Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1

Глава 7

— Это Азаров, у него свои методы. Поверь, больше ничего не будет.

Я молчал. Он подошел к хате, открыл её и пару минут о чем-то разговаривал с парнем, вышедшим оттуда. Парень выслушал, кивнул, и опер подозвал меня.

О 155-й рассказывать нечего. Я провел там тихо и спокойно месяца полтора, пока не появился Сережа Горюнков. Метр восемьдесят с чем-то, здоровый, лохматый — его только что отдуплили в той же 150-й. Зашел он в хату осторожно и остановился у двери.

— Эй, дружище, не надо психовать, бояться, здесь всё нормально, — ободрил его самоназванный «смотрящий» нашей шестиместки, наркоман с Озерков Беня.— За что били? Молчит.

Сережа присел и рассказал: глушили за статью. Выяснилось — то же, что и у меня. Ладно. Покивали головами: слишком много маньяков... и занялись своими делами. Только один не мог угомониться и задавал прибывшему вопросы. И через некоторое время выясняется: это не первая у мальчика Сережи судимость по такой статье. В результате спокойно, но настойчиво Сереже сказали: на утренней проверке собираешь шмотки и иди дальше. Короче, вставай на лыжи.

Сережа спокойно ушел. А вечером меня позвали с вещами и поселили в четырехместной отремонтированной хате на четвертом этаже вместе с этим Сережей, которого, по всей видимости, выкидывали отовсюду. Теперь же я смог рассмотреть вблизи это существо, называвшее своих потерпевших мальчиков «моими друзьями».

Почти молча мы располагались в чистенькой светлой хате, и по блуждающей на губах соседа улыбке я понял: именно он инициатор этого переезда, счёл его самым безопасным — со мной. Сразу же я обратил внимание на его привычку высоко подтягивать штанишки, так что они чуть ли не впивались в промежность. Для меня он был огромен и чересчур волосат. Очень брезгливо я отношусь к избыточному волосяному покрову (что-то, видимо, во Фрейде надо искать), а в сочетании с яркой гомосексуальностью это вызывало просто тошноту.

Он разложил еду по решке... Сразу было видно — греют его хорошо. Но спрашивать у него что-то было противно. Заправившись, я лег и закрыл глаза. В молчании прошло время до ужина, и первым попытался сломать неловкость Сережа. Предложил сделать шашки, осознав невозможность жить в полуметре от человека в вечном молчании. Я согласился, и мы, попив чаю, перебросились в шашки. Потом занялись чем-то незначительным: приготовлением ко сну. Меня немного напрягло, что Серёжа несколько раз демонстративно прятал кожаный чехол у себя под подушкой. Стало понятно: хочет дать понять, что он готов ко всему. «Дурак, — подумал я, — нашёл перед кем выделываться». Я лёг и в полной тишине почти мгновенно уснул.

Следующим днём мы пошли на прогулку, где Серёжа лихо размахивал ногами, колотя пяткой по стенке и давая мне понять: не надо против него ничего замышлять. «Вот это паранойя», — подумал я и закурил. Слава богу, Валя, моя двоюродная бабушка, отправила мне передачу, и стало повеселее. Я заварил чай, поел бутербродов и даже о чём-то поговорил с Серёжей.

Длительного общения с ним я не выдерживал: он был для меня прозрачным, с пакостным маслянистым взглядом, круглой пластикой пальцев, бегающими и внезапно останавливающимися глазами. Было понятно: он весь подчинён, подавлен и полон своей грязной страсти. Он не оправдывает себя, не скрывается от неё — наоборот, считает её чертой своей личности, неповторимой, необычной. Ему позволено так жить, он в этом уверен. Много позднее я встречу похожего на него человека, спокойно рассказывающего о продаже малолеток, но о нём — во второй части.

Я набираю книг в библиотеке и, уткнувшись в них, отдыхаю в тишине. Слепое подчинение страсти — черта, как правило, невежественных, глупых и односторонних людей. Он с ненавистью наблюдает за моим чтением, недоумевая, как можно тратить время на обычные чёрные буквы, раскиданные словами на белом фоне. Мне смешно и печально. Для других нет разницы между мной и им: нас объединяет и определяет поганая статья, самое мерзкое из названия которой — слово «развратные», ассоциирующееся с чем-то совсем недостойным, низким и пакостным. Хочется руки вымыть.

— Какого хрена меня сюда закинули?! — возмущается Ёж.Так мы живём молча с Серёжей неделю-другую. Появляется Ёж — обычный наркот-одиночка, охреневший от наших статей.

Психовать-то психует, а сам косится на забитую продуктами решку и через некоторое время уже сам берет без стеснения мои продукты, позабыв, что по понятиям стрёмно порядочному пацану хавать с такими, как я.

Ещё через пару дней появляется Виталик — домушник, карманник. Рассказывает неправдоподобные истории о своих похождениях, ограблениях в отеле «Европа» и непрерывно опускает голову вниз, водя подбородком по груди, будто пытаясь избавиться от чего-то мешающего. Восемь лет спустя я встречу его в Карелии, в больнице — умирающего от рака желудка, высохшего, с бессмысленным взглядом, уже ничем не напоминающего того весёлого крепыша, зашедшего к нам.

Посидев недельку, мы просим на проверке замполита Петровского — впоследствии осуждённого за злоупотребления и чего-то там ещё — дать нам телевизор. Просьбу мотивируем тем, что здесь двое маньяков, проблем никаких, смотреть за нами не надо. Получили телевизор. Счастье! Он позволяет избежать ненужных разговоров, которых я буду сторониться и страшно бояться весь свой срок.

Здоровый Виталик очень любит мультфильмы и, радостно открыв рот, следит за героями «Простоквашино» и «Винни-Пуха». У него полно друзей на галёре, и нам загоняют гашиш. Серёжа — редкий трус, он отказывается от предложенного наркотика, так как боится потерять контроль. Мы же курим, ржём и едим мои продукты. Серёжа своими не делится — он жаден до безобразия.

Спустя пару дней после отъезда Виталика (его везут на Яблоневку) [1] нас выводят на галёру и ведут к туберкулёзникам. Откуда что берётся — мы в совершенно непонятках. Оказывается, у Виталика была открытая форма туберкулёза. А как к нам его закинули, никто не понимает. Слава богу, всё обошлось, но эта неделя анализов и ожидания результатов сильно нас вымотала.

Появился Витя-Полковник. Настоящий военный, служил в тылу. Из-за махинаций по 159-й его закрыли. По всем существующим нормам он должен сидеть с бывшими сотрудниками (на БС) [2], но из-за того, что по делу у него проходят разные высокопоставленные дяди, его игнорируют, и все заявления, видимо, никуда не уходят. Витя — спокойный, рассудительный, мудрый. Следит за своими усами и ездит на суд идеально опрятный, отглаженный и отутюженный. Эти пару месяцев в 89-й хате я буду вспоминать в течение всего срока как самую спокойную каморку в этом враждебном мире.

И в один прекрасный день всех нас, уже оставшихся без Ежа, переводят в 127-ю хату на третий этаж. Репутация у неё плохая: со всей тюрьмы там собирали всю нечисть — мышей, гадов, крыс, фуфлыжников, ну и, наверное, таких, как я с Серёжей. Безусловно, рулят там «красные» — СДПшники [3] и стукачи, также загаженные в этой хате. Теперь же всю хату раскидали, и мы первые, кто устраивается здесь.

Выбираю «конку» у окна внизу. И хоть по всем раскладам мне не положено здесь спать, сразу, как Серёжа залез на второй этаж, я занимаю место. Рядом ложится Полковник. Он, кстати, за всё это время так и не знает, за что я сижу — я искусно избегаю об этом говорить. За три недели мы ни разу в это не вдавались.

Камера постепенно наполняется народом. По вместимости это одна из самых больших хат на Лебедевке — где-то порядка 30–33 человек может сидеть. Грязные, обшарпанные стены, жёлтый от никотина и смол потолок, вывернутая и расколотая плитка на полу. Две решки высоко от земли, грязная, засаленная ширма, отделяющая дальняк, рядом — разваливающаяся база.

Понятно, что здесь жило всякое отребье. Люди заходят группами и поодиночке, никто особенно друг с другом не общается, но уже по виду выделились определённые типы. Вот этот высохший, с глазами на выкате и бегающим взглядом наркоман — сто процентов будет выяснять, за что я сижу. Этот жирный, весёлый «маргарин», настоящий торпеда — будет во всём двигаться с группой. Пацан спортивный, хорошо одетый, с мёртвым взглядом — тот самый опасный, его переполняет желание власти, а слабость других — это, как правило, основание, на котором опирается его могущество. Жирный, высокий азер — тоже мало приятного, скорее всего барыга, и будет вести себя так, чтобы показать, якобы он при делах. Во избежание качелей против себя он первый накинется на других — своеобразный отвод от себя. Ну и просто мужики, воры, наркоманы — простые, недалёкие. Они вторыми после азера плюнут в изгоя.

Большую часть времени я провожу лёжа, делая вид, что сплю, стараюсь избегать разговоров и общения. Понимаю: это палево, и наоборот, такая отчужденная позиция потихоньку привлекает внимание, но ничего не могу с собой поделать.

Потихоньку прошло уже пару дней. Зэки знакомятся, вспоминают общих знакомых и объединяются в группы. Одни группы безобидные — они предполагают просто взаимовыручку, вместе ищут чаёк и общение. Другие, напротив, либо одержимы какой-то жаждой власти, либо объединяются в целях собственной безопасности (так кучкуются «красные»), либо для соединения усилий по поиску героина. Одна из таких групп, сколоченная из «козлов» и приблатненных наркотов, начинает анализировать ситуацию и людей.

— Слышь, а ты за что сидишь?В один прекрасный момент ко мне подходит один из довольно активных её участников и громко, во всеуслышание спрашивает:

— Ты что, охуел?! — расходится парень, играя на публику и готовя кипиш. — Поселился тут, на шконке хорошей живёт, блядь! Типа блатной? А может, ты блатной?!Я не делаю паузы, не выгадываю время — всё уже понятно. Судя по виду Серёжи, отвернувшегося в сторону, с ним уже поговорили и заодно выяснили про меня. — Сто тридцать пятая.

— Ты что, охуел?! — расходится парень, играя на публику. И так уже всклокоченные для кипиша. — Поселился тут, на шконке хорошей живёт, блядь! Типа блатной! А? Может, ты блатной?

Меня трясёт, но стараюсь не показывать страха.

— Так, давай, развратник, короче, скручиваем матрас, и вон туда, на «пальму» падай!— Послушай, Полковник, а ты чего молчал? — обращается с претензией парень к Вите, сидящему совершенно в растерянности. — Да я вообще не знал, за что он сидит! — оправдывается Витя. — Думал, у него двести двадцать восьмая...

Я молча собираюсь и переезжаю. Виню себя — единственное, надо было сразу эту ситуацию прояснить, чтобы бесполезно не расстраиваться. Теперь же я — унизительно поставленный на место изгой. Забираюсь наверх и стараюсь меньше слезать.

Витя общения со мной избегает, ему уже нассали в уши, мол, я стрёмная хрень. Ломать хлеб с таким персонажем, как я, могут на общем предъявить.

Хата образовалась крайне разношёрстная. Блатные редко, но заплывают. Костяк неменяющийся — это несколько бывших СДПшников, наркотов, постоянно что-то разруливающих, достающих кайф, отстукивающихся по всяким порожнякам, по соседям в поисках информации, друзей, связей, просто для обмена приветствиями. Особенно как вмазались — понеслось.

И пошёл день за днём, и мало-помалу с Витей мы вновь стали общаться. Лежу, наблюдаю за непрерывно меняющимися лицами. Убираемся в хате мы вдвоём с Серёжей.

Его не напрягает это, и он с удовольствием наблюдает за мной, как меня корёжит. Видимо, где-то что-то сломалось. Я боюсь и убираюсь молча. Встаю и отвечаю против наглого хамства или попыток унизить, но… убираюсь. Ничего не поделаешь — с такой статьёй ещё молиться надо, чтоб в петушни не уехать. Хотя всё от человека зависит.

Трах, бах, тарарах! Просыпаюсь. Где-то пять вечера, в хате крики, выяснения. Не слезаю, хотя очень хочется ссать, пытаюсь понять, в чём дело.

Петрович лежит с телефоном и, по всей видимости, решает судьбу Маги, сидевшего на Лебедевке в сто пятьдесят первой и зарекомендовавшего себя как профессиональный инквизитор. В его небольшой хате пытали, выбивали явки, издевались и заставляли переписывать недвижимость других осуждённых. Естественно, менты были в курсе, и на сто процентов уверен — в доле. Теперь же его слили, слишком много людей поломал. Слили сами менты, и он сидит, обосравшись, оправдывается перед блатными в нашей хате.

— Будем надеяться, Маге пиздец!Но, несмотря на очевидную информацию о его бесчинствах, нужны очевидцы, реально видевшие его пакости или на ком они отразились. И в хате есть такой человек — спокойный, маленький наркот, проехавший через всю эту камеру пару месяцев назад и лишившийся за несговорчивость двух зубов. Он подтверждает, и Петрович удовлетворённо вешает трубку:

Но в этой системе никогда нельзя быть уверенным в чём-то. Вполне возможно, Мага может что-то предложить, замазать, смягчить свою вину. Хотя этого я никогда не пойму. Блатные смакуют там, а Юра — маленький, чахлый, без зубов — здесь. И никогда больше они не встретятся, чтобы дать ему законные, положенные проценты сострадания. Они считают: мы в своём праве, с нашей помощью виновник несёт наказание, и все бонусы нам, не потерпевшему. Разобрались. Живём дальше.

После обычного могильного обеда в четверг открылась входная дверь и завели Вито. Неприятные мурашки побежали по телу, противная сухость и перманентный колотун — слишком неприятные воспоминания связаны с этим человеком. Пару дней он ходит молча, присматриваясь и принюхиваясь. На почве затягивания героина он сошёлся с козлиным костяком хаты и стал чувствовать себя намного увереннее. И конечно, вмазавшись, Вито потянуло к общению.

— Ну что, как ты, Лёха? — неожиданно подошёл ко мне. — Плохо выглядишь, ослабился, гадина.

Я молчал. Бесполезно с ним бодаться: он уже при поддержке, а я навсегда один.

— Давай, блядь, слезай оттуда! — крикнул мне ещё один из наркотов. — Бумаги доставай!— Знаешь его? — спросил кто-то из любителей поглумиться над другими, поспрашивать по-тюремному. — Конечно. Сидел у нас в хате. Маньяк конченый. Доказуха полная, но строит целку из себя, — хитро подмигнув мне, ублюдок распинался на публику.

— Нет, что ты. Такая же мразь! Оба в нашей хате были! — подливает масла Вито.— У меня только постановление об избрании меры пресечения, — сквозь предательски вставший поперёк горла трусливый комок лепечу я. — Давай, давай сюда, — говорит наркоман. — А я думал, он случайный пассажир, в отличие от того, — Вито кивнул в сторону Серёжи.

Подключается какой-то здоровый азер, и вдвоём они читают моё постановление, где в двух строчках описано, в чём меня обвиняют. Никаких, естественно, доказательств, ничего — просто выписка из задержания, и всё. Но при желании и этого вполне достаточно.

— Вынь руки, хуйло, из карманов! — орёт на меня наркот (впоследствии выяснилось: конченая красная гадина, ломавшая в зоне судьбы). — И вообще, с чего он ещё мужик? — спрашивает азер, намекая: пора бы в петушню меня загнать.

Я прирастаю к полу, и трясучка превращается в полный паралич.

— Что надо-то от него? — спрашивает «по-правильному» Петрович. — Он здесь давно. Вопросов пока к нему нет. Уборку он делает. Каждый день, что ли, качать его делюгу будете?— Слушай, Лёша, скажи им, сколько ты уже здесь? — сзади стоит Петрович. — Три месяца, — еле слышно говорю я.

Перед его авторитетом (Петрович — человек серьезный) азер и наркот затихают. Отдав мне бумаги, отходят. Я залезаю наверх и ложусь. Сердце колотится, но страх уже ушёл.

До конца срока я понимаю: будут подобные сюрпризы, «расследования». Это очень удобный буфер, чтобы отвести внимание от какой-нибудь проблемы или своего поганенького прошлого. Можно обрушиться с праведным гневом на развратника, педофила.

— Б…н, в следственный! — кричат в кормушку.

Опа! Адвокат пришёл. Пару слов об этом явлении. Мама его нашла, и он помогает больше из хорошего отношения к кому-то, чем из жажды справедливости. Маленький, толстенький армянин. Суетливый и кажется бесполезным. Правда, пока он удобен: я забираю у него зажигалки и сигареты, прошу что-то передать и надеюсь на его помощь при допросе на суде. Мне кажется, на суд произведёт больше негативного впечатления, если я буду сам допрашивать и ловить потерпевшую девочку. И лучше будет, если это сделает он.

— Ты будешь признаваться?Пока что он пунктуально сопровождает все следственные действия, удивляя меня и каждый раз оставляя в недоумении. В конце он неизменно задаёт один и тот же вопрос:

Если бы он был «положняковым» — то есть назначенным следствием карманным адвокатом — я бы ещё тогда понял. Но он нанят для соблюдения моих интересов. А при любом раскладе адвокат распоследнего подонка должен защищать позицию своего подзащитного и никак не стараться её изменить.

Меня вызывают на очную ставку. Сначала это бодрит. Кажется, следствие хочет найти правду. Но циничный следователь меня разочаровывает, говоря, что это обычная процедура при различии в показаниях двух сторон.

Я не сплю ночь накануне, придумывая каверзные вопросы, касающиеся нюансов случившегося: времени, вида нападавшего, его действий. Всё это, конечно, детский лепет. Я столкнулся с такой стройной, моментально подстраивающейся под ситуацию машиной, что у меня нет шансов.

Уже нашли свидетеля, задержавшего меня — несмотря на то, что я прекрасно помню, как наотрез отказались парни, схватившие меня, участвовать в этом. Уже подправили показания бабушки, мамы и дочки, чтобы всё было чётко, ясно. Конкретно этот человек сделал конкретно это, конкретно эта бабушка конкретно его видела. Всё! Остальное — лишь сопроводительные документы, необходимые по регламенту данного мероприятия. За раскрытие таких дел — повышение и благодарности всем, начиная со следака, заканчивая начальником отдела полиции. Чуть-чуть бы хитрее мне быть и циничнее…

Бабушка психует и нервничает, разыгрывая, потому что я вижу в её проспиртованном организме чувство вины, придавленной. Мама, как ни странно, более спокойна, равнодушна. Бабка с вызовом отвечает на мои изучающие взгляды, дочка, напротив, отводит и прячет глаза. Мне это кажется хорошим знаком, и я начинаю разрабатывать схему давления именно на неё. Девочку, естественно, не привели — ребёнка в тюрьму, это запрещено. А эти двое, по большому счёту, видели только меня, и уже спустя время после случившегося. Так что, суки, мне с ними что устанавливать? Какую ясность? Ни одна из них не видела в лицо нападавшего.

Бабушка кричит: мол, на меня похожа куртка, по ней она меня и опознаёт. Мама говорит: я от них убегал. Я отвечаю прямо: по моему пути остановка автобуса, к нему и бежал. Ну как всё это складывается в чудесную картину, что именно я напал на их ребёнка, я не понимаю. Если б я понимал логику, мне было бы легче защищаться.

Очная ставка закончена. Меня отводят в хату.

В последнее время всё больше и больше давит на меня новое обвинение, усугубляющее моё положение. Следак перепредъявил сто тридцать пятую, изменив на сто тридцать вторую, часть третью, пункт «а». Это означает, что мой срок может начинаться с восьми лет, а не как по статье сто тридцать пятой — с года, и заканчивается тремя. Мне здесь даже тяжело представить: верхний предел у сто тридцать второй — пятнадцать лет. После всех этих следственных действий, где следак равнодушно хоронит меня, не слушая никаких моих оправданий, и даже адвокат спрашивает, буду ли я сознаваться.

Тяжело, очень тяжело, беспросветно, мутно, мерзко. Словом, все возможные отвратительные эпитеты подходят к описанию моего состояния. Я страшно грязный, мне не отмыться, и почти каждую ночь я или тону, или убегаю, порой рассыпаясь от сжимающего горло рыдания.

Однажды меня разбудил сокамерник рядом, на шконке: мне что-то приснилось, и я захлёбывался от слёз. Оглядываешься: не слышал, не видел ли кто даже во сне этой моей слабости. Слава Богу, ты равнодушно-спокоен на вид, тебя не задевает всё, не интересно.

Прикольно глумиться над растерянным и мятущимся, добивая и раздевая его душу. Кто-то называет зэков большими психологами — это не так. Они похожи на сумасшедших, чувствующих слабость и питающихся ею, расковыривая рану. Слишком прямолинейные мозги у этих «психологов». Яркое, резкое понимают, а полутона уже недоступны.