С тобой не страшно... Между льдом и пламенем

7

— Как моя законная жена, теперь Вы должны соблюдать ряд обязанностей в этом доме, — мой супруг поднимается с постели, на которой прошла наша первая брачная ночь, и бросает в мою сторону брезгливый взгляд, словно увидел на своей постели не законную супругу, а грязное животное, что испачкало белоснежные простыни своими нечистотами, — впредь Вы сами будете каждый вечер приходить в мою спальню с целью выполнения супружеского долга, а после покидать ее, возвращаясь к себе. Это понятно?

— Понятно, — стараюсь не съязвить, а ответить с той интонацией, которая покажется моему мужу удовлетворительной, — какие еще обязанности у меня в этом доме?

Понимаю по его скривившемуся лицу, что проявлять инициативу в разговоре точно не входит в мои права, но может хоть с обязанностями что-то прояснится? Иначе, по незнанию я вызову в нем лишь большую волну ярости.

— Во-первых, не задавать глупых вопросов, во-вторых не лезть, куда не просят. К управлению этим домом Вы не допускаетесь, для этого нанята домоправительница, — муж хватает с кресла свой халат и набрасывает на оголенное тело, собираясь видно как можно быстрее покинуть эту комнату, — и еще, покидать пределы особняка без моего разрешения запрещается.

— Но почему? Дома дядюшка всегда разрешал мне перемещаться по территории поместья беспрепятственно. Ведь свежий воздух полезен для женщины, которая хочет как можно быстрее зачать дитя….

При этих словах дракон даже замирает на несколько секунд, вглядываясь в мое лицо и ища во мне признаки подвоха. Решил, что я поддержала его затею? Или проверяет меня? Признаться, последнюю фразу я добавила специально. Видно пытаться влиять на него можно только через еще несуществующее дитя. Впервые вижу мужчину, что так одержим идеей отцовства.

— Хорошо, Вам будет позволено перемещаться по территории поместья, но только при наличии охраны. В округе полно бандитов. Я не могу допустить, чтобы моя дражайшая супруга пострадала, — последние слова дракон произносит ласковым голосом, но глаза полны ледяного расчета.

Значит, под охраной…. В переводе с мужнего языка, под конвоем и наблюдением. Все еще боится, что я попытаюсь сбежать? С удовольствием бы это сделала, если бы моя семья не оказалась под ударом после этого.

— Я хотела бы выйти на свежий воздух сразу после завтрака, это возможно? – этот особняк так давит на меня, что я готова сделать все что угодно, лишь бы хоть ненадолго вырваться из этих стен. Даже умолять эту глыбу льда, что по стечению обстоятельств стал моим мужем.

— Я распоряжусь об этом, а сейчас прошу принять ванну. От Вас разит….

Скривив напоследок свой гордо задранный нос, ненавистный супруг покидает спальню, плотно закрыв за собою дверь.

Разит?! Ушам своим не верю! Сдергиваю тонкое покрывало с себя и с трудом поднимаюсь на ноги.

На постели пятна крови и драконьего семени. Становится так мерзко. Чтобы этого не видеть, срываю испорченную простынь и со слезами швыряю ее в камин. Простыня сначала жутко дымит, но затем разгорается. Жаль, что воспоминания об этой ночи нельзя сжечь также легко.

После устроенного во дворце пира в честь нашей свадьбы, мы в экипаже отправились в это загородное поместье моего мужа, чтобы провести первую брачную ночь. Не такой я себе ее представляла. И уж точно не мечтала стать игрушкой для утех ледяного чудовища. Почувствовала ли я в эту ночь что-то кроме боли и стыда? Конечно нет. Оттого и горько сейчас так на душе.

От горьких воспоминаний меня отрывает стук в дверь.

— Войдите, — запахиваюсь в покрывало и вытираю слезы с лица, натягивая на него маску светского безразличия. Не стоит давать прислуге поводы для сплетен.

— Нас прислал хозяин, госпожа, — в комнату входят две молодые девицы в одежде горничных и вносят тяжелую ванну, — а что это за запах?

Обе девушки опускают ванну посередине комнаты и осматриваются вокруг, ища источник неприятного запаха.

— Это простыня, я бросила ее в огонь, — отворачиваюсь к окну, рассматривая капли дождя на стекле. Что ж, видно мой выход за стены этого особняка, к сожалению, откладывается.

— Простыня? – тихий жалобный писк, что раздается за моей спиной, заставляет обернуться, — нет, нет, пожалуйста!

Одна из горничных становится практически такой же белой, как и упомянутое постельное белье, и пятится назад, с глазами, полными отчаяния. Вторая горничная смотрит на нее с сожалением, будто бедняжке грозит какая-то кара за это.

Глупости какие-то! Это ведь я ее в огонь бросила. Если что, могу и подтвердить.

— Почему ты так странно себя ведешь? – поворачиваюсь к странным горничным уже полностью и выжидательно выгибаю бровь, скрестив руки на груди, — ответьте мне уже, наконец, что не так с этой тряпкой!

— По приказу господина, я должна была перестелить постель, а простыню…. – тут девчонка прерывается, заливаясь слезами и хлюпая уже изрядно покрасневшим носом, — простыню упаковать в красивую коробку, что дал хозяин намедни.

Что за вздор! Практики кровавых простыней у нас уже пару веков как не стало. Да и кому он ее отправлять собирался? И самое главное, что из-за моей оплошности теперь грозит этой бедняжке?

— Наберите мне ванну, а про это, — тут я указываю на камин, в котором догорают остатки простыни, — пока никому не говорите. Я попробую сама разобраться. Вам ничего за это не грозит, обещаю.

— Простите, госпожа…. – тут голос девчонки снова срывается на писк, — но такие вещи хозяину лучше докладывать сразу и из первых уст. Иначе…. Последует только более строгое наказание.

Даже не дожидаясь моего разрешения, горничные выходят прочь, а через несколько минут возвращаются с полными ведрами горячей воды. Так повторяется несколько раз, прежде чем ванна полностью наполнилась.

— Вы можете быть свободны. Я сама справлюсь, — выпроваживаю из комнаты опешивших служанок и закрываю за ними дверь. Раньше мне всегда помогали принимать ванну служанки, но сейчас… я не хочу, чтобы они видели, в каком состоянии моя кожа.

Сбрасываю покрывало и перед тем, как опуститься в воду, осматриваю себя в зеркале. На ключицах и бедрах уже налились багровые синяки и кровоподтеки. Пара синяков в области ребер. Могло быть и хуже после той ночи, что мне довелось пережить.

Бросаю в ванну щепотку трав, что привезла с собой из дома.

— Карине ре харели! – простенькое заклинание над ванной и ее содержимое окрашивается в изумрудный цвет. Теперь эти воды не только очистительные, но и лечебные. Синяки пройдут уже к сегодняшнему вечеру.

Чтобы завтра тебе еще было, что полечить, да? А запасов трав хватит? Мой здравый смысл подсказывает мне, что принимать подобные лечебные ванны мне придется часто. Нужно будет поискать нужные мне травы здесь в окрестностях, естественно, когда удастся выйти отсюда, хоть бы и с охраной.

Опускаюсь в горячую воду, что принимает меня словно в свои материнские объятья. Мне нужна моя сила потомственной ведьмы. Без нее я никто. Вот только осталось найти ключ к ее полноценному пробуждению. Бросать ножи точно в цель и призывать их обратно это хорошо, но недостаточно. Да и не будет у меня здесь возможности практиковаться. Уж точно не при мужниной охране, что непременно доложит моему супругу обо всех совершенных мною действиях. Бьюсь об заклад, мое увлечение его не устроит.

Заканчиваю мытье и зову служанок обратно, чтобы вынести ванну из комнаты.

— Госпожа, я должна помочь Вам одеться к завтраку, — вторая служанка стоит поодаль, потупив взгляд, — пожалуйста, не гоните, или меня тоже постигнет участь Лирины.

— Хорошо, возвращайся, как только справитесь с ванной.

Не буду подставлять под удар еще и вторую ни в чем не повинную девушку. А как только спущусь к завтраку, придется выдержать схватку с моим мужем из-за злосчастной простыни, чтобы и упомянутой Лирине ничего не грозило за мой промах. Но боюсь, это будет нелегко.

8

Спускаюсь в столовую к мужу с гордо поднятой головой, стараясь держаться как можно увереннее. Шаги звучат отчётливо на полированном паркете, и я мысленно повторяю, что ему не удастся меня запугать. Если он полагал, что сегодняшняя ночная грубость заставит меня дрожать от страха и остерегаться каждого его слова, то жестоко просчитался. Я не из тех, кто склоняет голову перед угрозами.

— Я вижу, Вы, моя дорогая супруга, уже успели прийти в себя и даже находите в себе силы задирать нос. Что ж, похвально, — муж бросает на меня короткий, пронизывающий взгляд, едва оторвавшись от трапезы, а затем вновь опускает глаза к тарелке. — Я надеюсь, что Вас устраивает тот факт, что за Ваши проступки будут отвечать другие, не так ли?

Его слова ударяют словно хлыст. О чём это он? Уже знает о простыне и о том, что именно я швырнула её в огонь? В груди нарастает тревожное волнение, но я изо всех сил стараюсь сохранить внешнее спокойствие. Тогда почему не обвиняет меня напрямую в срыве своих планов? Почему говорит загадками?

— О чём это Вы? — спрашиваю как можно непринуждённее, выдавливая на лице вежливую светскую улыбку — ту самую, которой обучили ещё в детстве на уроках этикета. — Если Вы имеете в виду ту небольшую оплошность с простынёй, которую я собственноручно сорвала с постели и закинула в камин, то виновна в этом исключительно я сама.

Плавно занимаю свободное место за столом напротив мужа. Движения стараюсь делать размеренными, но пальцы слегка дрожат, выдавая нервное напряжение. Я накладываю в тарелку завтрак, мысленно ругая себя за эту слабость. Моя нервная реакция делает меня уязвимой, заставляет выглядеть перед этим хладнокровным драконом просто глупо.

«Потомственные ведьмы не должны никого бояться! — мысленно повторяю я, сжимая вилку чуть крепче, чем нужно. — А ледяных ящеров, подобных этому, и подавно!»

Взгляд невольно скользит по его профилю: резкие черты, холодный блеск в глазах, едва заметная усмешка, кривящая губы. Он словно наслаждается этой игрой, наблюдая, как я пытаюсь сохранить лицо в этой незримой схватке. Но я не сдамся. Не сейчас. Никогда.

— Вы так уверены в себе? Думаете, что сможете водить меня за нос, изворачиваться, понимая, что наказать непосредственно свою супругу — ту, что должна родить мне наследника, — я не посмею? Вот только, моя дорогая, Вы должны усвоить один урок: за ваши проступки всегда кто‑то будет страдать. Неизбежно. А что касается простыни, то это серьёзный проступок. Она должна была быть отправлена самому императору, а теперь… что я могу положить в подарочную коробку взамен, не подскажете?

Его голос звучит ровно, почти буднично, но в каждом слове сквозит ледяная угроза. Я смотрю на мужа, и в груди разрастается парализующий ужас. «Всегда кто‑то будет страдать…» Эти слова эхом отдаются в сознании. Как же мне теперь себя вести, чтобы не причинить окружающим ещё больше зла? Каждая моя попытка отстоять себя оборачивается бедой для других.

— А в чём, по Вашему мнению, виновата служанка? Это я бросила простыню в камин! Я! — Голос дрожит от ярости, щёки пылают. Почему он такой упрямый и жестокий? И почему, чёрт возьми, мы уже почти четверть часа обсуждаем какую‑то тряпку? Отправлять простыню императору… Дикость какая! Зачем императору доказательства моей девственности? Это не имеет смысла!

Мысль бьёт словно молния: весь этот странный, противоестественный брак вращается вокруг меня и моей способности выносить ребёнка. И даже император в этом почему‑то так сильно заинтересован. Но мой муж — всего лишь его советник, даже не дальний родственник… Именно поэтому вся ситуация выглядит ещё более подозрительной. Как докопаться до сути? К кому идти за ответами?

— Служанка должна была успеть вовремя! — Муж произносит это с убийственным спокойствием, достаёт карманные часы и внимательно смотрит на циферблат. Проклятый педант! — Вот её промах, за который она через десять минут получит пятнадцать ударов плетью. В следующий раз будет более расторопной.

Он убирает часы в карман камзола и вновь принимается за завтрак, аккуратно отрезая от бифштекса крошечные кусочки. Словно не мы только что говорили о наказании ни в чём не повинной девушки. В этом его хладнокровии — самая страшная жестокость.

— Она не виновата. Если Вы, мой муж, так желаете кого‑то наказать, то я готова получить удары плетью вместо неё, — слова даются с невероятным трудом, но молчать я не имею права. Гордость и сострадание борются во мне, и последнее берёт верх.

— Ну конечно, Вы готовы, моя дорогая, — его елейный, ласковый голос проникает морозным холодом под кожу. — Вы ведь понимаете, что сейчас можете говорить всё, что угодно, и пользуетесь этим. Только запомните… — Он откладывает вилку и нож, на миг забывая о растерзанном на тарелке бифштексе. — Всё когда‑то заканчивается. Вы понесете дитя и родите его, а затем… кто знает? Возможно, к тому моменту Вы накопите столько грехов, что я буду вынужден спросить с Вас за них всех. А сейчас будьте добры прекратить этот пустой разговор. И ешьте… Будущему ребёнку нужно здоровое и крепкое пристанище.

Опускаю глаза в тарелку с едой, к которой почти не притронулась. Мне не удастся убедить этого холодного, безжалостного дракона пощадить хрупкую служанку. Дальнейшие попытки переубедить могут лишь усугубить её участь. Я вижу это в его глазах: чудовище внутри него уже предвкушает новый повод для расправы.

— Вы закончили, дорогая? Пора выйти во двор. Остаётся всего лишь пара минут, — муж встаёт из‑за стола, приближается ко мне, помогает отодвинуть стул и подаёт руку. Его прикосновения вызывают омерзение, но я вынуждена терпеть. Проклятые нормы этикета, которые драконы чтят с фанатичной преданностью, а мой муж — и того хуже.

Я должна выдержать всё, что он мне уготовил в этот раз. Может, он ждёт моих слёз и последних судорожных попыток отменить наказание, но я смолчу. У меня нет сил с ним бороться — остаётся только гордость. Гордость и честь — вот мои последние константы в этом браке, за которые я готова идти до конца.

Выхожу во внутренний дворик, залитый светом утреннего жаркого солнца. Молча смотрю на тщедушную фигурку, замершую у позорного столба в центре каменистой площадки. Её платье разорвано на спине, плечи содрогаются в беззвучных рыданиях. Бедняжка уже не может даже держаться на ногах — лишь тихо скулит в ожидании расправы.

«Это я виновата, я! Я должна быть на её месте…»

А потом другой голос, холодный и беспощадный, шепчет в ответ: «А почему ты решила, что никогда не окажешься на её месте?»

Мой рассудок ясно даёт понять: я тоже легко могу оказаться возле этого столба, как только рожу мужу столь необходимого ему наследника.

Из конюшни выходит мужчина исполинского роста — выше двух с половиной метров, с широкими плечами и грубыми чертами лица. Его тёмные глаза смотрят угрожающе. В руках он держит огромный хлыст. Кто он? Не похож на простого человека. Вдруг он откидывает волосы с плеча, и я замечаю на его щеке метку полуночной луны.

Он один из племени серале. Гордого, непобеждённого народа на границе драконьей империи, которого император считает дикарями. Значит, они захватывают представителей этого племени в плен и используют в своих целях. Проклятые драконы!

— Бей! Пятнадцать ударов! И не щади, иначе сам окажешься на её месте! — Мой муж деловито скрещивает руки за спиной, с наслаждением наблюдая за ужасом в глазах девушки. Такой гигант убьёт её одним ударом! Это в голове не укладывается!

Даже не успеваю подумать над тем, что творю. Выбегаю в центр площадки и пытаюсь вырвать из рук гиганта тяжёлый хлыст, буквально повиснув на его руке.

— Вы её убьёте! Я не дам этого сделать! — Всё ещё дёргаю проклятое орудие убийства, но тщетно. По лицу текут злые слёзы. Что ж, удержать себя в руках мне не удалось, но, кажется, моему мужу только это и нужно было. По его холодному лицу растекается мрачная усмешка, полная предвкушения моего страдания.

— Тогда, моя дражайшая супруга, берите хлыст и сами принимайтесь за дело! Вы‑то её убить им не сможете.

Не верю своим ушам. Когда же кончится этот кошмар?

Гигант молча подходит ко мне и сам вкладывает в мои руки хлыст. Смотрю на него, словно на ядовитую змею, обвившуюся вокруг ладони.

— Приступайте! У меня сегодня ещё много дел, — муж демонстративно достаёт из кармана часы, сверяясь со временем. — Наказание должно было начаться ещё четыре минуты назад.

Выхода нет. Никакого… Ни для меня, ни для этой служанки. Либо это сделаю я, либо ей грозит смерть. С трудом замахиваюсь и бью по её беззащитной спине, зажмурив глаза. Ещё и ещё… Десять, одиннадцать…

Хлыст выпадает из рук, когда я, обессилев, проваливаюсь в бездну, за которой лишь благословенная темнота и тишина.

9

— Госпожа? Как Вы себя чувствуете? — голос испуганной служанки доносится где‑то возле уха, словно писк надоедливого комара. — Скажите, нужно ли послать за лекарем? Хозяин не велел беспокоиться, но…

— Всё в порядке, — с трудом выговариваю я, не узнавая собственного голоса: он скрипуч, как у древней старухи. — Пить дай.

С огромным усилием открываю глаза. В поле зрения — взволнованная служанка. Она уже бежит к кувшину, торопливо наполняет бокал до самых краёв и спешит обратно, едва не расплескивая воду на пол.

Девчонка подбегает ко мне, помогает приподняться, ловко подсовывая под спину ворох мягких подушек. Принимаю из её рук бокал и, наконец, утоляю жажду. С каждым глотком во мне будто пробуждается жизненная сила, растекается по жилам, возвращая ясность мысли и крепость тела.

— Как… она? — произношу я, и при этих словах перепуганные глаза служанки становятся ещё больше. Но я вижу, что она прекрасно понимает, о ком я спрашиваю.

Девушка долго подбирает слова, комкая передник побелевшими пальцами. Наконец, будто нехотя, отвечает:

— Она… пока ещё жива, госпожа. Возможно, к утру отмучается, бедняжка.

С последними словами девчонка не выдерживает — заливается слезами, даже не пытаясь сохранить подобающую слуге отстранённость. Её плечи содрогаются, всхлипы разрывают тишину комнаты.

— Я вижу, она очень дорога тебе. Или ты просто переживаешь и за себя? Скажи, как есть, — стараюсь говорить строго. Знаю: служанка из тех девушек, которые при малейшем утешении заливаются слезами ещё пуще, вплоть до икоты.

— Она моя сестра, госпожа. Единственная‑а‑а‑а… — служанка прячет лицо в переднике, пытается подавить громкие всхлипывания. Мне кажется, что чуткий слух дракона способен уловить их даже на первом этаже.

Смотрю на несчастную служанку и ощущаю острое, почти физическое чувство вины. Это моя оплошность! Моя! Не должна совершенно ни в чём неповинная душа страдать за мои ошибки. В груди разрастается тяжёлая, давящая тоска — словно камень, который невозможно сдвинуть.

— Не реви. Я постараюсь ей помочь. Но и мне нужна будет твоя помощь, — твёрдо говорю я, хватая служанку за руку и насильно отрывая её от заплаканного, уже изрядно покрасневшего и припухшего лица.

Служанка смотрит на меня с недоумением и надеждой одновременно. А я… я не знаю, в каком состоянии пострадавшая от моей руки девчонка. Не знаю, сумею ли я ей помочь. Страшно обнадеживать её сестру понапрасну, но иного выхода нет. Я перед ними в долгу — и этот долг нельзя оставить неоплаченным.

— Как же Вы сможете ей помочь, госпожа? — тихий вздох служанки едва слышен. — Она ведь почти перешла черту, из‑за которой не возвращаются.

— Как тебя зовут? — мой голос не мягок, но строг. Ни мне, ни ей нельзя раскисать, если есть твёрдое намерение спасти ни в чём не повинную девушку.

— Карлин, госпожа, — отвечает она. Кажется, она начинает немного верить мне — или же на неё столь благотворно влияет моя строгая интонация. — Что я должна делать?

— Мне нужен маленький котелок и ложка, а также немного воды. И ты должна добыть всё это так, чтобы никто тебя не видел, ты поняла меня? — бросаю на перепуганную Карлин ещё более устрашающий взгляд, чем ранее. Она должна осознать всю серьёзность нашей авантюры. Должна понять: в случае нашего разоблачения обе попадём под удар.

— Я поняла, госпожа. Меня никто не увидит. Я буду тихой, словно мышь, — шепчет девчонка и выскальзывает за дверь, тихо прикрывая её за собой.

Что ж. Пора и мне подниматься. Пока я одна, открываю шкаф и достаю из него свёрток с личными вещами, который привезла с собой. В нём не только одежда и мелочи, но и то, что может спасти жизнь: разные лечебные травы, а также уже готовые зелья. Они сварены мною согласно рецептам из старинной родовой ведьминской книги — единственной вещи, что осталась мне от матери.

Разворачиваю свёрток, внимательно осматриваю припасы. Листья заживляющего тормина — растения, которое встречается только на территории нашего поместья. Несколько пучков травы от лихорадки и воспаления. Этого должно хватить… Хотя…

Задумываюсь на мгновение, затем решаю: добавлю в свой отвар готового кровеостанавливающего зелья. Эта бедняжка может оказаться слишком слабой, и тогда каждая капля целебного снадобья будет на счету.

Мои пальцы ловко перебирают пучки трав, взвешивают порошки, отмеряют капли зелия. Движения точны, выверены — годы практики не прошли даром. В голове прокручиваются формулы, сочетания ингредиентов, возможные побочные эффекты. Я должна сделать всё идеально. Должна.

В комнате царит напряжённая тишина, нарушаемая лишь шорохом трав и тиканьем старинных часов. Время словно замедлило свой бег, давая мне шанс исправить содеянное. И я не имею права его упустить.

— Вот, госпожа, я всё добыла, что вы велели, — уже через пятнадцать минут Карлин возвращается в комнату, осторожно пряча добычу в складках своего передника. Её глаза горят торжеством. — Даже повариха меня не заметила, когда я утянула этот маленький котелок прямо у неё из‑под носа!

Служанка заметно повеселела — с её лица исчезло выражение безысходности, сменившись робкой надеждой. Я невольно сжимаю кулаки: лишь бы не подвести её… Иначе одним врагом в этом доме у меня станет больше. Эти стены и без того пропитаны недоброжелательством, и новая вражда может стать последней каплей.

Бережно забираю у девчонки котелок. Подойдя к камину, подкидываю несколько сухих поленьев — пламя оживает, рассыпая по комнате трепетные блики. Ставлю котелок на огонь, наливаю воды до середины его пузатых боков. Древесина трещит, отбрасывая причудливые тени на стены, а я неотрывно слежу за поверхностью воды.

Прошло меньше четверти часа, и вот уже на глади появляются первые пузырьки, а затем вода бурно закипает, окутываясь паром. Достаю приготовленные травы — их терпкий аромат мгновенно наполняет комнату. Осторожно добавляю ингредиенты в кипящую воду, медленно помешиваю деревянной ложкой, следя, как листья и корешки растворяются в бурлящей жидкости.

Но одними травами тут не обойтись. С глубоким вздохом вновь беру в руки родовую ведьминскую книгу — её уже изрядно потрепанные страницы хранят заклинания, передаваемые в нашей семье из поколения в поколение. С каждым помешиванием лечебного отвара я нараспев читаю слова исцеления, вкладывая в них всю свою волю и надежду. Голос звучит тихо, но уверенно, переплетаясь с шумом пламени и шипением воды.

Через пару минут над котелком поднимается едва заметное светло‑голубое свечение. Оно колышется, словно живое, окутывая котелок нежным сиянием. Значит, я делаю всё правильно. Сердце сжимается от смешанного чувства тревоги и робкой радости — возможно, у нас получится помочь её сестре.