Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1

— Ну, так расскажи, как ты молоденьких девочек в притон за шоколадки заманивал?Еще удар и еще!.. Я как уж изворачиваюсь на зафиксированных руках. Порой не могу рассчитать резкость — такая сильная боль, и выкручиваю до вывиха руку.

Киваю.Я верчу головой. — Чего? Снова верчу. — Не знаешь, про что я?

— Странно тебе, дорогуша, что так ласково тебя называю? — Тьфу ты, психолог доморощенный. — Может, мне искренне жаль тебя. Может такое быть? Не справиться тебе с этой страшной страстью. Пересиливает она тебя.— Продолжаем. У меня полно, Алёшенька, сил. Первый раз меня по имени называют. К чему это?

— А это тебе наказание! Что ж ты думал, когда трогал этих девочек?!Удар по пяткам так, что я задыхаюсь от боли.

Еще удар. Полотенце как пенопласт скрипит по сухим губам, режет высохший язык. А-а-а! Еще удар! Соблюдает, тварь, какую-то четкую периодичность ударов — я не привыкаю к боли, она каждый раз внезапна.

— Так что там по притону? А?

— Ни в чем таком... — я не успеваю договорить.Я пытаюсь что-то сказать, он снимает полотенце. — Я не знаю ни о каком борделе! Это враньё! Я не участвовал в таком! — неслушающимся языком говорю я. — А в чем участвовал?

— Ну, понял, Лёша, понял тебя, — он сделал жест рукой, мне вновь зажали рот и, накинувшись втроем, перевернули меня на спину.

Что они придумали, твари?! Улыбаются. Хрен с ними — так, честно говоря, легче: когда видишь их удары, хоть немного группируешься. Они привязывают руки к шконке, один садится на ноги. У того, которого этот Макс называет Зверь, непропорционально большая голова и отсутствующий, страшно-ледяной взгляд. Я выгибаюсь, потому что не могу согнуться, чтобы спрятаться от следующего удара.

Удар по яйцам, кроме болевых ощущений, страшен психологически. Яд, без эмоций. Макс похлопывает по руке арматурой и, размахнувшись, глядя мне в глаза, бьет плашмя. Живот втекает в позвоночник.

В соединении с механизмами — знания анатомии, представления о психологии. Я не оговорился, именно «представлениями», потому что если бы это было «знанием» — эффект был бы сильным и полным. А так — я понимал, что они делают, чем это продиктовано, даже в таких мелочах, как накинутая на лицо простынь. И этим я был сильнее их. Но ощущение боли, в отличие от психологических реакций, я отключить не мог и мучился нестерпимо.

— Не хочешь, значит, рассказывать про Сенную?! Хорошо! Ты думаешь, нам только это известно?!

Снова зашевелилось: страх, почему-то чувство возможной вины. Может, чаще всего жертвы от пыток соглашаются оклеветать себя из чувства вины? Рефлекторно роюсь в памяти — что же я такого сделал? И тут же откидываю эту мысль: бред! Не поддавайся!

Отвязывают молча мне руки (я пытаюсь сопротивляться), и втроем укладывают меня на живот. Что, суки, вы еще придумали?

— На Московском вокзале бродяжек за сладости насиловал? А?! Тебя спрашиваю, тварь?!

Фантазия руководителей не знала границ. На меня хотели повесить все самые грязные «висяки» района.

— Так вот сейчас! — удар плашмя по заднице, по всей видимости, той же арматуриной. — Эту палочку натру перцем и… — он оттянул пояс штанов, — и вставлю тебе в задницу. Ты даже не представляешь, как горячо тебе будет. Во-первых, твоя девственная попка порвется от неё, а во-вторых, перец по свежей ране усилит впечатления. Ну?! Будем говорить?!

— Надень снова. Не понимает, блядина!Я замычал. — Сними полотенце, — скомандовал Макс одному из своих опричников. — Парни! Поверьте! — я вкладывал в интонацию максимум искренности. — Не моё это, не моё!

— Перцем! Пойми, перцем натру и засуну тебе! У меня «добряк» на такие вещи есть! Всю жопу тебе разворочу!И сильно, правда сквозь штаны, торцом надавил в задний проход.

Упоминание про «добряк» меня напрягло. Это значит — он согласовывает свои действия с ментами. Я живо представил, как «по-сухому» ребристая арматура, натертая перцем... Мне даже сложно это вообразить. И унижение, и страшная боль, когда на разорванную кишку попадает перец. Однажды мне в лицо распылили перцовый баллончик — я мучился несколько часов. А здесь... Не снимая штанов, он с силой давил и пробивал в задницу арматуриной, периодически ударяя по пяткам.

— Незадолго до тебя здоровяк был. Так его, блядь, за два часа раскололи. Ты откуда ж крепкий такой? Держишься! Молодец, но недолго осталось!Я потерял счет времени. Оно для меня поделилось на промежутки ожидания ударов и отрывочных ругательств.

Я понимал: всё продолжается больше четырех часов, и что-то мне подсказывало — близко к завершению. Цель не достигается. Смысла продолжать нет, спать хочется, да и они тоже устали. Старый всё чаще спрашивает: «Ну, че, заговорил?» — нервничает. Ему тоже не заснуть из-за этих развлечений. И вот — бинго!

Макс с арматуриной уходит к себе, прячет её и переодевается. Меня отвязывают, и Зверь убирает за мной: простыня, полотенце и матрас — всё в моих вытекающих во время пыток слюнях. Я даже не представлял, сколько их может выделиться.— Ладно, на сегодня отдыхай. Продолжим завтра.

Еле встаю со шконки. Передвигаться могу только на носках. Пятки болят: если наступаешь на них, боль распространяется по всему телу, как свежий удар. Макс дает задание одному из парней не спать и следить за мной. Осмелев и умывшись, я прошу закурить. Мне дают пару сигарет, и я с наслаждением, почти высунувшись в «решку» (они же спортсмены — не курят, дым не переносят, для меня исключение), курю одну за одной. Немного успокаиваюсь.

Минут пять безостановочно пью из-под крана. Страшный сушняк, курево еще усугубило. У дверей кладу матрас и, скатав его, пытаюсь поспать. Но ни в каком положении я не могу расслабиться. Болит голова и всё тело: по отдельности каждый член и всё в общем. Ноги не вытянуть, не согнуть. Стоять надзиратель мне не дает. Приходится сидеть, и порой от усталости я вырубаюсь. Правда, от боли я просыпаюсь и вновь вижу Цербера, сидящего напротив и наблюдающего за мной.

Они боятся, чтобы я где-нибудь не раздобыл «мойку» и не повскрывал их. Да у меня и сил-то нет ничего сделать. Спите спокойно, уроды!

В полудремотном состоянии я дожил до утра. Где-то в полвосьмого они начали просыпаться, мыться. Проходя мимо меня — оценивали. Я думал: вдруг не получится уйти от них? Менты обратно запихнут или эти затянут, а ментам наплевать будет! Черт! Эти мысли убивали меня! Трясло, и страшно болела голова.

Я кивнул, обрадовавшись: они не хотят, чтобы я оставался.— Откроется дверь, берешь свои вещи и ломишься нахуй отсюда, — громко и со злостью сказал мне Макс.

— Еще раз увижу, пидор, убью!— Что ты зашел сюда, олень?! — полусочувственно, полупрезрительно, проходя мимо, уронил старый Вова. Я вздохнул про себя. Они ничего не добились. Всё закончено. Черт! Резкий удар неожиданно в челюсть. Не выдержал Макс, потянуло размяться с утра.

Как ты злишься-то на меня! Злорадство немного подстегнуло меня. Наконец подошла проверка, и открылась дверь.

Я вышел первым, волоча за собой матрас, не в силах поднять его. Стоящий в группе проверяющих начальник оперотдела не смотрит вообще в мою сторону. Хотя конфликтные ситуации, подобные этой, когда человек отказывается сидеть в определенной камере, — в его компетенции, и он должен сразу обратить на это внимание. Психую из-за этого: я вроде как невидимка, все демонстрируют, что на меня насрать. Нет, не невидимка — отброс!

Сейчас я, конечно, понимаю: всё это планировалось, и стопроцентно по телефону (а у них он был) скинули инфу о моих действиях. Мои мучители проверяются и заходят, не глядя в мою сторону, обратно. Корпусная показывает мне: отойди в конец галёры. По всей видимости, менты проверяют все хаты на галерее и только потом займутся мной.

Отойдя в начало галёры, я стою как на арене под софитами перед злой и требовательной публикой, меняющейся через минуту. Каждые новые «зрители» с любопытством вглядываются в меня: кто-то ухмыляется, кто-то пытается понять, где мы виделись, кто-то, скорчив максимальное презрение, выплевывает в меня всю свою злость за годы заключения. Концентрат дерьма. И я — один из ингредиентов.

В таких ситуациях, думаю, можно не рассуждать: сдаешь ты зэков или нет.Наконец эта пытка закончена, проверили последнюю хату. Медленно опер подходит ко мне, разглядывает. — Опусти воротник, — просит он. На шее по всей окружности кровоподтеки и огромные ссадины. — Ну, это ерунда, царапина. — Царапина?!! — вскидываюсь я.

— Да меня всю ночь душили, я глотать не могу! — негромко, но внятно отвечаю я.

— Так... — он выглядит очень интеллигентно и умиротворяюще. Профессионал, сука! — А в 150-й было нормально?Опер смотрит в сторону, словно там находится что-то архиважное и он помимо своей воли вынужден туда смотреть. Пауза. Кивает, поворачивая голову ко мне.

Я покачал головой.Я вопросительно смотрю на него. — Ну, там не били, ничего такого?

Опер разворачивается, и все за ним переходят на другую галёру. Корпусная запирает меня в «стакан» и присоединяется к ним. Значит, меня вернут обратно?! Ладно, там хоть отдохну и чаю попью. Я стою в «стакане» и жду конца проверки. Наконец обход завершен, меня подводят к камере. Открывают. Никто даже не поднимает головы — все спят.

Я тихонько кладу матрас под вешалкой, потому что на свою шконку закидывать его неудобно: внизу спят, и я не хочу никому мешать. У меня всё болит, и мне совсем отвратительно. Сажусь на матрас, облокачиваюсь на стенку и закрываю глаза. Ничего себе проверку мне устроили... В тишине спящей хаты я расслабляюсь и засыпаю.

— Ты голос-то не повышай. Спокойно расскажи, как всё было.Вздрагиваю от удара по ноге. Это проснулся Вито, за ним поднимаются остальные. — Че здесь сидишь? — Не хотел залезать наверх будить нижних, — максимально дружелюбно отвечаю. Меня трясёт от любого повышенного тона. Постарайтесь меня не замечать! Пожалуйста! — Где ты был? — с презрением спрашивает Вито. — В 89-й. — И че там? — Ничего. Убивали всю ночь. Кололи. — А ты? — Да не в чем колоться. Не знаю, что им надо было!

— Да ты че орешь-то?Начиная с момента захода в хату, я рассказал про вчерашний вечер и ночь. — Сознание не терял? — спросил Вито, намекая на то, что я могу чего-то не помнить, а меня в это время могли зашкварить. — Не, сознание не терял.

— Ну и дальше?! — он присел на корточки передо мной.Я, кстати, совсем негромко отвечал, но это было неважно.

У меня надулся сухой твердый комок в горле. Я понял: отдохнуть не получится. Руки мигом стали мокрыми и скользили по штанам; я приподнял их, чтобы они высохли.

— Ты че руками тут машешь?!! — привлекая внимание остальных, заорал Вито.

Я судорожно замотал головой: мол, ничего такого даже не думал. Говорить было трудно. Сокамерники повернулись на голос Вито.

— Что ты сказал?! — продолжал он.

— Ну! — обернулся Вито. — Совсем охуел! Гнида!Живот мой сжался и поднялся к груди. — Буровит насильник?! — спросил кто-то.

— Что?! Еще и уворачиваешься?! — возмутился Вито, словно это было запрещено.Началось! Слева полетела рука, и я, из-за его жирной неуклюжести, успел увернуться.

Второй удар я уже пропустил, и он послужил сигналом к взрыву в хате. Закричали и застучали руками о шконки, словно они сидели в амфитеатре, а на арене умирал гладиатор. Но Витины оплеухи оказались легкой разминкой перед бенефисом другого персонажа. Я сидел на полу спиной к дальняку. Сзади вырос двухметровый, худой, жилистый блондин с мертвыми глазами: Беляк. В хате он жил обособленно, ни с кем практически не общался, но в дележе героина был первым. Читал и с расстановкой рассказывал о прочитанном — естественно, после укола. Так он рекламировал мне интересную книгу под названием «Преступление и наказание». Помимо высокого интеллекта, он еще был на постоянной связи с операми, что в глазах остальной шелупони делало из него непререкаемого авторитета.

— Ублюдок! У меня дети тоже! А ты насилуешь их! — заорал он и, подняв ногу, с размаху пяткой ударил меня в живот.Вот этот персонаж обошел меня и стоял сзади Вито. От его присутствия я сжался совсем и приготовился к худшему.

— Да таких, как ты, убивать, гадина, надо! — он накачивал себя, я это прекрасно видел. Никаких детей у него не было никогда, и ему было абсолютно насрать на меня. Прицелившись, он четко правой ногой ударил меня по ноге, попав в то место, которое Зверь профессионально отбивал ночью. Меня парализовало ниже пояса от боли. С кряхтением я завалился на бок и схватился за ногу.Не ожидая такого удара, я не успел сгруппироваться. Пятка четко вошла в солнечное сплетение, я задохнулся.

Увидев такой эффект, Беляк начал колотить ногой в больное место быстро и с ожесточением. Я задыхался и от ударов уже не мог уворачиваться. Вито отошел и с улыбкой наблюдал со стороны. Остальные в хате побросали свои дела и следили за спектаклем. Устав колотить правой, Беляк прицелился левой и со всей силы влепил мне по второй ноге. Свежая, здоровая конечность заболела резче и сильнее. Я перевернулся на другой бок, прикрываясь и стараясь восстановить дыхание.

Еще раз пробив в правую ногу, мучитель нагнулся и молча пристально посмотрел на меня. Не знаю, что он хотел выразить своим взглядом, но, кроме полного отсутствия интеллекта и степени дебилизма, я ничего в нем не увидел. И словно в наказание за эти мысли голова моя резко откинулась назад, треснув о стенку. Затылку стало тепло, я почувствовал, как кровь льется за шиворот.

Увидев кровь, он озверел и начал беспорядочно месить меня ногами, вбивая в пол. Я лишь охал и чуть-чуть подвывал. Я хотел умереть. Почему те не задушили меня еще ночью?.. Наконец он выдохся и, помыв руки, спокойно сел на шконку.

— Нет, сука, как дьявол!!! Пи-пи-пи чего-то там изображает! — спокойно подытожил он. — Убери за собой, животное! — сказал он про размазанную по линолеуму и стене кровь.

На полусогнутых от боли ногах я пошел за тряпкой. Неслушающимися руками стал затирать стену и мыть пол. За спиной началось обсуждение, как лучше вообще таких, как я, заставить говорить. Стараясь не поднимать глаз, чтобы не вызвать очередную вспышку ожесточения, я мыл и тер.

Я вновь кивнул.— Иди сюда! — позвал Беляк. Я послушно подошел — от моего самолюбия уже мало что осталось. — Сейчас я пойду к оперу и скажу: ты готов на признанку, — Он посмотрел на меня. — Понял меня? Я кивнул. — Ты пойдешь и подпишешь всё, что он скажет. Понял?

«Иди куда угодно, — думал я про себя. — Мне главное вырваться отсюда, а там разберемся».

Беляк подошел к кормушке, подозвал корпусного, что-то сказал ему. Тот открыл дверь, и Беляк вышел. Вернувшись через десять минут, он кивнул мне с порога на дверь. Я еле-еле встал с матраса, на который пять минут назад опустился, и, согнувшись, как глубокий больной старик, вышел. Корпусный безучастно скользнул по мне глазами (его не касался мой вид, это дело оперов) и повел налево, в оперчасть.

За дверью был небольшой коридор с маленьким глухим «стаканом» в начале и двумя парами дверей кабинетов. Подойдя к одной из них, корпусной постучался и немного подобострастно спросил разрешения. Ответ. И, проведя меня внутрь, он ушел. Посередине кабинета стоял карликовый опер ростом около метра шестидесяти, и деловито меня осматривал. Он был молод и хорошо упитан.

— Не ожидал я такого расклада, — задумчиво продолжил опер. — Перестарались ребята, походу. Я не просил так тебя метелить.— Садись, — показал он на стул. Я опустился с облегчением — дико болели пятки.

— А по притону на Сенной? — протяжно подталкивал опер.У меня немного отлегло: значит, можно пользоваться своим состоянием. — Ладно. Ну, что там с признанием? — Давайте, подпишу признание по делу, — мне было уже всё равно, да и я рассчитывал: откажусь от них на суде.

— То есть ты поджидал эту маленькую девочку, зашел за ней в парадную, схватил, стал раздевать... Хотел, чтобы она в свой детский ротик взяла...Понятно теперь! Всё по наводке оперчасти. — Не-не! Ни Московский вокзал, ни притон на Сенной я не возьму! — мне почему-то стало наплевать: будут меня еще пытать или нет. По крайней мере, я не собирался любыми путями избегать пыток. — А что возьмешь? — медленно и спокойно прогуливаясь по кабинету, спросил Азаров (так, узнал я впоследствии, звали организатора моих пыток). — Сто тридцать пятую свою.

— И всё?Меня заколотило, и я перебил его: — Нет! Это категорически нет. Вкратце, как в обвинении: «Зашел за девочкой, схватил... она закричала, я побежал».

— Ладно. Иди пока в «стакан».Я кивнул.

Я вышел из кабинета и забрался в темный тесный «стакан». Азаров закрыл дверь. Внутри были одеяла, и я, зарывшись в них, задремал. Прошло около часа, дверь открылась.

— Вещи его соберите.— Пошли, — сказал опер и, выведя меня на галёру, подвел к сто пятидесятой. Я отпрянул, показывая, что не пойду туда. Азаров равнодушно посмотрел на меня и, открыв хату своим ключом, скомандовал:

Я вздохнул с облегчением: меня не собирались там оставлять. Вынесли матрас, пакет и тапки. На галёре Азаров передал меня другому оперу, и тот повел на четвертый этаж. Что ждало меня сейчас?.. В контексте произошедшего невозможно представить, но казалось, что пытки не повторятся. Новый опер внешне показался более располагающим, и когда он открыл дверь камеры, я зашел туда, особо не волнуясь.

Двенадцатиместка со срезанным третьим ярусом. Помещение выглядело странно пустым. На шконках в беспорядке белье, в углу несколько каких-то пакетов, на столе скучали две кружки. На меня равнодушно воззрились трое зэков. Четвертый лежал на шконке и, судя по виду, к первым трем отношения не имел. Дверь закрылась, и один из них — со свирепой и круглой башкой — подошел ко мне.

— Падай вон, на соседнюю с Борей, — показал он на шконку второго яруса. — Ложись, отдыхай.— Здорово, — мгновенно я понял по голосу и бе глазам, где зрачок был с точку в конце предложения, что собеседник упорот в говно. За ним стояли высокий молодой парень с располагающим лицом и непонятного возраста таджик, также еле стоявшие на «приходе». — Я — Лёха Бешеный. — Здорово, — ответил я, кивнув уважительно на погоняло.

Завершив мой беглый осмотр, Лёха кинул это и повернулся к корешам. Я расправился трясущимися, неслушающимися руками и лег. Заснуть, конечно, я не мог, но с наслаждением вытянулся и расслабился. Закрыв глаза, я невольно прислушивался к разговору новых соседей, однако ничего пугающего или опасного для себя не услышал. Они обсуждали завтрашнюю «делюгу» по затягиванию героина. Хорошо — у меня долгий перерыв, и эта проблема меня не волнует.

Боря же, мой сосед, исходил на говно.

Его кумарило. Он пытался присоединиться к организаторам с целью совместного употребления: пропихивал парням, что может достать денег, только возьмите в долю, трясся и психовал. Наконец ему дали телефон, и он набрал маму. Более омерзительного, наглого разговора с матерью я еще не слышал. Он не просил, не умолял, а требовал, настаивал. Мама должна была принести деньги, очень ему нужные (не заморачивался даже придумать красивую причину), по определенному адресу.

Мама, видимо, небогатая женщина, успокаивала его и извинялась — она не могла сейчас ничего передать: зарплата только через неделю, а всё ушло на прошлую передачу ему же, родному. Это сына нимало не волновало, и он, разве что не матом, орал на мать с требованием денег. Кончилось тем, что он повесил трубку и долго возмущался маминой непонятливостью. Трубку у него забрали и больше не давали, послушав эту беспонтовую получасовую разводку. Он еще пару раз рвался позвонить, видимо, придумав «сногсшибательный» ход: мол, мама поведется и даст денег. Но внимания он был лишен.

— Боря, залезь к себе и отдыхай, — свирепо сказал ему Бешеный, устав от его прыганья.

Я же потихоньку ворочался с закрытыми глазами, успокаивая ноющее тело. Под вечер они достали утренние остатки и по очереди догнались. Разве что не на коленях Боря умолял слить ему пару точек. Парни игнорировали. В расстройстве Боря улегся на шконку. Поставившись, ребята стали готовить, и я с удивлением обратил внимание: они достали пять шлёнок. Значит, гнобить меня здесь не будут. Хоть на том спасибо.

— Пойдем-пойдем, — нетерпеливо сказал корпусной, смотря куда-то вбок, на галёру.Звук открывающейся хаты заставил неприятно вздрогнуть. Психоза добавили слова: — Б…н. Пошли. Соскочив со шконки, потерянным голосом я спросил: «Куда?»

И я понял: здесь бесполезно что-то просить. Брюнетка повернула меня спиной и долго оглядывала задницу. Как я потом понял — она искала следы сексуального насилия. Мне сказали одеться и совершенно цинично выдали на прощание таблетку анальгина.Моим соседям было совершенно наплевать, кого и куда уводят: у них был «приход золушки». Корпусной повел меня на третий этаж. Пройдя галёру до конца, мы подошли к соседней от оперов двери. За ней я уже облегченно вздохнул. Это был медпункт. Там сидели две пожилые медсестры и молодая высокая брюнетка, майор — видимо, начальник санчасти. Меня раздели, заставив снять даже трусы. Тут я решил на всякий случай пожаловаться — может, подлечат. — Меня по яйцам били трубой!.. Я не договорил. — Ну, что ж делать! Статья такая — правильно били! — резюмировала пожилая медсестра.

— Понятно. Садись есть.В хате Лёха через плечо спросил: — Куда водили? — В санчасть! Смотрели, не отъебали ли меня! — со злостью ответил я. — Ну и как? — весело спросил брюнет. — Что? — Отъебали? — так же весело, с подколом, спросил он. — Нет, конечно. Били по штанам железным прутом, пятки отбили, печень, ну и так...

Горячее пюре, сваренные колбаски и салат из овощей с трудом проходили через разбитое горло, но вкус успокаивал и нежно обволакивал желудок. Я с удовольствием поел. Выпили горячего сладкого чая, и стало повеселее. Стало спокойнее, даже немного захотелось спать. Поблагодарив парней и помыв шлёмку, я залез на шконку и уснул.

Проснулся на проверку. Не соображая, где я, автоматически вышел, зашел и снова завалился. Организм устал от двухдневной нервотрепки. Парни поставились еще раз и стали координировать завтрашнюю передачу. До меня им не было никакого дела. Я поискал внутри желание вмазаться — всё-таки торчал... но ничего не было. Абсолютно наплевать. Я вырубился до утра.

Проснулся от крика Бешеного.

— Юля! Я тебе еще раз говорю: встречаешься с Геной, берешь у него деньги, покупаешь говно и на остаток делаешь передачу! Что непонятно-то?! Юля, очнись, семь утра уже! (Юля отвечает). — Да ты гонишь! По пути поешь! Возьмешь денег — купишь шаверму себе. Что? Долго ты мыться будешь?!

— Да. А передачу уже сделает Лена. (Юля что-то верещала). Хорошо-хорошо. Полчаса. Мойся, одевайся и поезжай.Брюнет тронул Бешеного за плечо. — Да пусть помоется, — вполголоса сказал он. — Гена и так охренеет, когда чудовище это увидит. Бешеный посмотрел на него.

— Дай бог! — влез Мустафа, так звали третьего, таджика, аккумулирующего все связи по героину.Со злостью он повесил трубку. — Она уже, сука, упоротая, порассуждать её тянет... Советует она мне чего-то! Долбануться можно! — А она не проторчит всё? — с недоверием спросил брюнет. — Нет, Серега, это сто процентов. Она хоть и наркотка, но не мразь. Уже сколько раз выручала.

— Во! — воскликнул Серега. — Пока чифирнем.Я не спеша встал, умылся, привел более-менее себя в порядок и попросил у парней чая завариться.

Заварили пять коробков на зэчку хорошего мелкого листа. Разлили по кружкам, чтобы не гонять туда-сюда. Мне выделили конфету... Я был счастлив. Горький чифир взбодрил и немного поднял настроение. Приехала каша, и все порции мы с Борей забрали себе. Обожравшись, я еле выполз на проверку и вновь завалился спать, краем глаза прикалываясь по движухе.

— Да не было никогда такого! Никогда она не кидала! — орал Бешеный, видимо, предчувствуя кумары — в последний раз они вмазались ночью, и прошло уже больше восьми часов.К восьми часам парни скрестили Юлю с Геной. Деньги были у неё. Теперь настала очередь Мустафы. Он очень быстро с кем-то поговорил и сказал, куда надо ей передать. До героина Юля добралась еще быстрее и... покинула частоты передачи сигнала мобильного телефона. Бешеный орал на трубку: — Блядь! Чтобы я хоть раз с тобой связался! — Я же говорил тебе, — укоризненно сокрушался Серега.

— Я ей устрою нахлобучку! — орал Бешеный. — Сейчас позвоню Тёме, он её по запчастям разберет! Пизда ебаная! — психовал Лёха, одновременно набирая подруг, и вдруг подпрыгнул: — Есть!Один Мустафа был невозмутим и хладнокровен. Правда, это могла быть особенность национального темперамента, но он успокаивал друзей: — Подождите. Может, у нее нахлобучка какая-то?

— Юля, блядь, ты что творишь?! Куда ты делась?! (Ответ Юли). Какие люди?! Кто за тобой следит?! Слышь, я тебе говорю, ты не мешай барбитуру с говном — у тебя крышу рвет. Езжай в «Ленту». И давай быстрее. Еще говно в «Геркулес» тарить.Он припал к трубке, парни замерли.

— Будем надеяться, — мрачно буркнул Бешеный.— Поставилась? — с иронией спросил брюнет. — Конечно! Уже в мясо! Еле языком шевелит. Теперь ей надо всю дорогу звонить, чтобы не залипала. Брюнет схватился за голову: — Блин, я представляю себе. Это же палево ходячее.