Уста и Марьям

КНИГА ПЕРВАЯ

1. Никогда не разговаривайте с приезжими

2. Гуниб

3. Седьмое доказательство

4. Погоня

5. Что было в «Урбече»

6. Шизофрения, как и было сказано

7. Нехорошая квартира

8. Поединок между профессором и поэтом

9. Проделки Босаева

10. Вести из Бежты

11. Раздвоение Мурада

12. Программа «Свой дом»

13. Явление героя

14. Слава петуху!

15. Сон Босаева

16. Казнь

17. Беспокойный день

18. Неудачливые визитёры

Свита

Валанд — консультант по устойчивому развитию территорий, прибывший по приглашению форума «Каспий — море возможностей». Правый глаз чёрный, левый зелёный. Трость с набалдашником в виде головы пуделя. Левое колено болит с двадцать пятого августа тысяча восемьсот пятьдесят девятого года.

Курбан-Фагот — переводчик при иностранном специалисте. Клетчатый пиджак, жокейская кепочка, треснувшее пенсне. В прежней жизни толмач, неудачно пошутивший при заключении мира.

Бегемот — чёрный пудель, он же кот. Играет в нарды, ловит выскочившие кости и кладёт обратно «как выпало». Починяет примус.

Азазелло — рыжий, коренастый, бельмо и клык, уши борца-вольника. Носит крем в баночке из-под урбеча. Никогда ничего не обещает.

Гелла — рыжая, багровый рубец наискось по шее. В горы не летает никогда.

Абадонна — в тёмных очках. Одинаково смотрит на тех, кто стрелял, и на тех, в кого стреляли.

Глава 1. Никогда не разговаривайте с приезжими

В час небывало душного заката, когда солнце, обварив город сверху донизу, заваливалось за Тарки-Тау и гора стояла чёрная, как остывший казан, на Родопском бульваре появились двое.

Первый — лет пятидесяти пяти, плотный, невысокий, с той особенной гладкостью лица, какая бывает у людей, которых давно никто не перебивал. Одет он был в льняную рубашку навыпуск, брюки с безупречной стрелкой и сандалии, стоившие как месяц работы того человека, который эти сандалии ему пробил на кассе. Приличную шляпу он нёс в руке, потому что в шляпе на бульваре его могли не узнать, а он привык, чтобы узнавали. Звали его Ахмед Шапиевич Курбанов, был он председателем правления ДАГЛИТа, главным редактором толстого журнала «Каспий», депутатом одного собрания и членом четырёх советов, из которых три существовали только в отчётах.

Второй — узкоплечий парень лет двадцати восьми в чёрной футболке с надписью, которую Ахмед Шапиевич принципиально не читал, в широких штанах и белых кроссовках, побелевших до состояния, требующего ежевечернего подвига. На голове у него сидела кепка козырьком назад, а под кепкой помещался поэт Мурад Батыров, печатавшийся под псевдонимом Безземельный.

Первое, что было странно в этом вечере: бульвар был пуст.

Пуст был Родопский бульвар в августе, в восемь вечера, при живом море за железной дорогой. Не сидели на скамейках старики в кепках-аэродромах, не катились коляски, не орал прокатный электромобиль, не стояла тётка с варёной кукурузой, не бегали дети вокруг могилы Сулеймана Стальского. Аттракционы стояли мёртво. Гирлянда над аллеей не горела: с шести часов в Кировском районе не было света, и город гудел на сто голосов дизельными генераторами, как огромный, недовольный, но привычный ко всему улей.

Пахло морем, мазутом, раскалённым бетоном и почему-то жареным луком, хотя ни одного заведения поблизости не работало.

Двое дошли до киоска.

— Воды дайте, — сказал Ахмед Шапиевич, вытирая шею платком.

— Воды нет, — ответила женщина в киоске, не отрываясь от телефона, экран которого светился единственным светом на всём бульваре.

— Как нет?

— Так нет.

— А что есть?

— Тархун есть.

— Холодный?

Женщина подняла на него глаза, полные того великого спокойствия, какое даёт человеку четвёртый час без электричества.

— Света нет с шести. Откуда холодный?

Взяли тархун. Тёплый тархун, налитый в стаканы, дал пышную зелёную пену, и в воздухе запахло парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать, расплатились переводом (терминал не работал, но у женщины был номер) и сели на скамью лицом к морю, которого из-за железнодорожной насыпи всё равно не было видно, а спиной — к аллее.

Тут и произошла вторая странность, касавшаяся одного Ахмеда Шапиевича. Он вдруг перестал икать, сердце его стукнуло и провалилось куда-то вниз, потом вернулось, но с тупой иглой внутри, и Ахмеда Шапиевича охватил ужас настолько беспричинный, что ему захотелось встать и, не оборачиваясь, бежать по бульвару к улице Буйнакского, к людям, к огням, которых не было.

Он оглянулся, бледнея, и не понял, что его напугало. Аллея была пуста. Только далеко, у аварского театра, на секунду качнулась какая-то тень, вытянулась поперёк дорожки во всю её ширину и пропала.

«Что это со мной? — подумал Ахмед Шапиевич. — Давление. Надо в Кисловодск. Или в Каспийск, на процедуры».

И, чтобы прогнать наваждение, он вернулся к разговору, ради которого, собственно, и вызвал молодого человека на бульвар.

А разговор был о поэме.

Дело в том, что Ахмед Шапиевич заказал поэту Безземельному большую поэму для сентябрьского номера, в новую рубрику «Мифы, которые нам мешают». Поэма должна была разоблачить имама Шамиля — не как человека, разумеется, а как конструкт: показать, что никакого имама, каким его лепят экскурсоводы, туроператоры и авторы постов с барабанным боем, никогда не существовало, что всё это позднейшая сборка из чужих мемуаров, картин и коммерческого интереса.

Мурад работу сдал в срок. Восемьсот строк. И вот теперь Ахмед Шапиевич объяснял ему, почему всё придётся переписывать.

— Ты пойми, — говорил он, помахивая шляпой, — я тебя не ругаю. Технически сильно. Ритм есть. Образ есть. В том-то и беда, дорогой, что образ есть. Ты его так написал, что читатель закрывает журнал и идёт покупать папаху.

— Так он же там проигрывает, — сказал Мурад.

— Он у тебя проигрывает красиво! — Ахмед Шапиевич поднял палец. — А надо было доказать, что его не было.

— Как не было? — Мурад даже кепку поправил. — Гуниб есть. Могила в Медине есть. Письма есть.

Ахмед Шапиевич улыбнулся снисходительно, и по этой улыбке было видно, что человек он образованный и умеет сослаться.

— Письма. Хорошо. Чьи письма, дорогой? Переписка с князем публиковалась через двадцать лет после событий, в петербургском журнале, с чужих переводов с арабского. Мемуары пристава Руновского — служебная литература, написанная человеком, который получал жалованье за то, чтобы пленник выглядел довольным. «Наполеон Кавказа» — это вообще газетное клише той эпохи, его лепили на всех подряд. Картина Кившенко, где имам стоит перед князем, писана в тысяча восемьсот восьмидесятом, через двадцать один год после, с натурщиков, в мастерской, в Петербурге. Ты понимаешь? Художник не был на Гунибе. Он был в мастерской.

— Ну и что.

— А то, что образ, который ты воспел, собран в мастерской. — Ахмед Шапиевич был доволен фразой и слегка её повторил: — Собран в мастерской, а продаётся у нас в горах, по девять тысяч с человека, включая обед и остановку у водопада. Вот и вся твоя двадцатипятилетняя война.

— А те, кто на Гунибе лежит?

— Люди лежат, — согласился Ахмед Шапиевич. — Люди всегда лежат. А имама не было. Был процесс. Социально-экономический процесс, который потом обвешали бородой и папахой, чтобы удобнее было продавать. Пиши процесс. Процесс — это современно.

И икота, оставившая было Ахмеда Шапиевича, вернулась, и он опять поперхнулся тёплым тархуном.

Именно в эту минуту с аллеи к ним подошёл человек.

Впоследствии, когда, откровенно сказать, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в одной сказано, что гражданин был высокого роста, коронки золотые, хромал на правую ногу. В другой — что роста среднего, зубы обыкновенные, не хромал вовсе, а имел при себе собаку. В третьей лаконически сообщается, что примет не имел.

Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.

Не хромал он ни на какую ногу, и роста был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые, а с правой — золотые. Он был в дорогом сером пальто. В августе. В Махачкале. В восемь вечера, при тридцати одном градусе и влажности такой, что рубашка на Ахмеде Шапиевиче прилипла к скамейке.

Серый берет он лихо заломил на ухо; под мышкой нёс трость с чёрным набалдашником в виде головы пуделя. По виду — лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз чёрный, левый почему-то зелёный. Брови чёрные, но одна выше другой.

А на поводке у него шёл чёрный пудель размером с годовалого телёнка, стриженный по всем правилам, с помпоном на хвосте, и шёл этот пудель не как собака, а как человек, которого выгуливают из вежливости.

Словом — приезжий.

Мурад определил его сразу и безошибочно: турист. Но что-то не сходилось. Туристы в Махачкале ходят стадами по восемь, в белых панамах, с бутылкой воды и гидом, который в микрофон рассказывает про гостеприимство. А этот шёл один и явно знал, куда идёт.

Приезжий обвёл взглядом дома, тянувшиеся вдоль бульвара, и заметно было, что видит он это место впервые и что оно его занимает.

Он остановил взор на верхних этажах, где ослепительно отражалось в окнах то, чего давно уже не было на небе, потом перевёл глаза вниз, где стёкла начали предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, руки положил на набалдашник, а подбородок на руки.

— Простите мою назойливость, — заговорил он с акцентом, но не коверкая слов, — но я слышал ваш разговор. Предмет до того интересен, что я осмелюсь... Разрешите присесть?

Литераторы удивились, но подвинулись.

Иностранец сел на край скамьи, пудель лёг ему на ноги и закрыл глаза с видом существа, которое всё это уже слышало.

— Если я не ослышался, вы изволили говорить, что имама Шамиля не существовало? — спросил иностранец, обращая к Ахмеду Шапиевичу свой левый зелёный глаз.

— Нет, вы не ослышались, — учтиво ответил Ахмед Шапиевич, — именно это я и говорил.

— Ах, как интересно! — воскликнул иностранец.

«Какого чёрта ему надо?» — подумал Мурад и нахмурился.

— А вы соглашались с вашим собеседником? — осведомился незнакомец, повернувшись вправо к Мураду.

— На все сто! — подтвердил тот, любивший выражаться вычурно и образно.

— Изумительно! — вскричал непрошеный собеседник и, почему-то воровато оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: — Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, ещё и не верите в Бога? — Он сделал испуганные глаза и прибавил: — Клянусь, я никому не скажу.

— Да, мы не верим в Бога, — чуть улыбнувшись, ответил Ахмед Шапиевич. — Но об этом можно говорить совершенно сво...

Он не договорил. Он оглянулся.

Он оглянулся на пустую аллею, на тёмные окна, на далёкий силуэт минарета за крышами, откуда через сорок минут пойдёт вечерний азан, и на секунду ему стало так неуютно, как не было с девяностых.

— Мы люди светские, — поправился Ахмед Шапиевич другим, более круглым голосом. — Мы уважаем чувства верующих. У нас в республике, вы знаете, традиции. Просто мы стоим на научных позициях.

— Ах, как славно, — сказал иностранец с непонятным удовольствием.

— В нашей стране это никого не удивляет, — дипломатично добавил Ахмед Шапиевич. — Большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам.

Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумлённому редактору руку, произнеся при этом слова:

— Позвольте вас поблагодарить от всей души!

— За что это вы его благодарите? — заморгав, осведомился Безземельный.

— За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, — многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвёл глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту.

«Нет, он не турист, — подумал Мурад. — Он консультант. Их сюда возят пачками. Форум какой-нибудь. "Каспий — море возможностей"».

— Но позвольте вас спросить, — заговорил гость, — как же быть с доказательствами бытия Божия, коих, как известно, существует ровно пять?

— Увы, — с сожалением ответил Ахмед Шапиевич, — ни одно из них ничего не стоит. Кант разнёс их все и сам же соорудил шестое.

— Кант! — воскликнул иностранец. — Вот именно. Он-то и сказал, что доказать это нельзя, и тут же придумал доказательство. Забавный старик.

— Взять бы этого Канта, — неожиданно сказал Мурад, — да за такие доказательства года на два. На кирпичный завод. В Шамхал. Пусть бы поработал на солнце, доказал бы что-нибудь полезное.

— Мурад! — сконфуженно шепнул Ахмед Шапиевич.

Но предложение отправить Канта на кирпичный завод не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг.

— Именно, именно, — закричал он, и левый зелёный глаз его, обращённый к редактору, засверкал. — Ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали». Но, знаете, было уже поздно, и завтрак остывал.

Ахмед Шапиевич выпучил глаза. «За завтраком... Канту... Что он плетёт?»

— Впрочем, — продолжал иностранец, не замечая оторопи редактора и обращаясь к поэту, — отправить его невозможно по той причине, что он уже сто с лишним лет как находится в местах значительно более отдалённых, чем Шамхал, и извлечь его оттуда никак нельзя, уверяю вас.

— А жалко! — отозвался задира-поэт.

— И мне жалко, — подтвердил незнакомец, сверкнув глазом, и продолжал: — Но вот какой вопрос меня беспокоит: если Бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?

— Сам человек и управляет, — поспешил сердито ответить Мурад.

— Виноват, — мягко отозвался неизвестный, — для того чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как может управлять человек, если он не только лишён возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день?

Он повернулся к Ахмеду Шапиевичу.

— Вот, например, — сказал он, — у вас в городе есть замечательная вещь. Стратегия развития до две тысячи тридцать шестого года. Я читал. Прекрасный документ. Там написано, сколько будет гостиниц, сколько мест в школах, сколько кубометров воды. А света у вас нет с шести часов.

— Это авария, — сухо сказал Ахмед Шапиевич. — Перегрузка сетей. Жара, все включили кондиционеры.

— Разумеется, авария, — согласился иностранец. — Всегда авария. И заметьте, никто ведь не может сказать, что он будет делать сегодня вечером.

— Ну, это уж преувеличение, — сказал Ахмед Шапиевич. — Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собою разумеется, что если на проспекте Гамзатова мне свалится на голову кирпич...

— Кирпич ни с того ни с сего, — внушительно перебил неизвестный, — никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы умрёте другой смертью.

— Может быть, вы знаете, какой именно? — с совершенно естественной иронией осведомился Ахмед Шапиевич, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор. — И скажете мне?

— Охотно, — отозвался незнакомец. Он смерил Ахмеда Шапиевича взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде «раз, два... Меркурий во втором доме... луна ушла... шесть — несчастье... вечер — семь...», а потом громко и радостно объявил: — Вам отрежут голову!

Мурад дико и злобно вытаращил глаза, а Ахмед Шапиевич спросил, криво усмехнувшись:

— А кто именно? Враги? Интервенты?

— Нет, — ответил собеседник, — водитель самосвала.

— Кхм... — сказал Ахмед Шапиевич, раздражённый нелепой выходкой. — Ну, это, извините, маловероятно.

— Прошу и меня извинить, — ответил иностранец, — но это так. Молодой человек, двадцать три года, из Ботлихского района, работает третий месяц. Возит морской песок, который берут там, где брать нельзя. Права получил во вторник. Хороший, кстати, парень. Мать у него болеет.

— Это неостроумно, — сказал Ахмед Шапиевич. — И, простите, бестактно.

— Это не остроумно и не бестактно, — сказал иностранец. — Это в одиннадцать сорок, у ворот Второго рынка, где кончается асфальт и начинается плитка. Он не виноват. Он затормозит. Но там будет масло.

— Какое масло? — грубо спросил Мурад.

— Подсолнечное, — с готовностью ответил незнакомец. — Пять литров, в пластиковой бутыли. Аминат с пятого этажа несла домой и уронила. И не просто уронила — разлила. Час назад. Пока мы тут пили этот прекрасный тёплый тархун.

Наступило молчание.

Где-то далеко, за железной дорогой, прошёл товарный состав, длинно и тупо простучал по стыкам, и от этого стука бульвар показался ещё пустее.

Ахмед Шапиевич посмотрел на иностранца в упор и сказал уже без всякой иронии, тем ровным голосом, каким разговаривал на заседаниях, когда решал, кого не печатать:

— Простите, вы сейчас в Махачкале по какому вопросу?

— Я специалист, — охотно ответил иностранец. — Меня пригласили. У вас тут форум. Кроме того, здесь нашли рукописи. Подлинные рукописи девятнадцатого века. Я, видите ли, консультант.

— Вы историк? — спросил Ахмед Шапиевич с облегчением.

— Я историк, — подтвердил учёный и добавил ни к селу ни к городу: — Сегодня вечером на бульваре будет интересная история.

— И надолго вы к нам? — вежливо, но уже вставая, спросил Ахмед Шапиевич.

Иностранец не ответил на этот вопрос. Он смотрел куда-то поверх крыш, туда, где в темнеющем небе едва угадывалась чёрная спина Тарки-Тау, и лицо его вдруг стало таким, что оба литератора одновременно и по разным причинам почувствовали холод под ложечкой в тридцать один градус жары.

— Так вы, значит, утверждаете, — сказал он тихо, — что имама не было. Что был процесс. Что бороду и папаху навесили потом, для продажи.

— Я утверждаю, что критический анализ источников... — начал Ахмед Шапиевич.

— Двадцать пятого августа тысяча восемьсот пятьдесят девятого года, — перебил иностранец, — около полудня, на верхнем Гунибе, среди камней, где нет ни одного дерева, кроме берёзовой рощицы на склоне, стоял человек шестидесяти двух лет, в белой чалме, с девятнадцатью ранами на теле, и решал, выходить ли ему к князю. Князь сидел на камне и не мог встать, потому что у него была подагра, и он больше всего на свете боялся, что это заметят. Их разделяло сто пятьдесят шагов. И оба знали, что через эти сто пятьдесят шагов кончается двадцатипятилетняя война.