Секретарь на сене, или Как я полюбила козла

Глава 4

Я проснулась в шесть утра. Добровольно. Сама. Без будильника, без кафе, без чувства, что меня переехал поезд. Потому что в Задрищенке, оказывается, есть свой будильник – местный петух. И это не тот вялый городской петух, который «ку-ка-ре-ку» через раз. Этот орал так, будто ему платили за каждую проданную деревню.

Я села на диване, расправила плечи и оглядела себя. Платье помялось. Волосы превратились в соломенное гнездо, в котором, казалось, уже поселилась какая-то мышь. Тушь под глазами создавала эффект «я не спала три дня и готова убить». В общем, боевой вид.

- Боевой – не значит красивый, - сказала я себе и достала косметичку.

Я пошла умываться. Во двор. К рукомойнику. Под открытым небом. С фонариком. Если вы никогда не умывались холодной водой на улице в шесть утра, когда вокруг кудахчут куры и где-то мычит корова, - вы не жили. Я теперь жила. Дважды.

Вернувшись в дом, я нанесла боевой раскрас. База, консилер, тени (серо-зеленые под цвет глаз), подводка, тушь – все, как учили в школе переговоров: «Клиент должен видеть, что вы контролируете ситуацию, даже если контролируете только свою тушь». Расчесала волосы и заплела в косу. Длинную, русскую, почти народную. Получился образ «офисный планктон в ссылке».

Семь утра. Я сидела на диване, сложив руки на коленях, и ждала. Печка еще дышала теплом. В доме было тихо. За стеной – ни звука. Он спал.

- Ничего, - прошептала я, - сейчас я его разбужу своим энтузиазмом.

Восемь утра. Он не проснулся.

- Может, он вообще не встает до обеда? – предположила я. – Мужик, дом, глушь – бездельник, наверное. Лежит себе и пузо чешет.

Я начала ерзать. Контракт лежал в папке, папка – в чемодане. Я перечитала его три раза. Потом перечитала досье на него. «Встает рано» - было написано в досье. Вранье. С утра пораньше в Задрищенке встают только петухи и я.

Девять утра. Я уже начала подозревать, что он сбежал через окно, чтобы не иметь со мной дела. Я уже представляла, как звоню шефу (связи нет, но я бы представила): «Виктор Борисыч, объект скрылся. Ведется поиск. Предположительно, в лесу, с медведями. Контракт под угрозой».

И тут входная дверь открылась.

Он вошел с улицы.

Свежий, бодрый, в той же серой толстовке, но без капюшона. Волосы чуть влажные – видимо, умывался во дворе. Щетина – легкая, небритость, которая в городе называется «стильный небрежный вид», а здесь – «просто не брился». Он нес охапку дров и выглядел так, будто уже переделал кучу дел.

Я вскочила.

- Вы… вы не спите?

- А зачем мне спать? – он бросил дрова в поленницу у печи. – Я встаю в пять. Уже покормил скотину, проверил ферму, напилил дров. А вы, я смотрю, тоже встали. Рано для городского человека.

- Я встала в шесть! – гордо заявила я. – И ждала вас целых три часа.

- Зачем? – он поднял бровь. – Чтобы смотреть, как я сплю? Это странное хобби.

- Чтобы начать переговоры! – я схватила папку с контрактом и ткнула ею в его сторону. – Мы с вами должны заключить сделку. Я здесь по поручению.

Он медленно вытер руки о тряпку, висящую на печи, и посмотрел на меня. Взгляд – как лазерный уровень: ровный, холодный, идущий прямо в цель.

- Катрина, - сказал он (я вздрогнула – он запомнил мое имя!). – Я уже сказал. Я не подписываю контракты с девушками, которые спят на моем крыльце. И вообще не подписываю контракты под давлением. Так что собирайте чемодан. Автобус через два часа.

Он развернулся к печи, давая понять, что разговор окончен.

Но я была не из тех, кто сдается.

Я перешла в наступление.

- Нет, - сказала я, уперев руки в бока. – Я не уйду. Вы не понимаете. Мой шеф сказал: «Не возвращайся без подписи». У меня нет выбора. Вы можете быть сколь угодно суровым деревенским отшельником, но я упрямее.

- Упрямее? – он обернулся. В голосе зазвучали нотки интереса. Или это было предупреждение?

- Я рано потеряла родителей, - продолжила я, не моргнув глазом. – В двадцать лет осталась одна. И добилась всего сама. Знаете, сколько раз мне говорили «нет»? Знаете, сколько раз я слышала «Катрина, это не возможно»? А потом подписывали контракты с мокрыми подписями. Так что ваше «нет» - это просто очередное «да», которое еще не созрело.

Он подошел ко мне вплотную. Ближе, чем позволяли правила делового этикета. Так близко, что я почувствовала запах дров и морозной свежести.

- А как ты собираешься превращать моё «нет» в «да»? – спросил он тихо. – Будешь жить у меня? Спать в моем диване? Ходить за мной хвостом? Потому что я не из тех, кто меняет решение после пары красивых глаз и длинной косы.

Я промолчала про красивые глаза – он меня этим обезоружил.

- Я буду убедительной, - выдавила я.

- Убедительной? – он отступил и вдруг… улыбнулся. Странно. Не так, как раньше – усмешка углом рта. А широко, почти по-доброму, но с таким прищуром, от которого у меня по спине побежали мурашки. – Знаешь что, Кэтрин…

- Катрина, - поправила я.

- Катрина, - повторил он, и его улыбка стала еще шире. – Я сделаю тебе встречное предложение.

Я насторожилась. Встречные предложения – моя территория. Это я их делаю, а не мне.

- Выкладывайте, - сказала я, скрестив руки на груди.

Он прислонился плечом к косяку и скрестил руки в ответ – как зеркало.

- Ты остаешься здесь на месяц. Живешь в моем доме. Делаешь все, что я скажу. Без капризов, без «я столичная штучка, мне пальчик отдавили». Полностью подчиняешься моим правилам. Если выдержишь месяц – я подписываю твой контракт. Не выдержишь – уезжаешь навсегда и больше никогда меня не трогаешь.

Я раскрыла рот. Закрыла. Снова открыла.

- Месяц?!

- Месяц, - кивнул он. – Тридцать дней. Думаю, для такой упрямой девушки, как ты, это легко. Или слабо?

Он сыграл на моем самолюбии. Снова. Как шеф. Оказывается, люди в Задрищенке тоже умеют нажимать на нужные кнопки.

«Идиотка, не соглашайся! – закричал внутренний голос. – Это ловушка! Он будет тебя мучить! Он заставит тебя копать картошку и доить коз!»

Но другой внутренний голос (очевидно, отвечающий за авантюры и разрушение жизни) сказал: «Месяц – это пустяк. Какой-то месяц с вредным красавчиком. Контракт почти в кармане. Соглашайся».

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. У него в глазах плясали черти. А в моих – бесы.

- Согласна, - сказала я. – Но с условием: ты не имеешь права меня выгонять. И насильно трогать. И унижать. И заставлять делать незаконные вещи.

- Ты в моем доме, - он усмехнулся. – Здесь нет ничего незаконного. Кроме самогона в погребе. Но тебе он не понадобится.

Он выпрямился и пошел к двери. На пороге обернулся:

- Отлично. Тогда первое задание.

Я напряглась. Сейчас он скажет: «Помой полы», или «Наруби дров», или «Свари борщ из топора». Я приготовилась возражать.

- Ложитесь обратно спать, - сказал он. – И не путайтесь под ногами.

Я моргнула.

- Что?

- Спать. Вы выглядите так, будто вас ночью пожевали и выплюнули. Отдыхайте. Я на ферму. До обеда. Не вставайте. Не готовьте. Не трогайте ничего. Спать – это приказ.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руках контракт, с накрашенными глазами, с косой, с полным боекомплектом убеждения.

- Он что… он что, отправил меня спать? – прошептала я.

Я посмотрела на диван, не снимая косметики, не раздеваясь, и натянула плед до подбородка.

- Я высплюсь, - сказала я себе, закрывая глаза, - а потом покажу ему, кто тут главный. Я… я такая… я…

Я заснула на полуслове, с улыбкой идиотки, которая только что добровольно подписалась на тридцать дней рабства у красивого, высокомерного мужчины в глухой деревне без связи.

Во сне мне приснилось, что я таки подписала контракт. И почему-то он был на бланке свидетельства о браке.

Я проснулась в ужасе.

Но было уже поздно. Все только начиналось.

Глава 5

Сон был прекрасным. Мне снилось, что я сижу в СПА-салоне, мне делают шоколадное обертывание, а рядом стоит шеф и аплодирует: «Катрина, вы гений! Вы подписали контракт с самим дьяволом!» Потом дьяволом оказался он, Александр, но в смокинге, и протягивал мне ручку.

«Подпишите здесь», - говорил он, указывая на… свидетельство о браке.

Я проснулась с криком.

- Не подпишу! – вырвалось у меня.

- Что, ужасы снятся? – раздался голос прямо над ухом.

Я подскочила на диване как ужаленная и ударилась головой обо что-то твердое. Оказалось, о его плечо. Он сидел на краю дивана, подперев голову рукой, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать: то ли насмешка, то ли искреннее любопытство. Он сидел так близко, что я видела каждую ресницу. А они у него были длиннее моих. Несправедливость вселенского масштаба.

- Я… нет, - пробормотала я, отодвигаясь и натягивая плед до подбородка. – Все нормально. Просто вы… просто ты стоишь слишком быстро.

- Я сижу, - поправил он. – И уже полминуты. Ты спала как сурок. Даже храпела.

- Я не храплю! – возмутилась я, хотя понятия не имела, храплю ли. На всякий случай решила обидеться. – Что за неуважение к деловому партнеру?

- Ты пока не партнер, - он поднялся. – Ты – испытательный срок. Иди умывайся. Обед готов.

Я села, поправила косу (она превратилась в мочалку), потерла глаза и вдруг почувствовала запах. С ума сойти. Запах борща. Настоящего, наваристого, с чесноком и свежей зеленью. Мой желудок издал звук, похожий на рык тигра.

- Вы… ты умеешь готовить? – спросила я, не веря.

- Я умею выживать, - ответил он уже из-за печи. – А борщ – это база.

Я сходила умылась (снова холодная вода, снова куры, снова я проклинаю день, когда согласилась на эту командировку), вернулась и села за стол. Стол был накрыт льняной скатертью, стояла глубокая тарелка с борщом, рядом – сметана в глиняной кружке, черный хлеб, нарезанный толстыми ломтями, и зеленый лук в отдельной плошке.

Я сделала первый глоток.

Боже мой.

Это было нечто. Мясо таяло во рту, свекла давала сладость, картошка – нежность. Я ела и не могла остановиться. Забыла про правильное питание, про огурцы на завтрак, про стевию. Я хлебала борщ, причмокивая и макая хлеб в сметану.

- Не торопись, - он сидел напротив и смотрел на меня с легкой брезгливостью. – Я не отниму. Хотя, глядя на тебя, кажется, что ты голодала неделю.

- Я не голодала, - ответила я с набитым ртом. – Просто… это вкусно. Спасибо.

Он ничего не ответил, только пододвинул ко мне хлебницу.

Когда борщ закончился (я вытерла тарелку хлебом – да, я сделала это, пусть запишут в протокол), Александр встал и сказал:

- Хорошо. Отдохнула? Теперь работа.

- Какая работа? – я насторожилась.

- В огороде, - он кивнул в сторону окна. – Грядки копать.

Я подумала, что ослышалась.

- Грядки? Копать? Я?

- Ты, ты. Или ты думала, что месяц в моем доме – это чай с печеньками и душевные беседы? – он взял с вешалки старую телогрейку и протянул мне. – Надевай. И выходи. Я покажу, что делать.

- Я не буду это надевать! – я отшатнулась от телогрейки, как от змеи. – У меня деловой стиль! Я вообще-то на деловую встречу приехала!

- Ну так копай в деловом стиле, - он пожал плечами и вышел, оставив дверь открытой.

Я постояла минуту. Потом еще минуту. Потом выглянула в окно. Он уже стоял у забора с лопатой, загорелый, спокойный, абсолютно уверенный в себе. Ветер трепал его волосы, и выглядел он как герой любовного романа. А я должна была выйти к нему… в чем?

В моем платье. В туфлях-лодочках. С косой. И копать грядки.

- Ну и черт с ними, - сказала я и вышла.

Сцена была эпичной.

Я переступила порог дома и ступила на землю. Туфля утонула в рыхлой почве по щиколотку. Я сделала еще шаг – вторая утонула. Идти было невозможно. Каблук проваливался, носок зарывался, и я передвигалась как цапля по болоту: высоко поднимая ноги и дико ругаясь шепотом. Я выглядела как уборщица на корпоративе.

Участок был метров двадцать в длину, с черной, влажной землей, и уже были видны какие-то грядки – то ли картошка, то ли морковка, я не разбиралась.

Александр сунул мне лопату. Обычную, штыковую, с длинным черенком. Лопата была тяжелая – я едва удержала.

- Видишь эту полоску? – он показал рукой на участок невспаханной земли. – Нужно перекопать, потом бороновать граблями, потом сделать лунки. Я покажу.

Он взял свою лопату, воткнул в землю, нажал ногой, перевернул пласт. Одно движение – и земля легла как пух. Все просто. Элегантно. Даже красиво.

- Теперь ты, - сказал он, отойдя.

Я встала напротив своего участка. Воткнула лопату. Нажала. Лопата не вошла.

- Сильнее, - сказал он.

Я надавила изо всех сил. Лопата вошла на два сантиметра.

- Ты серьезно? – он скрестил руки. – Я знаю детей, которые лучше копают.

- Я не копатель! – заорала я. – И вообще, где здесь человеческое отношение? Я только приехала!

- Месяц, - напомнил он и улыбнулся. – Ты согласилась.

Я стиснула зубы. Воткнула лопату снова, прыгнула на нее обеими ногами. Лопата ушла по самый черенок. Я попыталась вытащить – не смогла. Дернула – лопата не поддавалась. Я закряхтела, уперлась ногами в землю и потянула. Платье задралось. Туфли съехали. Коса развязалась и упала на лицо.

В этот момент я была похожа на героиню фильма ужасов, которую засосало болото.

- Помогите, - простонала я.

Он вздохнул, подошел, одной рукой выдернул лопату из земли и протянул обратно.

Следующие два часа были адом. Я копала. Я кряхтела. Я материлась (на его счастье – мысленно). Платье было перепачкано землей, туфли напоминали куски глины. На руках появились мозоли. На лице – размазанная косметика, потому что я вытирала пот прямо так, не думая.

Он стоял в стороне, время от времени давая советы:

- Глубже. Не наклоняйся так, спину сорвешь. Дыши ровнее. Зачем ты в туфлях? Сними их.

- Не сниму! – крикнула я. – И вообще, я протестую против каторжного труда!

- Протест зачитан, - он зевнул. – Но грядки докопать надо.

К концу второго часа я превратилась в земляное чудовище. Волосы торчали во все стороны, как провода. Под глазами потекла тушь – я выглядела как панда-алкоголик. И я сидела прямо на грядке, обхватив колени, с лопатой в руках, и понимала, что моя жизнь достигла дна.

Он подошел, посмотрел на меня и вдруг… засмеялся. Впервые. Громко, искренне, запрокинув голову.

- Ты похожа на пугало, - сказал он отсмеявшись. – Сногсшибательное пугало.

- Я рада, что вы развлекаетесь, - буркнула я, откидывая волосы с лица грязной рукой.

Глава 6

Я думала, что копать грядки – это самое страшное, что может случиться с девушкой в туфлях-лодочках. Я ошибалась. Это было только начало. Прелюдия. Та самая минута затишья перед тем, как ад включит конвекцию.

Когда я вернулась с огорода, грязная, мокрая и с пульсирующей болью в спине, он сидел на крыльце и пил чай. Просто сидел. Просто пил чай. Из блюдца. Как будто только что не наблюдал, как я вгрызаюсь в землю своими тонкими ручками.

- Молодец, - сказал он, когда я прошла мимо, тяжело дыша. – Перерыв десять минут. Потом польешь теплицу.

Я остановилась. Медленно повернулась. Посмотрела на него.

- Теплицу? – переспросила я голосом, который мог заморозить кипяток.

- Теплицу, - кивнул он. – Огурцы. Помидоры. Перцы. Все просит пить. Ты же хочешь есть? Вот и работай.

Я промолчала. Потому что если бы я открыла рот, оттуда вылетело бы такое, что местная церковь начала бы экзорцизм.

В теплице было душно. Пахло землей, удобрениями и моим отчаянием. Лейка оказалась тяжелой – пластиковая, на десять литров, полная воды. Я таскала ее туда-сюда, поливая каждый куст. Пот заливал глаза. Коса давно превратилась в мочалку, которую я замотала в узел на затылке. Туфли я все-таки сняла – и теперь мои ноги в тонких колготках хлюпали по мокрому полу.

Он зашел в теплицу через двадцать минут, посмотрел на мои старания и сказал:

- Ты заливаешь корни. Надо под корень, а не по листьям. Бестолковая.

- Я не бестолковая, - процедила я, сжимая ручку лейки так, что побелели костяшки.

Он поправил лейку в моих руках.

- Смотри. Аккуратно. Вокруг стебля. Не торопись.

Я чувствовала его дыхание у себя за спиной. Это бесило вдвойне.

Полив закончился. Я вышла из теплицы, шатаясь, и села на траву.

- Отлично, - он хлопнул в ладоши, как тренер в спортзале. – Теперь прополка. Морковь и свекла. Покажешь себя?

Я подняла на него глаза. У него было лицо человека, который искренне получает удовольствие от процесса. Моей муки.

- Ты специально, да? – спросила я тихо. – Хочешь, чтобы я сдалась?

- Хочу, - он не стал отрицать. – Ты мне не нужна. Твой контракт – тоже. Но раз уж ты сама вызвалась на месяц… я просто ускоряю процесс твоего естественного отбора.

- Не дождешься, - я встала, отряхнула коленки и направилась к грядкам. – Показывай свою морковку.

Прополка – это ад для всех, кто не отличает сорняк от культурного растения. Я выдирала все подряд. Он ходил за мной и комментировал:

- Это не сорняк, это укроп. Оставь. А это – сорняк, но ты его не заметила. Смотри внимательнее. Нет, не так. Господи, ну как с тобой работать?

- А никак! – я выпрямилась и швырнула пучок вырванной травы в сторону. – Я не просила работать! Ты меня заставил!

- Ты сама согласилась, - напомнил он. – И кстати, сегодня еще нужно наколоть дров. И покормить кур. И прибрать в доме. И помыть полы.

Я замерла. Лопата, которой я полола (да, я полола лопатой, потому что тяпки не нашлось), была в моей руке. Она весила примерно столько же, сколько мое чувство справедливости. И в этот момент я очень остро, до дрожи в коленях, захотела ею воспользоваться.

Не для прополки.

Я представила, как замахиваюсь. Как он падает. Как я потом говорю судье: «Это была самооборона». Но в моем воображении почему-то он не падал. Он смеялся. Как тогда. И от этого смеха хотелось убить его еще сильнее.

- Хорошо, - сказала я вслух с улыбкой, которая стоила мне колоссальных усилий. – Я все сделаю. Дрова. Кур. Полы. Что угодно. Я здесь до победного, Александр.

Он склонил голову набок, прищурился.

- Ты злишься.

- Нисколько, - ответила я, продолжая улыбаться. Лопата в моих руках мелко дрожала. – Я абсолютно спокойна.

- Ладно. Дрова вон там, за сараем. Топор висит на стене. Не отруби себе ногу.

Он ушел в дом, а я осталась стоять с лопатой и пересчитывать в уме до десяти. До ста. До тысячи.

- Ты не убьешь его, - прошептала я себе. – Ты умная девочка. Ты переговорщица. Ты – дипломат. Дипломаты не убивают. Они договариваются.

Лопата не соглашалась. Она тянула мою руку в его сторону.

Колка дров – это отдельный вид спорта для экстремалов. Я никогда в жизни не держала топор. Дрова не кололись. Они отскакивали. Топор застревал. Я обливалась потом, ругалась матом (про себя), и на каждый неудачный удар представляла вместо полена его голову.

Бум – и ты не подписал контракт. Бум – и ты заставлял меня поливать огурцы. Бум – и ты, и твои грядки.

Через час у меня была гора расколотых дров, мозоль размером с пятирублевую монету и абсолютная уверенность, что я смогу работать на стройке, если контракт не подпишут.

Я принесла охапку в дом. Он сидел за столом и чинил что-то (какую-то деревянную штуковину, мне было все равно).

- Положи в поленницу, - сказал он не глядя.

- Положила.

- Теперь куры.

- Где куры?

- Во дворе. Зерно в мешке у сарая. Кидай горстями. Не перекармливай.

Я пошла кормить кур. Они были противные. Клевались. Я боялась, что они меня заклюют, и я умру нелепой смертью в деревне Задрищенка, и в газетах напишут: «Столичная переговорщица пала жертвой домашней птицы».

Потом я мыла полы. Руками. Тряпкой. Ведром. Потому что у него не было швабры. Я ползала на четвереньках и думала: «Что я делаю со своей жизнью? Я топ-менеджер. А сейчас я похожа на домработницу».

К вечеру я валилась с ног. Он посмотрел на меня, на часы и сказал:

- Сегодня неплохо. Завтра будем красить забор. И чистить хлев.

Я не стала спорить. Сил не было. Просто кивнула, взяла свою кружку с чаем, села на диван и уставилась в одну точку.

Он сел напротив.

- Устала?

- Нет.

- Врешь.

Да, - призналась я, не поднимая глаз. – Устала. Но я не сдамся.

Он молчал. Я чувствовала его взгляд. Тяжелый, изучающий.

- Знаешь, - сказал он наконец, - я думал, ты уедешь уже после теплицы. Или после кур. Ты не такая, как другие.

- А кто другие? – спросила я, поднимая глаза.

- Те, кто приезжали до тебя, - он пожал плечами. – Трое. Все сдались на второй день. Один даже чемодан забыл.

- Я не сдамся, - я зевнула. – Ты хочешь меня заморить работой? Давай. У меня упрямства на десятерых.

Он улыбнулся. Той самой странной улыбкой, от которой я не понимала – то ли он меня уважает, то ли насмехается.

- Посмотрим, - сказал он и ушел к себе.

А я сидела и сжимала кружку так, будто это была его шея.

- Я убью тебя, Александр Ветров, - прошептала я. – Лопатой. Или поленом. Или закопаю в твоей же морковке. Но сначала – подпишу контракт.

В тот же вечер я мылась в бане. Первый раз в жизни. Вениками. Жарко. Парно. Страшно. Но отмылась так, как будто меня заново родили.

А перед сном, сидя на диване с кружкой травяного чая, я смотрела на свои мозолистые руки и думала: «Тридцать дней. Тридцать дней этого ада. Контракт стоит того».

- Стоит того, - повторила я вслух, что бы поверить.

Где-то за стеной зашуршал Александр. Потом стена скрипнула – он, видимо, лег.

Я поставила кружку, закуталась в плед и стала планировать завтрашний день. Как бы сделать вид, что я не хочу его убить. Как бы улыбаться, когда внутри все кипит. Как бы копать, полоть, красить и не сломаться.

- Ты сильная, Кэт, - сказала я себе. – Ты выдержишь его.

Печка трещала. Я закрыла глаза.

Завтра будет новый день. Завтра я снова его ненавижу.

Глава 7

Я спала и видела сон. Хороший сон. Мне снилось, что я вернулась в Москву, сижу в своем любимом кафе, пью кофе с корицей, а рядом нет ни грядок, ни кур, ни одно вредного брюнета. Только шеф, который вручает мне премию и говорит: «Катрина, вы гений. Контракт подписан. Можете отдохнуть недельку в Таиланде».

Я уже почти взяла билеты, как вдруг…

- Подъем.

Голос прозвучал прямо надо мной. Громкий, четкий, безжалостный – как выстрел из пистолета.

Я открыла глаза, и первое что вижу – его. Он стоял рядом, скрестив руки на груди. Его темные глаза смотрели на меня с выражением, которое я определила как «терпение лопнула еще вчера, но ты еще здесь, поэтому я продолжу мучить».

- Который час? – прохрипела я, пытаясь нашарить плед.

Плед куда-то сполз, и я лежала как сельдь в банке, задрав ноги на подлокотник.

- Пять тридцать, - ответил он. – Я уже покормил скотину, напилил дров и приготовил завтрак. А ты дрыхнешь. Так не пойдет.

- Пять тридцать? – я села на диване, и моя голова закружилась от возмущения. – Вы… ты в своем уме? Люди в такое время только ложатся! Особенно после того, как вчера ползали на четвереньках и мыли чужие полы!

- Люди в моем доме встают в пять, - он развернулся и пошел к печке. – Завтрак через десять минут. Сегодня много работы. Я составил список.

- Список? – я свесила ноги с дивана и тут же пожалела. Каждый мускул моего тела издал звук, похожий на скрип несмазанной телеги. Поясница ныла. Руки дрожали. Мозоль на ладони пульсировала в такт сердцу.