крестьянский и не походил на оружие ратника. Не для битвы его ковали — для последнего суда. Широкое железное лезвие, потемневшее от времени, словно впитало в себя холод многих зим, уходило плавной дугой к острию. На стали не было ни узоров, ни драгоценных насечек — только следы труда и лет, когда один удар решал чужую судьбу.

Рукоять была из тёмного дерева, гладкая от долгих лет в его ладони, без лишних украшений. Она казалась слишком простой для такого страшного оружия, но именно эта простота пугала сильнее всего: палачу не требовалось украшать то, что и без того говорило за него.

Я ожидала почувствовать отвращение. Но вместо этого ощутила любопытство. Неприятное. Почти болезненное. Словно смотрела на глубокую полынью во льду и понимала, что нельзя подходить ближе, однако всё равно не могла отвести глаз. Кожа покрылась мурашками, когда я вспомнила, как женщины шептались о нем на кухне. И замолкали, едва замечая чужие уши.

Я не могла больше смотреть на палача. К горлу стала подступать тошнота. Я сглотнула и дабы отвлечься, перевела взгляд на смертника. Конечно, это точно успокоит тебя, Зара.

Мужчина ещё недавно что-то кричал, вырывался из рук стражников, сыпал проклятиями направо и налево, но стоило ему поднять голову и увидеть палача, как слова застряли у него в горле. Все заметили, как сильно изменилось его лицо. Я увидела даже издалека. Страх пронзил его, словно нежданная стрела врага, решившего напасть ночью. Перед ним стоял тот, кто вот-вот задует свечу в его доме. Навечно.

Мужчина побледнел, попятился. А затем неожиданно рухнул на колени. Толпа засуетилась пуще прежнего, под помостом прокатился удивлённый шёпот.

— Нет... — донеслось до меня.

— Прошу, — его голос дрожал, — Помилуйте!

Но смотрел он не на священника. Не в толпу людей. А на одного лишь человека с тёмным мешком на голове. И больше всего меня поразило то, что палач даже не шелохнулся. Он стоял неподвижно. Как ледяное изваяние. Как огромный дуб посреди поля во время зимней бури. Ветер трепал его валявшуюся на помосте мантию, еще чуть-чуть и подхватит ее и унесет прочь. Но ему до этого не было дела. Листья кружились у его ног, над городом тяжело нависало серое небо, а он словно существовал отдельно от всего этого.

Тут вдруг из толпы выскочила женщина и громко завопила, упав перед палачом на колени.

— Смилуйся, добрый князь, — завыла она, ища глазами отца, а когда заметила, что тот на казнь не явился, тут же повернулась к народу — Люди добрые! Прошу, остановите это злодеяние.

Народ засуетился. Стражники поспешили схватить женщину. Она вырывалась, но те крепко держали ее за руки. Наверное, на них останутся синяки...

— Твой муж — вор! — раздался одинокий крик откуда-то из толпы. Больше никто не сказал ни слова. И тогда отчаявшаяся женщина обратилась к чудовищу в темном мешке.

Слезы градом хлынули из ее глаз.

— Прошу, не убивай его, палач! — молила она сквозь беспрерывное рыдание, — Пощади меня, пощади деток малых, не оставляй сиротами некому их кормить будет!

Но палач ничего не ответил. Он молча поднял топор.

С ледяным взглядом.

С холодным безразличием.

Движением, лишенным чувств.

Ледяным взмахом.

И опустил руку, отсекая осужденному голову.

Она отлетела, в зловещей тишине покатилась по помосту, словно гнилое яблоко, выброшенное и ненужное.

Несколько мгновений народ не двигался. Казалось, ветер стал холоднее, порывистее. Все стояли, как вкопанные, даже жена казнённого не шелохнулась.

Только палач медленно приблизился к валяющейся голове, наклонился, чтобы поднять. С прежним холодом и безразличием он положил ее в мешок и пошел прочь, так, будто ничего не произошло. Народ потоптался на месте какое-то время, перешептываясь и обсуждая случившееся между собой. Но вскоре люди начали расходиться восвояси.

Только женщина одиноко распласталась на помосте возле мертвого мужа. Так, будто умерла вместе с ним.

***

Я сидела возле окна и наблюдала, как за ним бушевал ледяной дождь. Он тихо стучал по кровле терема, по деревянным стенам, по узким слюдяным окнам, превращая весь двор в тёмное царство блеска и сырости. Голые ветви яблонь в саду покрылись прозрачной коркой льда и теперь казались выкованными из заморского стекла, которое у нас считалось воплощением нечистой силы.

Внезапно одна ветвь проломилась под тяжестью ледяного навеса. Я шумно выдохнула и сжала пальцами переносицу. Перед глазами до сих пор всплывало страшное зрелище.

Казнь. Взмах палача. Отсеченная голова. И женщина, плачущая над телом мужа.

Я подошла к бронзовому зеркалу, чтобы расчесать волосы и отвлечься от дурных воспоминаний. Взяла гребень, уселась поудобнее. В блестящем полотне отразились острые черты лица, точеные скулы, голубые, с желтыми вкраплениями, глаза и светло-русые волосы. Я была очень худенькой девушкой. Потому смастерить сарафан на меня было крайне трудно. Этот, желтый, как солнышко, с голубыми узорами, создали самые искусные мастерицы нашего княжества. Дополняли его украшения в виде кокошника с белыми бусами.

— Как поживает моя дочурка? — внезапно раздался голос отца за спиной.

— Батюшка! — громко обрадовалась я. Он заходил ко мне крайне редко, и я даже забеспокоилась, не пропустила ли мимо ушей, что сегодня был какой-то особенный день.

Вскочила, развернулась и поспешила к нему с распростертыми руками. Князь по-отечески засмеялся и ответил некрепкими объятиями.

— Представляешь, батюшка...

— Ты знаешь, почему я пришел к тебе? — перебил он меня, строго посмотрев в глаза.

Я знала этот взгляд. От него у меня все похолодело внутри, а по спине пробежала дрожь. Я поняла, что сегодня вовсе не было никакого праздника. Просто...

Он прознал про меня...

— Мои люди видели тебя в Холодном лесу.

С этими словами он вырвался из моих объятий и зло нахмурился.

Я виновато прикусила губу и хотела было начать извиняться, но отец не дал мне и слова вставить:

— Если ты снова нарушишь запрет, то никогда больше не покинешь стены терема.

— Но...

— Никаких но, Зара! — отец почти сорвался на крик.

Я могла бы рассказать ему о странных, танцующих деревьях, и о том, как там было красиво, но почему-то замолчала, понурив голову.

— Тебе нельзя появляться среди народа, — его голос чуть смягчился.

Я обреченно всхлипнула.

— Хорошо, батюшка...

И тут же вспомнила, что начала рассказывать про казнь и про бедную, несчастную женщину, лишившуюся мужа.

— Так вот... — продолжила я тише, неувереннее, — Батюшка, сегодня волею судьбы... То есть... Извини... Из-за того, что ослушалась тебя, мне довелось побывать на казни, — но вспоминая увиденное, вновь обрела былую резвость, — твой палач — настоящий изверг! Ну очень жестокий человек.

Я чуть не подавилась воздухом, пока в красках рассказывала ему о приключившемся с его женой и детьми горе.

— Она молила его, захлебываясь рыданиями. Но тот оказался таким бесчувственным! Таким холодным! Был бы ты там, ты бы ее выслушал, смягчил свое наказание. Пощадил бы юродивого.

Я была не в силах сдерживать порыв чувств. Одна слезинка все-таки просочилась сквозь мой правый глаз, как бы отчаянно я не пыталась запретить себе плакать перед отцом.

Пока я рассказывала, он уже оказался у двери.

— Ведь пощадил бы? — спросила я, чтобы убедиться наверняка, крикнув ему вслед.

— Конечно, Зара. Если бы ты не пошла туда, то не видела бы, как дохнет очередное отребье.

— Но... — я хотела было возразить, но отец остановил меня, настойчиво подняв вверх руку.

— Мне некогда. Много дел, родная. Сходи к матери, побеседуй с ней. Полегчает.

— Да, но я хотела попросить тебя отослать этой женщине еду! — быстро выкрикнула я.

В ответ раздался такой хохот, что я содрогнулась всем телом. Эхо покатилось по длинным переходам терема, будто сам терем смеялся вместе с отцом. От этого звука у меня болезненно заныло в груди, словно сердце пыталось сжаться до размеров горошины, лишь бы не слышать его.

— Но... — тихо прошептала я, когда тот уже шел снаружи.

Он уже не слышал, наверное...

Я вздохнула и послушно побрела к матери, опустив голову. Оказавшись снаружи, в узком коридоре терема, я повернула налево, к покоям княгини Устиньи. Но остановилась, когда в голову вдруг ударила дельная мысль.

Что если я сама найду эту женщину и ее детей, и помогу им?

Мне захотелось добыть для них немного теплой одежды и еды, чтобы дети не питались одними лишь остатками хлеба. Черствого, как тот бездушный палач.

С этими мыслями я вернулась в свои покои, надела свою мантию и направилась исполнить свою волю.

Лишь позже я поняла, что для этого мне снова придется нарушить все правила и спуститься в запретную часть терема.

Княжеские дочери не ходят по хозяйственным дворам после захода солнца. Тем более в такую погоду. Отец уже сказал, что запрет меня в тереме навсегда, если я снова его ослушаюсь.

Жизнь тебя ничему не учит, Зара?

Но я знала, что женщины с кухни могут доложить отцу о том, что я своевольничаю, а в нижней части крепости находится кладовая, где хранились не только съестные припасы для бедняков, но и одежда. Иногда отец велел выдавать им муку, сушёную рыбу и тряпки, чтобы избежать бунтов и лишних разговоров. Я хотела передать той женщине что-нибудь.

Хотя бы на зиму. Хотя бы детям. Это глупо. Этого недостаточно. Но ничего другого я сделать не могу. И если сейчас не пойду туда, то не прощу себе. Никогда!

Ледяной дождь барабанил по крыше переходов. Пламя свечи вздрагивало на каждом повороте. Толстые брёвна стен впитывали свет, узкие оконца почти не пропускали его внутрь, а сейчас, коридоры и вовсе напоминали длинные тёмные кишки какого-то огромного зверя. Однако, к моему счастью, они были почти пусты. Лишь изредка навстречу попадались слуги. Но я все равно то и дело оглядывалась по сторонам.

Я уже собиралась свернуть к лестнице, ведущей вниз, когда впереди послышались шаги. Медленные. Тяжёлые.

Я замерла посреди коридора и прислушалась. Шаги приближались, и они точно принадлежали кому-то очень грузному и отнюдь не безобидному.

Я замешкалась, забегала глазами по коридору в попытках найти убежище. Справа стояли большие дубовые сундуки, накрытые грубой холстиной. Между ними и стеной оставалось немного места. Недолго думая, я проскользнула туда и прижалась спиной к холодному дереву.

Сердце колотилось так громко, что мне казалось, будто его могут услышать на другом конце коридора.

Шаги становились всё ближе. Я сама не понимала, отчего вдруг испугалась. Ведь я была княжной. Находилась в собственном доме. Мне нечего было бояться. И всё же отчего-то страх медленно поднимался внутри и рос, и рос...

За окном ударил ветер или сбившаяся с пути птица. Я вздрогнула.

Где-то наверху скрипнули балки. Шаги приблизились ещё. А потом остановились. Совсем рядом. Я задержала дыхание.

Ничего не происходило. Тишина становилась всё тяжелее. Настолько тяжёлой, что я уже начала сомневаться, действительно ли слышала кого-то.

Может быть, человек просто прошёл мимо? Может быть, мне померещилось?

Я осторожно подалась вперёд и выглянула из своего укрытия.

Коридор был пуст. У меня вырвался облегчённый выдох.

Глупая. Испугалась неизвестно чего.

Я уже собиралась выйти из-за сундуков, когда за спиной вдруг раздался низкий мужской голос:

— Странное место для прогулок вы выбрали.

Внутри меня всё оборвалось. Я резко обернулась.

Он стоял всего в нескольких шагах.

Палач.

Так близко, что я не понимала, как могла не услышать его приближения.

Высокий.

Невероятно высокий.

Он показался мне еще выше, чем на казни.

Широкоплечий настолько, что тёмный коридор рядом с ним казался тесным.

Лицо его по-прежнему скрывал чёрный мешок с прорезями для глаз.

— Разве княжне подобает находиться здесь одной, да еще и после захода солнца?

На мгновение мне показалось, будто ледяной дождь вошёл вместе с ним под крышу терема. Словно я укрывалась от бури и вдруг обнаружила, что стою в самом её сердце.

Глава 2

«Кровь на снегу заметна каждому.

Кровь на совести — почти никому.»

Напуганная до чертиков, я стояла, наблюдая, как он медленно закатывает рукава. Будто собирается казнить меня. Я с опаской заглянула в его глаза.

Они казались черными.

Нет, не казались.

Они были черными.

Взгляд устремился куда-то ниже моего подбородка.

— Мне нужно пройти, — насилу выдавила я.

И сделала шаг в сторону, намереваясь обойти его, но он не сдвинулся. Словно был уверен, что я остановлюсь перед ним.

И я действительно остановилась.

Сердце неприятно ударило в груди.

— Я уже сказал, — твердо произнес он, — Вам не подобает здесь находиться. Возвращайтесь в свои покои.

— Я здесь княжна, — выдавила я, возненавидев себя за предательскую дрожь в голосе, — я раздаю приказы.

Страх перерос в злость и негодование.

Да как он смеет так со мной разговаривать?

Но сколько бы я ни хорохорилась, он не собирался пропускать меня вниз.

— Это возмутительно! Я позову батюшку и... и... — я вдруг поняла, что не смогу пожаловаться ему, ведь сама нарушила все правила. И он обязательно накажет меня, если узнает. По меньшей мере, запрет меня в тереме и приставит ко мне тучу дружинников, чтобы те охраняли и наблюдали каждый мой шаг. Обида хлестала через край, и я была уверена, что стою вся пунцовая от ярости.

— Ваши щеки зарделись алым. Оттого ли, что предстал перед Вами в таком виде, - он указал пальцем на свой полностью оголенный верх, полностью усеянный мускулами, словно холмами, и в этот миг я уже не сомневалась, что меня было не отличить от спелого помидора.

Противным было то, что я не видела его лица и не понимала, смеется ли он надо мной.

— Ничуть, — ответила я и со всей злостью топнула ножкой.

Осознав, что мне до него не достучаться, я развернулась и хотела было уйти, но...

— Сегодня на площади, — вырвалось у меня прежде, чем я поняла, что не стоило продолжать разговаривать с этим грубияном, — Та женщина.

Я снова повернулась к нему и вдругорядь заглянула в глаза. Он все время смотрел не в лицо, а только на мою шею. И от этого становилось так жутко и так тошно, что я то и дело потирала шею рукой, как будто она могла как-то защитить.

— Тебе не было жаль ее? — я знала, что пожалею об этом разговоре. Уже пожалела.

— Её муж был осуждён, — холодно ответил он.

— Он умолял, — настаивала я.

— Все умоляют.

Простые, невозмутимо сказанные слова ударили глухо, точно топор по колоде. Дыхание спёрло, по коже побежали мурашки, будто за окном кружил уже не ветер, а сама смерть, примеряясь, кого забрать следом.

— Ты не ответил ей, — сказала я тихо. — Ты даже не...

Я не договорила. Потому что вдруг поняла: я сама не знаю, что именно он не сделал.

— Вам не нужно думать об этом, княжна.

Он говорил так, будто имел право решать, о чём мне думать.

Гнев взыграл во мне черной бурей. Разум померк, в груди все сжалось.

Я резко подняла голову — и в этом порыве слились страх, ярость и отчаяние.

— Это мое княжество. И мои люди. Я сама решаю, думать мне о них или нет…

Мои слова прозвучали увереннее, чем я себя чувствовала. И на мгновение мне показалось, что он отступит.

Но он не отступил. Я заметила — впервые ясно — как близко он стоял.

Слишком близко для разговора с княжной.

Страх вцепился в горло крепкой хваткой. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как по спине ползет ледяная дрожь.

Мне показалось, будто его глаза, жадно стремящиеся к моей шее, на мгновение обрели руки. Они тянулись, тянулись и почти сомкнулись у меня на горле.

Я едва заметно прикусила внутреннюю сторону щеки — острая, короткая боль прорезала туман ужаса, возвращая меня в этот темный коридор, к скрипу половиц, к запаху сырого камня. Пальцы на миг вцепились в ткань рукава и разжались не скрывая дрожь.

Не трусь, Зара, он тебя не тронет. Не тронет ведь?

Не в силах больше смотреть на него, я отвела взгляд первой.

Повернула голову в сторону.

Это было поражение.

Я проиграла.

— Больше не пытайтесь пройти вниз, — сказал он вдруг, — никогда.

Я снова взглянула на него.

Его глаза все еще душили меня.

— Это приказ? — ухмыляясь, спросила я.

Мгновение он молчал, а затем коротко ответил:

— Предупреждение.

И наконец сделал шаг в сторону.

Вот и все, путь свободен!

Вот он, проход — иди вперед. Чего ты медлишь, Зара?

Но я стояла как вкопанная. Не сдвинулась с места даже после того, как он прошел мимо меня, рассекая воздух и оставляя после себя запах железа и крови, въевшейся в одежду.

Так, словно ветер подул на меня прямо с места, где только что казнили человека. Не знаю, то ли, но что-то заставило меня послушать его и повернуть обратно, в сторону своих покоев. Неужели то была трусость?

Ну ничего. Если он думает, что я так просто сдамся, то он ошибается.

С раздражением я тряхнула головой, коса отлетела за спину, и я побрела наверх. Вернувшись в свои покои, я расчесала волосы и приготовилась ко сну. Улеглась в постель и проворочалась там полночи.

Я была не в силах остановить поток мыслей.

Зачем я вообще разговаривала с этим заносчивым палачом? Он же убийца. Жестокий и хладнокровный. Он недостоен того, чтобы я вообще ему что-либо отвечала!

К рассвету злость не утихла. Я встала. Несколько часов бесцельно бродила по комнате, пыталась читать, наблюдала, как ветви за окном ломаются и падают от ледяного навеса. Но в голове вновь и вновь возникала женщина. И палач.

На утро я все же решилась пробраться на кухню. Там не было теплой одежды и большого количества муки на зиму в свободном распоряжении. Однако я могла бы достать хотя бы часть того, что было задумано.

Это меньшее из зол.

Кухарка недоумённо взглянула на меня, когда я набрала еды со стола. Я прижала палец к губам и сложила ладони в безмолвной просьбе.

— Только батюшке ни слова, — прошептала я.

Она покачала головой, но всё же отвернулась, делая вид, что ничего не заметила. А я, накинув мантию, отправилась искать жену казненного.

Мне запрещали ходить среди простого люда. Потому гуляла я всегда подле двора, неподалеку от терема.