- -
- 100%
- +
Он вернулся и протянул мне лист бумаги. Обычный тетрадный лист, исписанный четким, даже каким-то каллиграфическим почерком. Я прочла список и мне захотелось заплакать.
Список работ на день:
1. Помыть окна (все).
2. Прополоть оставшиеся грядки.
3. Покрасить забор.
4. Покормить кур, собрать яйца.
5. Помыть полы (заново, потому что вчера ты сделала плохо).
6. Сварить ужин.
7. Наколоть дров на три дня.
- Это шутка? – я подняла на него глаза.
Его лицо было серьезным, как у врача, сообщающего плохие новости.
- Я не шучу, Катрина. Ты согласилась на месяц. Месяц – это тридцать дней. Тридцать дней работы. Или ты думала, что будешь лежать на диване и строить мне глазки?
- Я не строю глазки! – я вскочила, забыв о боли.
Он пожал плечами и направился к выходу.
- Завтрак на столе. Каша.
Дверь за ним закрылась. Я осталась одна с листком бумаги, с горящей ненавистью в груди и с полным отсутствием сил.
- Я убью его, - прошептала я, сжимая список в руке. – Я убью его и закопаю в огороде. Прямо под морковкой, которую я вчера полола.
Но внутренний голос, который, видимо, тоже переехал в Задрищенку, сказал: «Сначала завтрак. На голодный желудок убивать плохая примета».
Я поплелась умываться. На улице было темно, холодно, и где-то вдалеке уже орал тот самый петух.
Вернувшись в дом, я оделась, подошла к зеркалу и ужаснулась. Вчерашнее платье, в котором я копала грядки, поливала теплицу и кормила кур, было похоже на тряпку, которую собака притащила с помойки. Красный цвет стал грязно-бурым. Подол был в пятнах, рукава растянуты, и от всего этого исходил аромат, который я идентифицировала как «смесь навоза, пота и отчаяния».
- Прощай, моя любимая вещь, - сказала я, снимая платье и аккуратно комкая его в угол. – Ты погибла героически.
Я полезла в чемодан. У меня было с собой три деловых костюма: красное платье (убито), черное платье (на вечер) и бежевый костюм. Юбка, пиджак, блузка.
- Бежевый, - сказала я своему отражению. – Ты будешь моим боевым знаменем. Ты – символ того, что я не сдалась. Ты – последний бастион моего достоинства.
Я надела костюм. Юбка сидела идеально. Пиджак подчеркнул талию. Блузка добавила легкости. Волосы я собрала в высокий пучок на макушке – строго, элегантно, никаких распущенных кос. Нанесла макияж: тональный крем, тени, стрелки, помада нюдовая (бежевая, под костюм). Посмотрела в зеркало - выглядела как дорогой сотрудник, который случайно забрел в сельскую администрацию.
- Ты – богиня, Кэт, - сказала я себе. – А он – просто мужик с лопатой. Ты сильнее.
Я вышла в зал. Завтрак стоял на столе: тарелка пшенной каши с маслом, кусок хлеба и кружка травяного чая. Рядом – ложка, салфетка из ткани, и ни одной крошки.
Он сидел на своем обычном месте, напротив, и пил чай. Без сахара. Молча. На нем была серая футболка, которая обтягивала бицепсы так, будто специально для этого шилась. И джинсы. И рабочие ботинки. И вид у него был – как у человека, который знает, что сегодня заставит меня страдать, и получает от этого удовольствие.
- Садись, - сказала он, не поднимая глаз. – Каша стынет.
Я села. Взяла ложку. Каша была… вкусной. Это бесило. Почему все, что он готовит, вкусное? Почему он не может сварить кашу-размазню, которую невозможно есть? Почему он идеальный во всем, кроме характера?
- Вкусно, - сказала я, ненавидя себя за честность.
- Знаю, - он отхлебнул чай.
Я ела и чувствовала его взгляд. Он смотрел на меня. Не отрываясь. Сверлил мою макушку, мои плечи, мою блузку, мой пучок. Я подняла голову – наши глаза встретились.
- Что? – спросила я.
- Ничего, - он опустил глаза. – Просто смотрю на твой костюм. Ты собралась на собеседование?
- У меня нет другой одежды. Я вообще-то приехала сюда подписывать контракт, а не грядки копать и кур твоих кормить. И в отличие от некоторых, я не хожу в том, в чем спал.
- Я не сплю в джинсах, - он усмехнулся. – Мы сегодня красим забор. Ты в курсе, что краска не отстирывается?
Я замерла с ложкой у рта.
- Что?
- Краска. Масляная. Синяя. Ты в бежевом, - он поставил кружку и посмотрел на меня с выражением «Я же предупреждал, а ты не слушала». – Но если хочешь – можешь переодеться. У меня есть старый комбинезон.
- Нет, - сказала я с достоинством.
- Как хочешь, - он пожал плечами и встал. – Твоя потеря.
Я доела кашу, вымыла посуду (он следил, чтобы я не оставила крошек – зверь, а не человек), и вышла на улицу.
Утро было свежим. Небо чистое. Солнце только поднималось, и роса блестела на траве. И посреди всей этой идиллии стоял он – с ведром синей краски, кистью и лестницей.
- Начинаем с южной стороны, - он кивнул на забор, который тянулся вдоль огорода. Метров пятнадцать. Деревянный, высокий, с острыми кольями. – Красить аккуратно. Без потеков. Я покажу.
Он макнул кисть в краску и провел по доске. Одно движение – и синяя полоса легла ровно, как по линейке.
- Теперь ты.
Я взяла кисть. Она была липкой, пахла химией и уже была в краске. Я подошла к забору, зажмурилась от решимости и мазнула.
Краска потекла. Прямо по доске, вниз, на мою руку, на юбку. Я отшатнулась, но было поздно – на бежевой юбке расплылось ярко-синее пятно, похожее на инопланетный цветок.
- Черт! – вырвалось у меня.
- Я же говорил, - сказал он с крыльца, где стоял, скрестив руки. Он даже не пытался помочь. Просто наблюдал. – Комбинезон в сарае.
- Не нужен мне твой комбинезон! – крикнула я и с остервенением начала красить забор.
Кисть ходила ходуном, краска летела во все стороны – на доски, на траву, на мои туфли. Да, я снова надела туфли.
Он подошел. Встал сбоку. Взял мою кисть.
- Ты все делаешь неправильно, - сказал он спокойно. – Смотри. Не надо так много краски. И макай не всей кистью, а кончиком. И веди ровно, не дергай.
Он стоял так близко, что я чувствовала запах его мыла (дегтярное, что ли?). Его пальцы накрыли мои – поправили кисть. Я замерла. Почему от его прикосновения у меня бегут мурашки? Я же его ненавижу. Ненавижу!
- Поняла? – спросил он.
- Поняла, - прошептала я, отступая.
Он отпустил мою руку. Кисть осталась у меня. И я продолжила красить. Медленнее, аккуратнее. Краска почти не текла. Получалось… почти ровно.
- Неплохо, - сказал он, отходя. – Продолжай. Я проверю курятник.
И ушел. Оставил меня одну с ведром краски, забором и бежевым костюмом, который теперь был украшен синими пятнами всех оттенков – от василькового до индиго.
Я красила. Час. Два. Солнце поднялось высоко, стало жарко. Пиджак я сняла и повесила на забор – синий узор на рукавах уже не спасти. Блузка тоже пострадала. Юбка выглядела как абстрактная картина, которую купили бы за миллион, если бы это было модно.
Он вернулся с корзиной яиц.
- Неплохо, - повторил он, осмотрев мою работу. – Потеков мало. Молодец.
Это было похоже на похвалу. Я не поверила.
- Это подвох? – спросила я, вытирая пот со лба рукавом.
- Нет, - он присел на корточки и посмотрел на нижние доски. – Тут пропустила. И тут. Докрась.
- Вы издеваетесь?
- Я никогда не издеваюсь, - он встал. – Я просто требую качества.
Я стиснула зубы. Улыбнулась. Сквозь силу, сквозь боль, сквозь желание швырнуть в него ведро с краской.
- Хорошо, Александр. Я докрашу.
- Умница, - он взял яйца и пошел в дом. На пороге обернулся. – Кстати, к твоему сведению. Я наблюдаю. И вижу, что ты злишься. И улыбаешься фальшиво. Можешь не стараться – это не работает.
Он скрылся, а я осталась стоять с кистью в руке, с пятнами в костюме, с солнцем в глазах и с чувством, что он видит меня насквозь.
- Ну и пусть, - сказала я забору. – Пусть видит. Главное – контракт.
Когда я зашла в дом, он уже накрыл на стол – суп, хлеб, компот. Я сразу же села за стол. Безумно проголодалась.
- Ешь, - он пододвинул мне тарелку. – Потом будешь окна мыть.
Я взяла ложку и сказала себе: «Еще двадцать девять дней. Ты справишься. А контракт потом… контракт будет сладким, как месть».
Он сел напротив. И я заметила, что уголок его губ снова дернулся.
Гад. Ненавижу!
Глава 8
- Мне мыть все окна? – спросила я, еще надеясь на пощаду.
- Все, - он кивнул на три окна в доме, каждое размером в небольшую стену. – Снаружи и изнутри. Ведро с мыльной водой во дворе. Тряпки на печке. Лестница у сарая.
- А можно я сначала отдохну? – я изобразила усталость, но она была не такой уж и наигранной. – Может, кофе? Или просто пять минут посидеть?
- Нет, - отрезал он и вышел. – Я на ферму. Вернусь – проверю.
Дверь хлопнула. Я осталась одна в тишине, с ведром, тряпками и лестницей, которая стояла у сарая и выглядела как орудие пыток.
- Окна, значит, - сказала я, берясь за лестницу. – Хорошо. Я профессионал. Я мыла окна в своей квартире. Раз в полгода. С помощью специального робота. Который делает все сам.
Здесь робота не было. Зато были куры, которые смотрели на меня с укором, как будто я была самой ленивой городской штучкой на свете.
Я установила лестницу у первого окна, залезла на третью ступеньку и начала тереть стекло. Вода капала на пол, тряпка оставляла разводы. Снаружи стучала ветка дерева. Внутри было тихо и пыльно. Я пыхтела, материлась про себя и уже через пять минут покрылась потом, как мышь после забега.
- И зачем ему столько окон? – бормотала я, отжимая тряпку. – Живет в глуши, никого не видит, а окна моет. Маньяк. Точно маньяк.
Я перелезла на другую сторону лестницы, чтобы вымыть стекло снаружи. Лестница скрипнула. Я не придала значения – дерево, старье. Подумаешь, скрипит.
Я потянулась вверх, чтобы достать до верхнего угла окна. Лестница качнулась.
Один раз. Слегка.
- Ой, - сказала я.
Второй раз. Сильнее.
- Ой-ой, - повторила я, хватаясь за раму.
Лестница решила, что с нее хватит моего веса. Она начала заваливаться вправо, и я полетела вместе с ней. Вниз, к земле, к крапиве, которая росла под окном. Время замедлилось. Я успела подумать: «Вот и все. Моя карьера закончится в крапиве».
Но падения не случилось.
Потому что меня поймали.
Сильные руки схватили меня за талию в полуметре от земли, дернули вверх, прижали к чему-то твердому и теплому. Я открыла глаза – и увидела его лицо. В двух сантиметрах от моего.
Александр смотрел на меня сверху вниз. Его темные глаза были расширены – кажется, он испугался? Или это мне показалось? Его руки держали меня так крепко, что я не могла пошевелиться. Я чувствовала его дыхание на своей щеке, запах дерева и мыла, и какой-то невыносимо приятный аромат, который не могла идентифицировать, но готова была нюхать вечность.
- Ты дура, - сказал он хрипло. – Лестницу надо было проверить.
- Я проверила, - прошептала я. – Она скрипела.
- Скрип – это не проверка, - он не отпускал меня. – Ты могла убиться.
- Не убилась же, - я вдруг заметила, что мои руки висят в воздухе, потому что я не знала, куда их деть. Положила на его плечи. Просто чтобы не упасть. Да, точно, просто чтобы не упасть.
Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Мурашки бежали по спине, как маленькие предательницы, которые не понимали, что он – враг. Потому что враги не пахнут так вкусно. Враги не имеют таких длинных ресниц. Враги не смотрят в глаза так, будто видят что-то внутри, что даже я сама не видела.
И тут – из-за забора, со стороны соседского участка, раздалось:
- Ой, гляди-ка, Петровна! Обнимаются!
- Обнимаются, родимые! А вчера ругались! Ой, молоды-ы-ые!
Два старческих голоса. Шепот, который был слышен на всю деревню. Я повернула голову – и увидела две головы в платках, торчащие из-за забора. Две пары глаз. Две улыбки беззубые, но очень довольные.
- А он ее за талию-то как схватил! – продолжала одна.
- В самую пору! Иди сюда, покажу! – говорила вторая.
- Да я вижу, не слепая!
Александр резко отпустил меня. Я чуть не села на землю, потому что ноги вдруг стали ватными.
- Ступайте, бабушки, - сказал он громко, не оборачиваясь. – Ничего интересного. Она упала. Я поймал. Все.
- Ой, конечно, упала! – одна бабушка высунулась дальше. – Мы все видели, милок! Ты ее не просто поймал, ты ее прижал! По-нашему, по-деревенски, это уже ухаживание!
- Да какие ухаживания! – я поправила блузку, которая задралась при падении. – Я его ненавижу!
- Ненавидит она его! – бабушки переглянулись и захихикали. – А сама-то вон как покраснела! Вся аж пунцовая, как помидор на грядке!
Я приложила руку к щеке. Она горела. Предательница-щека.
- Идите по своим делам! – рявкнул Александр. – Васильевна, у вас коза в огород залезла!
- Ах, мать моя! – одна из бабушек исчезла. Вторая еще постояла, покачала головой, сказала «молодежь, только и знает, что обжиматься», и тоже скрылась за забором.
Воцарилась тишина. Только куры где-то кудахтали.
- Отличная деревня, - сказала я. – Сплошное скрытое наблюдение.
Он не ответил. Он стоял, отвернувшись, и я видела, как напряжены его плечи.
- Лестницу впредь проверять, - сказал он наконец, не поворачиваясь. – И будь аккуратнее.
Он развернулся и пошел к дому. На пороге бросил:
- Окна домоешь, потом сразу в огород. Прополка. Сорняки уже с головой все затянули. И не вздумай отдыхать, я за тобой наблюдаю.
- Как и бабушки? – крикнула я в спину.
Он не ответил. Дверь закрылась.
Я осталась одна у лестницы, с тряпкой в руках, с горящими щеками и с противным чувством, которое очень сильно напоминало… нет, не может быть. Точно не может быть.
- Это адреналин, - сказала я себе. – Чистый адреналин от падения. И ничего больше.
Я домыла окна. Быстро, зло, без разводов. Лестницу проверила дважды – ногой, рукой, даже языком. Все, хватит с меня полетов.
Потом я пошла в огород.
И тут ненависть вернулась.
Потому что огород был огромный. И сорняков в нем было столько, что, казалось, они растут прямо на глазах. Я смотрела на это зеленые джунгли и понимала, что моя жизнь превратилась в фильм ужасов под названием «Планета сорняков».
- Нет, - сказала я вслух. – Я так не могу. Я офисный работник, а не садовник.
Я села под дерево. Большую старую яблоню, которая росла в углу огорода, прямо у забора. Трава под ней была мягкая, пахла мятой и чем-то еще летним. Я прислонилась спиной к стволу, вытянула ноги и посмотрела в небо.
Небо было синее-синее, с белыми облаками, которые плыли медленно, как будто специально, чтобы я могла их разглядеть. Одно облако было похоже на слона. Второе – на шефа, который отправил меня в эту ссылку. Я мысленно показала облаку кулак.
Птицы пели. Не городские голуби, которые только и умеют, что гадить на памятники, а настоящие, звонкие, с трелями. Где-то далеко лаяла собака. Ветер шевелил листья на яблоне, и они шептали что-то успокаивающее. Солнце светило, но не жарило, а ласково, как плед, который накинули на плечи.
- Хорошо-то как, - вырвалось у меня.
Я смотрела на цветы. На ромашки, которые росли прямо у забора. На васильки. На какие-то желтые лютики. В городе я не замечала цветов. В городе вообще не замечала ничего, кроме отчетов и дедлайнов.
А тут – бабочка пролетела. Оранжевая, красивая. Села на мое колено, посидела, подумала и улетела. Я проводила ее взглядом.
- Бабочка, - сказала я. – Я сижу в огороде и смотрю на бабочек. Что со мной происходит?
Глава слипались. Ветер дул нежно, как ласка. Птицы пели колыбельную. Солнце грело. Мои веки стали тяжелыми, как шторы в конференц-зале.
- Я просто минуточку, - прошептала я, устраиваясь поудобнее. – Просто закрою глаза на секунду. Послушаю природу. Это полезно для работы. Я набираюсь энергии.
Голова опустилась на плечо. Дыхание стало ровным.
Я уснула.
Под яблоней. В огороде. Среди сорняков, которые никто не полол. В бежевом костюме, который теперь был сине-бежево-землистым. С руками в мозолях. С ненавистью в сердце, которая куда-то подевалась – то ли заснула, то ли растворилась в пении птиц.
Мне снилось, что я - бабочка. Летаю над полем, а внизу стоит Александр и машет мне рукой. И я ему машу крылышком. И почему-то не хочу просыпаться.
- Катрина!
Голос был далеким.
- Ка-а-атри-и-и-ина!
Очень далеким и злым.
Я приоткрыла глаза. Надо мной стояла тень. Большая, широкая, с руками на поясе.
- Ты что делаешь? – спросил Александр.
- Набираюсь энергии, - ответила я.
Он молчал. Я слышала, как он дышит. Неровно, как будто тоже устал. Или разозлился.
- Вставай, - сказал он тихо. – Сорняки сами не выдернутся.
- А если я скажу нет? – спросила я. – Что ты сделаешь? Выгонишь меня?
Он посмотрел на меня. Долго. Потом вдруг сел на траву рядом.
- Ты невыносима, - сказал он.
- Ты тоже, - ответила я.
Мы сидели под яблоней, два врага, которые устали друг от друга. Ветер дул. Птицы пели.
- Пять минут, - сказал он. – Потом полоть.
- Десять, - сказала я.
- Семь.
- Идет.
Он закрыл глаза. Я закрыла глаза. Мы сидели рядом, но не касались. И я вдруг подумала: «А ведь он тоже устал. Он же встает в пять. Он работает весь день. И ему, наверное, одиноко. В этой деревне. Без связи. Без никого».
А потом я подумала: «Катрина, очнись. Ты его ненавидишь. Он твой враг».
- Семь минут прошли, - сказал он.
- Врунишка, - ответила я. – Прошло только три.
Я открыла глаза. Он смотрел на меня.
- Я буду следить, - сказал он, вставая. – Если сорняки не будут выдернуты через час, завтра будешь чистить хлев.
- Хлев? – я вскочила. – Там же коровы!
- Именно, - он улыбнулся. – Знакомство с Буренкой тебе не помешает.
Он ушел, а я осталась стоять под яблоней, сжимая в кулаке сорняк, который выдернула первой.
- Ненавижу тебя, - прошептала я.
Но голос прозвучал неубедительно.
Даже для меня.
Глава 9
Я полола. Я полола, наверное, целую вечность. Солнце переменилось с одной стороны неба на другую, спицы спели все песни, которые знали, и даже куры, кажется, ушли на обеденный перерыв. А я все полола.
Сорняков было много. Очень много. Они лезли из земли как зеленые змеи, которые только и ждали, чтобы я выдернула их, а на их месте выросли новые. Я чувствовала себя Сизифом, только вместо камня у меня была тяпка, а вместо горы – грядка с морковкой, которую я, кажется, уже начала ненавидеть больше, чем его.
- Ненавижу морковку, - бормотала я, выдирая очередной корень. – Ненавижу свеклу. Ненавижу петрушку.
В какой-то момент я услышала шаги. Тяжелые, размеренные, по гравию. Я не подняла головы, но весь мой организм сжался в пружину. Потому что эти шаги могли принадлежать только одному человеку.
- Ну, покажи, - сказал он, останавливаясь у меня за спиной.
Я выпрямилась, отряхнула колени и с гордостью (насколько это возможно с землей на носу) обвела рукой грядку.
- Вот. Все чисто. Ни одного сорняка.
Он прошелся вдоль грядки медленно, как прокурор на месте преступления. Наклонился, пощупал землю, загнул под листья. Я затаила дыхание.
- Здесь пропустила, - он ткнул пальцем куда-то в середину. – И здесь. И вот этот – не сорняк, это укроп, но ты его выдрала.
- Я выдрала укроп? – я подбежала и увидела в его руке жалкий пучок зелени, который еще час назад был будущим украшением салата. – Ой.
- Ой, - передразнил он. – Ладно, укроп переживем. Но вот эту грядку нужно перекопать.
Он показал на участок земли метра три в длину. Нетронутой, твердой, с комьями, как будто ее специально зацементировали.
- Перекопать? – переспросила я голосом, в котором смешались усталость, злоба и отчаяние. – Ты серьезно? Я только что полола! У меня спина отваливается! У меня руки трясутся!
- Перекопать, - повторил он спокойно. – Лопата у сарая.
И ушел. Просто развернулся и ушел, оставив меня одну с грядкой, которая смотрела на меня как враг номер один.
Я стояла и смотрела на эту землю. Потом на лопату, которая стояла у сарая. Потом снова на землю.
И тут меня осенило.
Гениальная мысль. Простая, изящная, как идеально составленный контракт.
- А что, если… - прошептала я, - лопата сломается?
Конечно, я не собиралась ломать ее специально. Но если она сломается случайно… ну, сами понимаете, форс-мажор. Непредвиденные обстоятельства. Авария. Трагедия. Тогда копать будет нечем, и он, возможно, сжалится и отправит меня мыть посуду. Или просто даст отдохнуть.
Я взяла лопату. Обычную, деревянную, с длинным черенком. Осмотрела ее. Черенок был крепкий, как будто сделанный из железобетона. Я попробовала согнуть – не гнется. Попробовала ударить о землю – только рукам больно.
- Ну же, - прошептала я, - Сломайся. Пожалуйста.
Я взяла ее двумя руками и со всей дури ударила о камень, который торчал из земли. Раз. Два. Три. Наконец-то! Лопата дала трещину. Но этого мало.
- Да что ж ты за монстр! – заорала я, ударив еще раз, да посильнее.
Треск.
И в этот момент рядом раздалось:
- Ты чего лопатой об землю бьешь? Земля в чем провинилась?
Я подпрыгнула. Александр стоял в двух метрах, сложив руки на груди, и смотрел на меня с выражением, которое я идентифицировала как «ну ты и идиотка».
- Я… проверяла, насколько она прочная, - сказала я, пряча сломанную лопату за спину.
Он молчал три секунды. Потом подошел, выхватил у меня лопату, посмотрел на черенок, потом на меня.
- Ты намеренно ее сломала?
- Нет, - сказала я слишком быстро.
- Да, - он кивнул. – Ты ее сломала, чтобы не копать. Ты думаешь, я первый день живу? Как раз для тебя я купил лопату с железным черенком. Как знал.
Он ушел в сарай и вернулся с новой лопатой. Металлической. С черным блестящим черенком из чего-то, напоминающего титан.
- Держи, - сказал он, засовывая ее мне в руки. – Эта не сломается. Можешь не стараться.
Я смотрела на лопату. Лопата смотрела на меня. В ее металлическом блеске мне почудилась насмешка.
- Ты злой, - сказала я.
- Я практичный, - ответил он. – Копай.
И ушел. Снова.
Я копала. Долго. Нудно. С чувством глубокого удовлетворения от того, что представляла вместо земли его голову. Каждый удар лопатой – это был удар по его самолюбию. Каждый ком, который я переворачивала, - это был маленький шаг к контракту.
- Ты не сломишь меня, Ветров, - пыхтела я, втыкая лопату в очередной пласт. – Я – железная леди. Я стальной орех. Я – грецкий орех, который не расколешь даже кувалдой.
К трем часам грядка была перекопана. Я упала на траву, раскинув руки в стороны, и смотрела в небо.
- Если я выживу, - прошептала я, - я напишу книгу. «Как я выжила в аду и подписала контракт». Бестселлер. Экранизация. Оскар.
В дом я вернулась, шатаясь, как пьяная. Спина не гнулась. Руки висели плетьми. На бежевом костюме уже не было живого места – он превратился в художественное полотно под названием «Страдания городской девушки в деревне».
- Я в баню, - сказала я, проходя мимо Александра, который сидел за столом и что-то писал в тетради.
- Иди, - сказал он, не поднимая головы. – Она уже готова. Веники на полке. Не обожгись.
Баня была настоящая, черная, с низким потолком и запахом березы. Она была уже натоплена, я просто зашла и села, наслаждаясь жаром, который выгонял из меня боль и усталость. Вениками я не стала пользоваться – боялась, что они меня добьют окончательно.
Попарившись до состояния вареной картошки, я выползла в предбанник и открыла свой чемодан.
И тут меня настигла катастрофа.
Одежды не было.
Совсем.
Красное платье – в углу, грязное, убитое, похоронное. Бежевый костюм – его можно было сжигать без сожаления. Оставались только черное платье (вечернее, с открытой спиной, которое я взяла на случай, если придется произвести впечатление на банкете) и пижама. Розовая, в единорогов. Моя любимая, с которой я не расстаюсь вот уже два года.