Печать для опального инквизитора

Глава 1

Хуже всего были глаза.

Они жили отдельной, отчаянной жизнью на абсолютно неподвижном лице. В них плескался серый, мутный ужас человека, который всё слышит, всё понимает, но уже четыре часа не может сделать вдох глубже, чем на два дюйма.

Терен Фол стоял у высокого створчатого окна своей гостиной, вперившись взглядом в мокрые крыши Колокольного квартала. Рассвет едва пробивался сквозь холодную морось, окрашивая лепнину на потолке в цвет лежалого гипса. На Фоле была чистая утренняя рубашка из плотного полотна, домашние туфли с медными пряжками и шерстяной жилет. Правая рука замерла на полпути к подоконнику, словно он собирался опереться о дерево, но так и не донес ладонь на четверть вершка.

— Он даже не моргнул, когда вы вошли, — всхлипнула женщина позади меня.

Мира Фол кусала губы до крови, комкая в кулаках подол передника. Она пахла валериановыми каплями, холодным потом и пригоревшей овсянкой, которую бросила на плите, когда поняла, что муж не отзывается на зов к завтраку.

— Он моргает, госпожа Фол, — не оборачиваясь, спокойно отозвалась я. — Но очень редко. Примерно раз в две минуты, когда пересыхает роговица. Ровно настолько, чтобы не ослепнуть.

Я подошла ближе, стараясь ступать мягко. Подошвы моих рабочих сапог глухо скрипнули по натертому паркету. В комнате стояла та особенная, вязкая тишина, какая бывает только в домах, куда без стука вошла беда: тикали напольные часы в углу, за тонкой перегородкой надсадно сипел закипающий чайник, а у двери переминались двое городских стражников в бряцающих кольчужных хауберках.

— Сера, чемодан на стол. Медную пластину под ноги пациенту. Раствор номер три и льняные полосы, — негромко скомандовала я.

Моя ученица не тратила времени на кивки. Ей было едва девятнадцать, но руки у нее не дрожали: глухой щелчок латунных замков дорожного саквояжа Палаты Размыкателей прозвучал сухо и деловито. Сера мгновенно расстелила на полированной столешнице вощеную ткань, достала серебряные щупы, стеклянные флаконы с притертыми пробками и тяжелый диск заземления из красной меди, оплетенный шнуром из шелка и конского волоса.

Один из стражников — одутловатый капрал с красным от сырости носом — выступил вперед, придерживая ножны широкого палаша.

— Мастер Морвей, старший дознаватель велел передать: печать уничтожать нельзя. Это государственная улика. Если чиновник казначейства стал жертвой умышленного воздействия, Орден потребует полного оттиска.

Я медленно повернула к нему голову.

— Капрал, если я оставлю этот контур на теле господина Фола еще на двадцать минут, оттиск вам придется снимать в прозекторской. Грудные мышцы уже сводит спазмом. Дыхательный просвет сужается с каждым третьим циклом. Вы берете на себя приказ остановить помощь?

Капрал сглотнул, взглянул на остекленевший профиль чиновника и отступил на полшага назад, к дверному косяку.

— Я просто напоминаю протокол, мастер. Орден Королевской Печати не любит самоуправства Размыкателей.

— Орден может прислать жалобу в Палату. В трех экземплярах, на гербовой бумаге, — отрезала я и расстегнула пуговицы на манжетах своего темного суконного жакета.

Служебная куртка мастера была сшита на заказ: рукава распахивались до самых локтей по внутреннему шву, держась на мелких роговых пуговицах. Это позволяло обнажить предплечья за три секунды, не снимая плотной шерсти, защищавшей спину от сквозняков.

Я подошла к Терену вплотную. Мужчина был крупным, с широкой шеей чиновника, привыкшего к сытным обедам и мягким креслам, но сейчас его жилы натянулись так, что сквозь кожу проступали синюшные тяжи вен. В воздухе вокруг его воротника стоял слабый, едва различимый металлический душок — запах перегретой меди и сухой озонной пыли.

— Господин Фол, — сказала я, глядя прямо в его неподвижные зрачки. Они сузились, отреагировав на мой голос. — Меня зовут Аделина Морвей. Я старший мастер Палаты Размыкателей. Сейчас я расстегну ваш ворот. Вам покажется, что горло обожгло ледяной водой. Это нормально. Не пытайтесь вдохнуть глубже, чем позволяет тело. Вы меня слышите?

Зрачки дрогнули вниз и вверх. Едва заметный, отчаянный микрожест согласия.

Мои пальцы коснулись пуговиц его рубашки. Ткань на вороте взмокла от пота. Я отогнула воротник влево, обнажая основание шеи и ключицу.

Сера, стоявшая за моим правым плечом с медным подносом, шумно втянула воздух сквозь зубы.

— Мастер…

— Вижу, — глухо отозвалась я.

На коже, чуть выше яремной впадины, чернел витиеватый сложный знак размером с серебряную крону.

Любая законная служебная печать Лаэрна — будь то знак стража, податного чиновника или архивариуса — имеет четкую, строгую структуру. Она похожа на аккуратную гравировку: три или четыре открытых контура, ясный ведомственный узел и обязательный разрыв в нижней дуге, так называемое «дыхательное окно», через которое воля носителя соединяется со служебными полномочиями. Законный знак никогда не запирает моторику целиком; он лишь удостоверяет право подписи или открывает зачарованные засовы городских ворот.

То, что лежало на ключице Фола, не имело ничего общего с законом.

Узора было не четыре и даже не пять слоев. Тончайшие, иссиня-черные линии расходились под кожей, словно корешки проросшего в плоть сорняка, оплетая сонные артерии и спускаясь по ходу блуждающего нерва к грудине. Они не сияли. Они пульсировали вязким, матовым мраком, вытягивая из тела тепло. Шесть внешних колец образовывали глухую круговую клетку, а в самом центре, под толщей налитой кровью кожи, угадывался седьмой слой — чудовищный, стянутый намертво узел без единого зазора для свободного движения.

Знак подчинения.

Мое сердце сжалось, коротко и неприятно сбившись с ритма. Знакомый тупой укол под ребрами — эхо старой аритмии от былых тяжелых снятий — заставил меня на мгновение задержать дыхание. Я выдохнула через нос, возвращая самообладание. Этого знака не могло быть здесь. Двадцать лет назад, еще до того, как я вошла в Палату ученицей, Орден Королевской Печати объявил об окончательном и полном уничтожении формул моторного перехвата. В учебниках Академии этот тип плетения упоминался лишь в исторических обзорах с грифом государственного запрета. Считалось, что матрицы переплавлены, записи сожжены, а единственный человек, создавший контур обратного хода, пожизненно замурован в подземельях Чернокаменной крепости.

Но чернила под кожей чиновника были свежими. Им не было и двенадцати часов.

— Сдерите это! — вскрикнула Мира Фол, не выдержав вида темных прожилок. — Срежьте ножом! Я заплачу, у нас есть сбережения в купеческом банке, только уберите эту гадость!

— Если я коснусь знака лезвием, — ровным, безжалостно трезвым голосом произнесла я, — контур воспримет это как агрессивный разрыв цепи. Последнее кольцо замкнется на продолговатом мозге. Ваш муж умрет от паралича сердца раньше, чем упадет первая капля крови.

В комнате снова стало тихо. Даже чайник перестал свистеть, глухо булькая на остывающей конфорке.

— Печать нельзя стереть заклинанием или растворить кислотой, — обратилась я больше к Сере, чем к испуганной женщине. Ученица должна была понимать каждый мой шаг. — Живой контур паразитирует на нервной проводимости носителя. Единственный способ разорвать его, не убив человека, — создать второе основание. Более емкое, более податливое. Перетянуть силовую дугу на себя, замкнуть ее на меди и только потом погасить.

— Мастер Морвей, — тихо, сдавленно произнесла Сера, глядя на ширину черных линий на шее чиновника. — Здесь слишком высокая плотность плетения. Седьмой слой… выдержит ли ваша рука? Позвольте мне стать вторым основанием. Я моложе, у меня чистые каналы…

— Нет, — отрезала я так жестко, что девушка вздрогнула. — Твое тело разорвет на втором переходе. Ты не удержишь возвратную волну. Твоя задача — держать заземлитель и следить за моим пульсом. Если я скажу «соль» — плеснешь раствор на медный диск. Если скажу «разрыв» — сбиваешь контакт деревянной лопаткой. Никакого железа. Поняла?

— Поняла, — побелевшими губами отозвалась она.

Я закатала левый рукав до самого сгиба.

Моя кожа на предплечье была бледной, испещренной тонкими, серебристо-белыми нитями — памятью о десятках снятых порч, ядовитых клейм и родовых проклятий, которые я вытащила из чужих тел за девять лет службы старшим мастером. Каждое размыкание оставляло свой след. Тело Размыкателя — не волшебный сосуд, оно работает как громоотвод. Мы не уничтожаем чужую боль в никуда; мы пропускаем ее сквозь собственное мясо, рассеивая заряд по капле.

— Медную пластину под правую стопу господина Фола, — приказала я.

Сера ловко подсунула тяжелый диск под начищенный башмак чиновника. Второй конец шелкового провода с медной клеммой я зажала между безымянным пальцем и мизинцем собственной левой руки.

— Господин Фол. Смотрите мне в глаза. Что бы ни происходило — не закрывайте их. Мне нужна ваша зрительная фиксация, пока я не вскрою наружный узел.

Зрачки мужчины расширились. Сквозь паралич лицевых мышц пробилась немая, звериная мольба.

Я набрала в грудь воздуха. Размяла пальцы правой руки — ведущей, диагностической, — и прижала указательный и средний к теплой, влажной коже у края черного рисунка на его шее.

Мир вокруг мгновенно сузился до двух дюймов чужой плоти.

Контур ударил в мои пальцы не жаром — мертвенным, сосущим холодом. Это было похоже на погружение руки в подвальную жижу, затянутую ледяной коркой. Я почувствовала, как чужая нервная система бьется в тисках навязанной воли: словно сотни тонких стальных игл прошили шейные позвонки чиновника, запрещая двигательным импульсам спускаться к плечам и ребрам.

Шесть внешних колец поддались сразу. Мой собственный дар — способность находить резонанс чужой магии и перестраивать ее полярность — мягко вошел в плетение. Я нащупала направляющую нить.

«Ты не принадлежишь этому телу, — мысленно, на выдохе скомандовала я знаку. — Твой путь — во мне».

Левую руку — принимающую — я положила на обнаженную шею Фола с другой стороны, замкнув кольцо.

Переход начался.

Это никогда не бывает красиво. Никаких сияющих всполохов, никакого эфирного света. Черный краситель под кожей чиновника вдруг потерял глянец, посерел, словно древесная зола, подхваченная ветром. Линии на его шее стали истончаться, бледнеть, вытягиваясь в сторону моих ладоней.

И в то же мгновение ледяной кнут хлестнул меня по левому запястью.

Боль была тупой, давящей, с привкусом медной стружки на языке. По внутренней стороне моего предплечья, прямо поверх старых белых шрамов, побежала смоляная, живая чернота. Она вгрызалась в поры, ввинчивалась под кожу, заставляя сухожилия натягиваться со звуком лопающихся струн.

— Мастер, дыхание! — крикнула Сера где-то на краю моего угасающего слуха.

В груди Терена Фола что-то хрустнуло — судорожный, спазматический вдох вырвался из его горла вместе с хриплым стоном. Его плечи дернулись. Первые пять колец сошли с него полностью, втянувшись в мою руку.

Оставался центр. Седьмой слой.

И вот тут всё пошло не так, как описывали старые академические трактаты.

Когда я потянула за корневой узел, знак не просто перетек по силовому градиенту. Он огрызнулся. В самой глубине плетения обнаружился скрытый тугой узел, словно печать держалась на двух крючках одновременно. Один отпустил плоть чиновника, но второй с чудовищной силой впился в мои собственные двигательные нервы.

Пальцы моей левой руки свело судорогой. Мизинец и безымянный подогнулись к ладони, одеревенев за долю секунды. Кожу словно прижгли раскаленным кузнечным клеймом.

«Держи заземление, держи, не вздумай разорвать до дуги», — приказала я себе, стискивая зубы так, что эмаль заскрипела.

В глазах потемнело. Под ребрами снова кольнуло — сердце пропустило удар, затем забилось часто, панически, пытаясь протолкнуть кровь сквозь заблокированное предплечье. Это была цена. Я знала ее. Либо ты принимаешь удар целиком, либо оставляешь человека инвалидом с выжженным спинным мозгом.

— Соль! — прохрипела я сквозь сжатые челюсти.

Сера среагировала мгновенно: плеснула из бутыли на медный диск под ногами. Белый дымок с резким уксусным запахом ударил в ноздри. Заземляющий контур взвыл, забирая избыток сырой силы.

Черный след на шее Фола растаял, оставив лишь воспаленный, багровый контур на месте входа линий.

Чиновник покачнулся. Его колени подогнулись, и он с глухим стуком осел на паркет. Стражники и жена бросились к нему, подхватывая под руки, комната наполнилась всхлипами, суетой и тяжелым дыханием оживающего человека.

Я отступила на шаг и тяжело привалилась спиной к книжному шкафу.

Левая рука горела, словно ее окунули в кипящую смолу. От запястья до локтя протянулся безобразный, вздувшийся след перенесенной печати: шесть колец уже затухали, распадаясь на серые мертвые чешуйки под воздействием медного отвода, но центральный узел застыл прямо над лучевой костью. Он не исчез. Он превратился в плотный, безжизненный, угольно-черный рисунок — мертвый слепок чужой запретной магии.

Мои безымянный палец и мизинец не двигались. Они висели плетьми, белые и совершенно холодные на ощупь. Крупная, неуправляемая дрожь колотила предплечье от локтя до самых кончиков ногтей.

Сера уже была рядом. Не говоря ни слова, она обернула мою руку холщовой полосой, пропитанной охлаждающим настоем ромашника и селитры. Холод притупил ожог, но тремор не унялся.

— Сколько пальцев? — тихо спросила она, не поднимая глаз от повязки.

— Два, — выдавила я, переводя дыхание. Горло пересохло. — Чувствительность вернется через пару часов, когда спадет спазм. Главное — ядро вышло целиком.

На полу у окна Терен Фол жадно, всхлипывая, пил воду из граненого стакана, который трясущимися руками подносила к его рту жена. Вода лилась ему на подбородок, на мятый воротник, но он не замечал. Он дышал. Он мог вертеть головой, мог сжимать пальцы в кулаки.

Я оттолкнулась от шкафа и подошла к нему, прижимая перевязанную руку к животу.

— Господин Фол.

Чиновник поднял на меня влажные, покрасневшие глаза. В них уже не было того парализующего ужаса — осталась лишь бездонная, унизительная слабость человека, которого на несколько часов превратили в деревянную куклу.

— Спасибо… мастер… Великие боги, я думал, я задохнусь там, стоя…

— Кто это сделал? — перебила я. Мой голос звучал сухо и резко, возможно, резче, чем следовало, но ноющая боль в руке не располагала к вежливости. — Вы помните нападавшего?

Фол судорожно сглотнул, прижимая ладонь к шее, где еще горела содранная кожа.

— Это было… около полуночи. Я возвращался из Главного казначейства через арку Архивов. Там темно… фонари погасли. Ко мне подошли сзади. Я даже шагов не слышал. Только рука… холодная, в тонкой кожаной перчатке. Она легла мне на шею вот сюда.

Он ткнул пальцем в ключицу.

— Вы видели его лицо?

— Нет! — Фол замотал головой с такой силой, словно боялся, что шея снова одеревенеет. — На нем был глубокий капюшон из темного дорожного сукна. Но он… он заговорил со мной. Голос был тихий, спокойный. Очень культурный голос, мастер. Как у судейских или преподавателей университета.

— Что он сказал?

Чиновник задрожал всем телом, вжимаясь в колени плачущей жены.

— Он сказал: «Стой у окна и жди. Не пытайся кричать. К полудню всё решится». А потом… потом он убрал руку, и я услышал звук.

— Какой звук? — насторожился капрал стражи, делая шаг ближе.

— Металлический щелчок, — прошептал Фол, глядя в пол. — Короткий, сухой щелчок, словно металл ударил о металл. На его указательном пальце был тяжелый перстень. Он стукнул им по пряжке своего плаща, повернулся и ушел. А я… я не смог даже повернуть голову, чтобы посмотреть ему вслед. Мои ноги сами пошли сюда. Я поднялся по лестнице, открыл дверь ключом, подошел к окну и замер. Я не мог закрыть глаза. Я не мог закричать, когда Мира проснулась и стала звать меня…

Я медленно опустила взгляд на свое перевязанное предплечье.

Приказ двигаться к окну. Приказ стоять и ждать. Не просто паралич — полное подчинение моторных функций живому слову при сохранении абсолютной ясности рассудка. Это была классическая формула Печати Безмолвного Подчинения. Та самая, чертежи которой должны были истлеть в прах два десятка лет назад.

Тот, кто наложил этот знак, не был безумным уличным чародеем или полуграмотным наемником. У него были чистейшие проводящие чернила, безупречная техника постановки и… цель. Зачем калибровать подчинение на рядовом чиновнике казначейства, заставляя его просто стоять у окна до полудня?

«К полудню всё решится».

Что именно должно решиться?

Внизу, на мостовой под окнами, послышался резкий, захлебывающийся перестук подкованных копыт по мокрому булыжнику. Затем хлопнула тяжелая дверца экипажа, раздались короткие командные выкрики, и парадная дверь дома гулко отозвалась на сильный удар.

Капрал стражи удивленно моргнул и выглянул на лестничную площадку.

Снизу донеслись тяжелые, чеканные шаги. Человек поднимался не бегом, но с той неумолимой, давящей скоростью, какая бывает только у людей, облеченных высшей военной властью. Через пять секунд в дверном проеме гостиной появилась фигура, при виде которой оба городских стражника мгновенно вытянулись в струнку, прижав кулаки к нагрудникам.

Капитан королевской гвардии Илва Рен.

Она была в глухом чешуйчатом панцире из черненого железа поверх темно-зеленого мундира. Коротко остриженные темные волосы промокли от мороси, на жестких скулах блестели капли дождя, а тяжелая сабля в ножнах из вороненой стали висела у бедра так привычно, словно была частью ее скелета. Женщина пахла мокрой кожей, оружейным маслом и холодным ветром.

Ее цепкий, колючий взгляд мгновенно оценил диспозицию: дрожащий чиновник на полу, заплаканная жена, медная пластина на паркете, Сера с окровавленными полотенцами и я, привалившаяся к шкафу с замотанной левой рукой.

— Мастер Морвей, — голос капитана Рен был низким, сухим и абсолютно лишенным светских интонаций. — Вы закончили здесь?

— Пациент стабилизирован, — ответила я, выпрямляясь и превозмогая тупую боль в предплечье. — Контур снят. Мне нужно оформить протокол для Палаты Размыкателей и зафиксировать остаточный след…

— Протокол подождет, — перебила Илва. Она шагнула в комнату, и городские стражники невольно вжались в стены. — Ваша ученица останется здесь и закончит опись вместе с городской стражей. Вы едете со мной. Прямо сейчас.

Я нахмурилась, чувствуя, как под повязкой снова начинает пульсировать обожженная кожа.

— Капитан Рен, при всем уважении к вашему чину, я подчиняюсь главе Палаты Марте Эйр. У меня поражение двигательных нервов левой кисти. Мне необходимо вернуться в лабораторию, принять очищающий состав и…

Илва подошла ко мне вплотную. Она была на полголовы выше меня, жилистая, с холодными серыми глазами, в которых не читалось ни капли сомнения. Она наклонилась к самому моему уху, понизив голос так, чтобы ни стражники, ни чета Фол не услышали ни единого слова:

— В карете внизу есть лечебная аптечка королевского госпиталя, мастер Морвей. Вы выпьете свой состав по дороге. А теперь слушайте меня внимательно. Двенадцать минут назад во внутреннем покое королевского дворца была найдена леди Лиора. Племянница государя.

Холод, не имевший отношения к магии, медленно пополз по моему позвоночнику.

— Что с ней? — едва слышно спросила я.

Илва посмотрела на мокрое от пота пятно на шее Терена Фола, а затем перевела тяжелый взгляд на мою забинтованную руку.

— Она стоит посреди своей гардеробной. Она не может закрыть рот, не может повернуть голову и смотрит в одну точку с рассвета. А у нее на шее, прямо над ключицей, цветет точно такая же черная дрянь с семью кольцами.

Капитан выпрямилась и сделала шаг к выходу.

— Карета ждет, мастер Морвей. Если наследница погибнет от удушья, Орден сотрет в пыль и вашу Палату, и весь этот город. Шевелитесь.

Я потянулась здоровой правой рукой к вороту жакета, чтобы застегнуть верхнюю пуговицу перед выходом на холодный дождь.

Пальцы левой руки всё еще висели неподвижно, не в силах даже придержать сукно. Мелкая, предательская дрожь сотрясала предплечье, а под повязкой, глубоко в тканях, тупо пульсировал мертвый след чужой печати.

Я не знала, кто вернул запрещенный знак к жизни. Но я точно знала одно: если королевская кровь заперта тем же самым седьмым узлом, мои пальцы должны ожить до того, как мы доедем до дворца. Иначе спасать будет некого.

Глава 2

Очищающий настой королевского госпиталя отдавал болотным илом и толченой чемерицей. Он обжигал пищевод едким спиртовым холодом, но уже через три глотка тупая пульсация в локтевом суставе начала угасать, сменяясь глубоким, гудящим онемением.

Я сидела на жестком бархатном сиденье кареты, уперев локоть здоровой правой руки в колено и осторожно массируя левую кисть. Пальцы отзывались неохотно. В подушечках мизинца и безымянного покалывало тысячами мелких ледяных игл — верный признак того, что нервные узлы медленно оживают после чужой тяги, но двигать ими свободно я всё еще не могла.

Напротив меня молча сидела капитан Илва Рен. Ее ладонь в толстой кожаной перчатке не покидала рукояти сабли. При каждом толчке кареты на выбоинах Верхнего города кольчужные кольца на ее плечах сухо позвякивали, отмеряя короткий путь к дворцу.

— Вы успели перехватить кого-то в гардеробной? — спросила я, закручивая медную крышку аптечного флакона.

— Горничную, — не поворачивая головы, отозвалась Илва. Она смотрела в узкую щель занавешенного окна. — Девчонка принесла утреннее платье, увидела госпожу посреди комнаты и заголосила на весь этаж. Сейчас она заперта в караульном помещении под присягой молчания. О случившемся знают четверо: я, дежурный офицер личной охраны, доверенный лекарь государя и сам король.

— Северин Кальд знает?

Илва впервые за поездку повернулась ко мне. Ее серые глаза, холодные и плоские, как полированная галька, сузились:

— Магистр Ордена не был извещен. Это личный приказ его величества. И я советую вам, мастер Морвей, держать язык за зубами, пока мы не войдем за внутренний контур.

Карета свернула под массивную каменную арку. За окном мелькнули серые мундиры гвардейцев первой сотни — элитного полка, подчинявшегося напрямую короне, в обход орденского надзора. Мы проехали мимо парадного парапета и свернули к глухому Садовому крылу, куда обычно доставляли частных поставщиков и тайных курьеров.

Когда экипаж замер, Илва распахнула дверцу и первой ступила на мокрую базальтовую брусчатку. Дождь почти стих, оставив после себя плотный, пахнущий печной гарью туман.

— Капюшон накиньте, — бросила она мне через плечо. — Стены здесь глухие, но у лепнины на галереях слишком много ушей.

Я натянула темную ткань дорожного плаща, скрывая лицо и перевязанную руку, и шагнула за ней по узкой винтовой лестнице вглубь дворцового покоя.

Здесь не пахло парадными духами, воском и пудрой, которыми дышали парадные залы Лаэрна. В личных покоях королевской фамилии пахло сухим каминным пеплом, старыми книгами и едва уловимым сквозняком из вентиляционных шахт. Мы миновали два пустых караульных поста. Железные решетки были подняты, но у каждой стояло по молчаливому гвардейцу с обнаженными кордегардиями в руках.

Илва толкнула тяжелую дубовую дверь, обитую зеленым сукном, и мы вошли в малую гардеробную леди Лиоры.

Комната была просторной, заваленной резной мебелью светлого ясеня, ростовыми зеркалами в позолоченных рамах и раскрытыми дорожными сундуками. У изразцовой печи застыл пожилой человек в темно-синей мантии королевского коллегиума врачей. Его руки в тонких шелковых перчатках дрожали, перебирая склянки на серебряном столике.

А посреди ковра стояла девушка.

Леди Лиоре было не больше двадцати двух. На ней был домашний пеньюар из тяжелого кремового шелка, расшитый золотыми стрекозами. Длинные темно-русые волосы падали на одно плечо, примятые после ночного сна.

Она стояла неестественно прямо, запрокинув подбородок чуть выше, чем требовали правила этикета. Ее губы были приоткрыты, уголок рта чуть подрагивал от непрекращающегося спазма, а в широко распахнутых карих глазах застыло то же самое безнадежное, тонущее выражение, которое я всего полчаса назад видела у Терена Фола.

Разница была лишь в одном: чиновник казначейства стоял, опустив руки вдоль тела. Лиора же замерла в позе покорного служения — ее правая ладонь была раскрыта и поднята на уровень груди, словно она готовилась принести присягу или принять в ладонь тяжелый предмет.

— Она не двигается с четырех утра, — раздался из темного угла низкий, усталый голос.