Дом алого вереска

— Допустимая погрешность при разогреве кварцевой матрицы, профессор, — ровно отозвался Валериан, даже не взглянув на манометр. — Структура минерала требует жесткого температурного градиента для выхода на рабочую частоту. Ассистент Готье, займите пост у распределительного щита.

К пульту управления шагнул молодой парень.

Ему было не больше двадцати двух: худощавый, нескладный студент выпускного курса в казенном халате с синими петлицами факультета общей терапии. Я знала его. Жюльен Готье, сын мелкого переплетчика с набережной, один из тех тихих, старательных мальчиков, которые засиживались в анатомическом театре до полуночи, заучивая латинские названия мышечных пучков.

Его пальцы, затянутые в толстые резиновые перчатки, мелко подрагивали, когда он взялся за рукояти изолирующих рубильников.

— Подача резонансного импульса через три секунды, — скомандовал Валериан, щелкнув пружиной секундомера. — Выводите на двадцать процентов от номинала. Плавно, Готье. Не срывайте фазу.

Парень потянул рычаг на себя.

Медные ножи рубильника с глухим лязгом вошли в губки контактов. По толстым кабелям, уходящим в базальтовый пол, прокатилась глухая, вибрирующая дрожь. Воздух в зале мгновенно наполнился резким запахом озона — сухим, холодным, от которого запершило в гортани.

Внутри смотрового окна автоклава темно-красный сердечник дрогнул.

Его грани налились яростным, слепящим багрянцем. Но это не было ровным сиянием природного накопителя: свет пульсировал нервно, короткими рваными вспышками с частотой около ста сорока колебаний в минуту.

Тахикардия.

Мой медицинский взгляд выхватил эту аномалию прежде, чем стрелки приборов успели шевельнуться на циферблатах. Камень вел себя не как кристалл, принимающий электрический заряд. Он вел себя как измученное, загнанное сердце, которому навязали чужой, смертоносный ритм.

— Ртуть растет! — крикнул старый магистр со скамьи. — Семьдесят единиц! Канцлер, тепловой барьер не справляется с отводом!

— Держите нагрузку, — холодно бросил Валериан, не поворачивая головы. Его взгляд был прикован к смотровому окну. — Поднимайте до тридцати пяти. Нам необходимо зафиксировать точку фазового перехода.

— Господин канцлер... — голос студента у пульта сорвался на фальцет.

Парень стоял спиной к нам, но я видела, как неестественно напряглась его шея. Рукава его халата задрожали. Через резиновые перчатки, сквозь эбонитовые рукояти рубильника пробивалась тонкая сизая дуга обратного тока.

Его каналы начали втягиваться в контур.

Я видела это десятки раз на полевых учениях: когда проводник не обладает достаточной плотностью собственного дара, жадный накопитель начинает пить его нервную систему, используя тело человека вместо сгоревшего сопротивления.

— Лирас, — шепнула я, перехватив край перил.

— Вижу, — глухо отозвался он. — Камень жрет мальчишку. Если он доведет рычаг до упора, его сосуды лопнут от шеи до паха.

— Поднимайте до сорока, Готье, — голос Валериана прозвучал с абсолютной, ледяной беспощадностью. — Не отпускайте контакт. Это приказ.

Студент попытался разжать пальцы.

Он не смог.

Мышцы его предплечий свело чудовищной тетанической судорогой. Руки намертво прикипели к меди. Парень захрипел, его колени подкосились, голова запрокинулась назад. Сквозь тонкую кожу его висков проступили черные, вздувшиеся вены — те самые ветвистые древовидные дорожки, которые я видела на мертвом Томасе Риде.

Магистры на ярусах повскакали со своих мест. Кто-то закричал, требуя аварийного сброса, кто-то бросился к выходу, но охрана у дверей стояла неподвижно, заблокировав проходы.

Валериан не шевельнулся. Он смотрел на секундомер, выжидая. Ему нужны были цифры предельного насыщения, и жизнь студента с набережной стоила в его смете ровно столько же, сколько стоил сгоревший предохранитель.

Три секунды.

Через три секунды мальчишка захлебнется собственной сукровицей прямо на глазах тридцати свидетелей, а канцлер спишет его смерть на нарушение правил лабораторной техники.

Я не стала спускаться по лестнице.

Перемахнув через чугунный поручень галереи, я спрыгнула на наклонный выступ каменного свода, скользнула подошвами по выступу кладки и приземлилась на плиты нижнего яруса в трех шагах от распределительного щита. Ткань шерстяного платья затрещала на плече, колени обожгло тупой болью от удара, но времени вставать на ноги не было.

Я метнулась к аварийной пожарной стойке у стены.

Там, на кованых железных крючьях, висел тяжелый багор с длинным дубовым топорищем и массивным стальным наконечником для пробивания перекрытий.

— Назад! — рявкнул ближайший стражник, вскидывая карабин.

Он не успел нажать на спуск.

Сверху, со второго яруса, рухнула тяжелая тень. Лирас приземлился прямо на плечи караульного, сбив его с ног с коротким, сокрушительным хрустом ломающихся ребер. Винтовка вылетела из рук солдата, с грохотом покатившись по базальту. Второй охранник попытался перехватить Лираса за ворот, но горец даже не обернулся: короткий, страшный удар локтем снизу вверх в челюсть отшвырнул мужчину на решетку водостока.

Я сорвала багор со стены.

Дерево рукояти было сухим, шершавым, пахло старой краской. Развернувшись всем корпусом, вкладывая в движение весь вес своего тела и ярость последних пяти дней, я с размаху вогнула кованый стальной зуб прямо в стеклянный смотровой люк автоклава.

Хрусталь толщиной в два дюйма лопнул.

Звук был похож на пушечный выстрел в закрытом помещении.

Осколки брызнули во все стороны, взрезая воздух белыми искрами. Багор вырвало у меня из рук с чудовищной силой, обрушив деревянное топорище на медные шины первичного контура.

Короткое замыкание разорвало силовую цепь.

Ослепительная синяя вспышка залила зал, выжигая глаза до темных кругов. Воздух всосало внутрь поврежденной камеры с протяжным, свистящим воем. Студента Готье отшвырнуло от пульта: парень рухнул на спину, судорожно хватая ртом воздух, его обожженные перчатки дымились, но черные нити на его шее начали стремительно бледнеть, отпуская разорванную плоть.

Внутри треснувшего бронзового цилиндра раздался глухой, металлический скрежет.

Перегретый сердечник не выдержал резкого падения давления. Камень содрогнулся, по его граням побежали тонкие извилистые трещины, и центральный осколок — размером с грецкий орех, раскаленный до вишневого свечения, — вылетел сквозь пробитую брешь наружу.

Он с шипением ударился о базальтовые плиты прямо у моих ног, оставив на камне черную выжженную оспину.

Зал наполнился истошными криками.

— Авария! Разгерметизация контура!

— Наружу! Все к аварийному выходу!

Сверху послышался звонкий, срывающийся на фальцет, но удивительно четкий голос Эльзы:

— Студенты, без паники! Третий эвакуационный коридор открыт! Прижмите платки к лицу, не вдыхайте пар! Первая группа, за мной!

Она не растерялась. Моя ассистентка, та самая девочка с красной стеклянной пылью под ногтями, методично и яростно выталкивала перепуганных практикантов в служебный шлюз, перегораживая путь охране тяжелой каталочной тележкой с реактивами.

Я упала на одно колено.

Сорвав с левой руки плотную замшевую перчатку, я обернула ладонь шерстяным платком, выдернутым из кармана, и сгребла раскаленный осколок с пола. Ткань мгновенно задымилась, обугливаясь до черной корки, ядовитый жар пробился сквозь три слоя шерсти, обжигая подушечки пальцев, но я сжала кулак, пряча добычу в глубокий внутренний карман пальто.

— Амелия.

Голос прозвучал совсем рядом. Негромкий. Лишенный паники. Холодный, как острие скальпеля, опущенного в ледяную воду.

Я подняла голову, поднимаясь с колен.

Валериан стоял в пяти шагах от меня.

На его щеке алела тонкая царапина от разлетевшегося хрусталя, манжета сорочки была опалена, но лицо канцлера оставалось маской. Идеальной, неподвижной, страшной маской властителя, чей механизм только что посмели сломать на глазах подчиненных.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на серебряной пряди, выбившейся из-под прически, и опустился на карман, из которого тянуло тонкой струйкой сизого дыма.

— Саботаж при проведении государственных испытаний, — произнес он, и в его глазах вспыхнул темный, исследовательский интерес. — Прямое нападение на стенд первой категории. Ты сама подписала себе смертный приговор, Амелия. Магистрат не сможет защитить тебя от трибунала Ордена.

— Твой стенд убивал человека, Валериан, — ответила я. Сердце колотилось в ребра с частотой сто десять ударов в минуту, но я не дала ему сорвать голос. — Как убил семерых до него.

— Он двигал науку города, — отрезал канцлер. Он медленно поднял правую руку, сжимая пальцы в рунический знак захвата: — Стража! Заблокировать ярус! Взять ее живой!

Двое уцелевших охранников у подъемника вскинули карабины.

Но между мной и стволами уже стоял Лирас.

Он не стал обнажать оружие. Перехватив тяжелый металлический штатив от разбитого рефлектора, горец с размаху вогнал его между направляющими рельсами подъемной клети. Раздался оглушительный скрежет, тросы натянулись, противовес с грохотом сорвался вниз, наглухо заклинив единственный механический подъемник яруса.

— Дренаж! — бросил он мне через плечо, хватая меня за локоть свободной рукой. — Живее, фон Штраль!

Мы рванули к служебному шлюзу за спиной разбитого автоклава.

Тяжелая железная створка водостока поддалась с трудом: Лирас навалился плечом, сминая ржавую задвижку, и втолкнул меня в узкий, пахнущий сыростью и карболкой тоннель. Сам шагнул следом, задвинув засов изнутри и заклинив его обломком медной шины.

Снаружи, по ту сторону бронированной двери, забарабанили приклады карабинов. Зазвучали тревожные кристаллы — протяжный, режущий вой сирены покатился по нижним ярусам цитадели, оповещая комендатуру о прорыве периметра.

Мы остановились только через триста шагов, в полузатопленном коллекторе старой водокачки под Западной эстакадой.

Здесь было темно, холодно и пахло прелой листвой, просочившейся сквозь уличные решетки. Вода под сапогами доходила до щиколоток, но кирпичные своды были крепкими, глухими, надежно отсекавшими вой сирен Верхнего города.

Я привалилась спиной к влажной кладке, тяжело переводя дух.

Пальцы левой руки пульсировали от ожога: волдыри на коже налились мутной жидкостью, платок истлел до пепла. Я осторожно опустила здоровую руку в карман и извлекла осколок.

Он остыл.

Теперь это был тяжелый, угловатый кусок темно-красного минерала с острыми, режущими краями. В полумраке коллектора он казался куском запекшейся смолы, но стоило мне поднести его к свету, пробивавшемуся сквозь решетку люка, как внутри камня вспыхнули крошечные, мерцающие прожилки.

Лирас подошел вплотную.

Его дыхание было ровным, глубоким, но лицо в полутьме казалось высеченным из камня. Он не стал церемониться: протянул свою широкую ладонь с заживающими ссадинами на запястьях и накрыл осколок пальцами.

Его глаза мгновенно закрылись.

Мышцы его шеи натянулись, ноздри дрогнули, с шумом втягивая сырой воздух подземелья. Я видела, как под его смуглой кожей шевельнулась глубинная, стихийная сила — та самая магия Вереска, которая умела читать следы плоти сквозь любую толщу мертвого минерала.

— Стекло сварено на костной золе, — глухо, с отвращением произнес он через несколько секунд. — И на живой воде.

— Что ты чувствуешь? — спросила я, следя за его пальцами.

— Кровь. Множество оборванных нитей. Они сплавлены в единую решетку... Семь человек. Трое мужчин, четверо женщин. Их вливали в расплав по капле, пока они еще дышали.

Он резко выдохнул:

— Томас Рид здесь. И швея Клейн. Их сила заперта в этой кристаллической дряни, как масло в лампе. Валериан использует их каналы, чтобы стабилизировать структуру чужого минерала.

Он замолчал.

Его брови медленно поползли к переносице. Лирас не открывал глаз, но его дыхание внезапно сбилось, став коротким и неровным. Рука, державшая осколок, дрогнула.

— Что там еще? — я сделала шаг вперед.

Лирас медленно поднял веки.

В его серых глазах плеснуло такое сложное, темное, ошеломленное выражение, какого я не видела у него даже в красной камере смертников. Он перевел взгляд с осколка на мое лицо. Затем — на мои пальцы, на массивный серебряный перстень с алым гранатом на правой руке.

— Ты уверена, что никогда не входила в лаборатории четвертого горизонта, фон Штраль? — спросил он очень тихо.

— Я руководила терапевтическим факультетом, Лирас. Экспериментальный блок подчинялся лично Валериану. Я не имела доступа к его автоклавам последние четыре года.

— Тогда объясни мне одну вещь, магистр, — он разжал пальцы, протягивая осколок мне на ладонь.

Камень лежал на моей коже, холодный, тяжелый, острый.

И в то самое мгновение, когда металл моего перстня соприкоснулся с поверхностью красного стекла, в глубине минерала проснулся ответный импульс.

Тонкая, алая, пульсирующая нить вспыхнула в сердцевине осколка. Она не боролась с моим телом. Она не жгла мне вены, как жгла студенту Готье. Она отозвалась на мой пульс с абсолютной, пугающей синхронностью — шестьдесят восемь ударов в минуту.

Капля за каплей.

Волна за волной.

— В этом стекле восемь доноров, Амелия, — произнес Лирас в тишине коллектора. — Семь бродяг из твоего реестра служили расходным топливом. А восьмая нить — управляющая. Кровь фон Штралей, на которой держится кристаллическая решетка стабилизатора.

Он указал пальцем на мой гранат:

— Не обязательно твоя лично. Но стекло настроено на печать твоего рода. Поэтому оно отвечает перстню, как замку.