Дом алого вереска

Она куталась в тяжелый овчинный тулуп Мары, надвинув капюшон до самых бровей, но я видел ее лицо. Серая, землистая бледность. Губы запеклись, под глазами залегли иссиня-черные провалы, а широкая полоса серебряных волос, захватившая весь левый висок после ночного исцеления швеи, выбивалась из-под шерсти жесткими ледяными иглами. Ее пальцы в толстых вязаных митенках были неподвижны. Чувствительность к ней так и не вернулась: нервные окончания онемели, превратив руки искусного диагноста в деревянные колодки.

Она не могла колдовать. Одно малое заклинание сейчас вызвало бы паралич ее собственного сердца. Но когда час назад Кассиан Дорн прислал со связным записку о том, что караван с оставшимися пленниками готовят к погрузке на баржи, она первой поднялась со скамьи.

— Два поста, — негромко произнес я, повернув голову к женщинам. Голос глухо застревал в шерсти шарфа. — Один у разгрузочных ворот со стороны реки. Двое караульных в серых колетах с огнестрельными трубками. Второй пост — на пандусе третьего тупика. Там стоит фургон с решетками, лошадей уже запрягли.

— Сколько внутри? — хрипло спросила Амелия. Ее голос звучал тихо, с трудом пробиваясь сквозь пересохшую гортань.

— Трое живых. Может, четверо. Их каналы еле тлеют, точно головешки под дождем. Но в центре склада стоит накопитель. Большой. Стеклянный блок размером с пивную бочку. Он вибрирует с частотой около двухсот ударов. Они замкнули контур на шлюз: если просто сорвать замки на дверях, остаточный разряд пережжет пленным аорты за полсекунды.

— Резонансный взрыватель, — выдохнула Амелия, поднимая на меня воспаленные глаза. — Валериан не оставляет улик. Если кто-то попытается вскрыть распределительный узел без ключа магистра, сердечник пойдет вразнос. Люди сгорят, а склад превратится в кучу битого кирпича.

— Ты сможешь снять замок?

Она медленно подняла правую руку. Пальцы согнулись с видимым усилием, сухо щелкнув в суставах. Перстень с алым гранатом был темным, мертвым, как остывший шлак.

— Я не чувствую проводимости, Лирас. Мои каналы пустые. Я не смогу направить плетение даже на дюйм.

— Значит, плетение поведу я, — отрезал я.

— Ты не умеешь расплетать стабилизирующие сетки Ордена, — в ее взгляде мелькнула злая, бессильная тревога. — Ты разобьешь стекло, и волна ударит по тебе. У тебя нет наруча. Без якоря твое тело примет весь обратный ток.

— Земля примет, — я перехватил поудобнее тяжелый железный лом, который тащил с самой красильни. — Твое дело — войти следом за мной и сказать Маре с девчонкой, какие трубки резать первыми. А с накопителем я разберусь сам.

Я не стал дожидаться ее ответа.

Пригнувшись к земле, я скользнул вдоль влажной кирпичной кладки тупика.

Алый туман глушил звуки, скрадывая шаги. Двое караульных у ворот стояли, подняв воротники шинелей и пряча носы от едкой взвеси. Их трубки висели на плечах стволами вниз — на таком сыром ветру порох на полках отсыревал за десять минут.

Я не стал тратить время на переговоры.

Вынырнув из мутной пелены в трех шагах от правого солдата, я вбил тупой конец лома ему под дых. Мужчина согнулся пополам с сухим, свистящим хрипом, роняя оружие в грязь. Второй успел вскинуть ствол, но я уже развернулся всем корпусом: железный рычаг со звоном перебил спусковую скобу, вывернув карабинеру пальцы, а короткий удар кулаком в висок свалил его на мокрые плиты пандуса.

Мара и Эльза подбежали через секунду. Хозяйка дома деловито сунула кляп из пакли в рот стонущему солдату и затянула его руки за спиной бечевкой.

— Внутрь, — скомандовал я, наваливаясь плечом на боковую деревянную створку.

Засов был железным, но петли проржавели от постоянной речной сырости. Я вогнал клин лома в щель между косяком и деревом, нажал всем весом — и кованые гвозди вышли из трухлявого бруса с протяжным, визгливым стоном.

Дверь распахнулась, впустив нас в темное нутро пакгауза.

Здесь пахло не рыбой и не углем. Воздух внутри был горячим, сухим, удушливым, пропитанным едким химическим духом соляной кислоты, паленой шерсти и застарелой крови.

Склад представлял собой огромный ангар с высокими стропилами, перекрытыми ржавым рифленым железом. В центре помещения, прямо на сыром земляном полу, стояли шесть низких деревянных топчанов.

На них лежали люди.

Их было четверо: двое мужчин в лохмотьях портовых грузчиков, пожилая женщина в засаленном платье поденщицы и молодой парень, почти мальчишка, с тонкой шеей и впалыми щеками. Все они были привязаны к доскам широкими кожаными ремнями. Их лица напоминали серые посмертные маски, веки были полуоткрыты, а по обнаженным рукам и шеям ползли ветвистые, вздувшиеся черные дорожки вен — те самые древовидные ожоги от выкачивания силы.

От каждого топчана тянулись тонкие гибкие шланги из прозрачного каучука, оплетенные медной проволокой.

Они сходились к центру зала.

Там, на массивной чугунной плите, возвышался аппарат.

Он походил на тот разбитый автоклав с четвертого горизонта, но был грубее, проще и страшнее. Внутри кованого железного каркаса был зажат граненый цилиндр из темно-красного, почти черного стекла высотой в два локтя. Внутри минерала бешено, судорожно пульсировал сгусток ядовитого багрового пламени. Он пил людей. С каждым ударом этого мертвого сердца шланги вздрагивали, и по каучуку толчками бежала темная, почти черная сукровица, испаряясь в медных змеевиках охладителя.

А прямо на верхней крышке аппарата тускло тлела запечатывающая руна Ордена — треугольник с глазом в центре, соединенный с взрывным капсюлем из серого детонирующего порошка.

Стоило перерезать хотя бы один шланг — и давление в контуре сорвет мембрану, обратив накопитель в осколочную бомбу.

— Амелия... — Эльза в ужасе замерла на пороге, прижимая ладонь к губам.

Амелия шагнула вперед, тяжело волоча ноги. Ее взгляд — быстрый, зоркий, профессиональный — скользнул по каучуковым трубкам, затем по циферблатам ртутных манометров на чугунной станине.

— Центральный клапан закрыт на возвратную пружину, — ее голос прозвучал сухо, с отчеканенной точностью лектора на анатомическом разборе. — Если разорвать цепь, обратный удар размозжит правое предсердие каждому из них. Силу нельзя сбрасывать в воздух. Ее нужно перехватить до того, как лопнет мембрана.

Она повернулась ко мне. Ее серые глаза под капюшоном горели темным, отчаянным огнем:

— Лирас. У тебя будет три секунды. Не больше.

Я сбросил на пол тяжелый суконный сюртук, оставшись в одной полотняной сорочке.

Опустился на одно колено прямо в грязь перед чугунной плитой. Пол здесь был земляным, засыпанным лишь тонким слоем битого кирпича и речного гравия. Живая почва. Она спала под городом, задыхаясь от каменного панциря, но она была здесь — прямо под моими пальцами.

Я вогнал острие лома в щель между плитами, выламывая кусок чугуна, и запустил голую правую ладонь в сырую, холодную глину.

— Мара, Эльза — к топчанам, — скомандовал я, не оборачиваясь. — Готовьте жгуты на плечи. Резать трубки только по моему слову.

Я поднял левую руку, занеся кулак над стеклянным куполом накопителя.

Контур договора на моем левом запястье спал, но судебный рубец отозвался резким, саднящим покалыванием. Я позвал землю. Не так, как звал ее в казематах — мягко, осторожно, прощупывая трещины. Я позвал ее во весь голос проводника, раскрывая свои каналы настежь, распахивая грудную клетку навстречу неизбежному удару.

— Давай! — рявкнул я.

И обрушил кулак на смотровое окно автоклава.

Красное стекло лопнуло с грохотом разорвавшейся гранаты.

Острые, раскаленные докрасна осколки брызнули во все стороны, взрезая кожу на моих предплечьях. Из разбитого нутра цилиндра вырвался чудовищный сгусток багрового пламени — концентрированная боль, ярость и кровь десятков людей, загнанных в эту кристаллическую ловушку.

Удар пришелся прямо в мою грудь.

Воздух вышибло из легких. Перед глазами все вспыхнуло слепящей белизной, зубы лязгнули, прокусив язык до крови. Чужая сила не текла — она рвала мои каналы, как взбесившаяся горная река рвет весенние запруды. В ушах раздался низкий, утробный, глухой рев.

Зов Источника.

Он ударил по рассудку тяжелым кованым молотом. В нем не было слов — только чужая мощь и моя собственная ярость, мгновенно нашедшая для нее смысл: забрать украденное, сжать в кулаке, вернуть себе право карать и спалить проклятый город до основания.

Пальцы моей левой руки судорожно сжались, сминая обломки меди и стекла. Мышцы шеи свело спазмом, из ноздрей хлынула горячая, густая кровь, заливая губы и подбородок. Мир сузился до точки. Я уже не видел людей на топчанах. Я видел только бесконечный, пьянящий поток мощи, который мог вернуть мне всё — силу, власть, право карать.

— Лирас!

Голос пробился сквозь рев огня. Твердый. Чистый. Не знающий страха.

— Лирас, в землю! Отдай ее земле!

Это была Амелия.

Она не могла дотянуться до меня магией, но ее окрик хлестнул по сознанию, как мокрый бич. Он сорвал морок. Я вспомнил холодную воду в жестяном ковше красной камеры. Вспомнил серебряную прядь в ее волосах. Вспомнил мальчика на операционном столе Дома алого вереска.

Я не стану новым Валерианом. Я не стану жрать чужую жизнь ради того, чтобы почувствовать себя богом.

— Пошла! — прохрипел я сквозь сжатые зубы, вжимая правую ладонь глубже в сырую глину под чугунной плитой.

Я не стал удерживать силу. Я превратил свои кости, свои сухожилия, свое разорванное мясо в полый желоб.

Ядовитый багровый ток, бушевавший в накопителе, хлынул сквозь мое плечо вниз — прямо в темную, голодную толщу речного берега.

Земля под складом содрогнулась.

Тяжелый каменный пол пошел трещинами. Из щелей между плитами с шипением вырвались струи белесого пара, пахнущего речным илом и прелым вереском. Накопитель со звоном рассыпался на мелкие, тусклые осколки. Взрывной капсюль захлебнулся: избыток давления ушел в недра, не успев сдетонировать.

— Режь! — крикнула Амелия, падая на колени у первого топчана.

Эльза и Мара бросились к раненым. Защелкали ножницы, запахло спиртом и жжеными тряпками. Женщины пережимали каучуковые трубки, накладывали давящие повязки на разорванные локтевые вены, вливали в посиневшие рты спасительный настой ивовой коры с полынью.

А я остался на коленях.

Шлюз закрылся, но плата была удержана мгновенно.

Чудовищный жар сменился ледяным, колотящим ознобом. Внутренние каналы горели, точно по ним протащили колючую проволоку. Горло саднило, перед глазами плыли серые круги, а сердце колотилось в ребра с перебоями, спотыкаясь на каждом третьем ударе. Тонкая моторика исчезла: пальцы рук скрючились, мелко и непрерывно подрагивая.

Сутки без магии. И лихорадка, которая вывернет суставы наизнанку к наступлению темноты.

Я тяжело завалился набок, опершись спиной о деревянную стойку перекрытия, и сплюнул кровь на растрескавшийся пол.

— Дышат, — глухой голос Мары донесся словно из глубокого колодца. — Все четверо дышат, девочка. Парень молодой совсем слаб, но пульс держит. Успели.

Шорох шагов по битому стеклу.

Кто-то подошел ко мне. Опустился на корточки рядом.

Я с трудом разлепил воспаленные, слезящиеся веки.

Амелия.

Она сбросила капюшон. Ее тулуп был перепачкан сажей и чужой кровью, белая полоса волос казалась ослепительной в полумраке склада. Ее собственные руки висели плетьми, но лицо было спокойным. Тем самым спокойствием врача, который только что выиграл раунд у смерти на операционном столе.

Она не стала произносить благодарностей. Не стала причитать.

Ее правая ладонь — тонкая, бледная, лишенная перчатки — медленно поднялась и легла на мою шею, чуть ниже челюсти, точно на сонную артерию.

Ее кожа была прохладной. Сухой.

З