Тим: любовь 4.0

Пролог

Когда грань между выдумкой и реальностью стирается, человек перестаёт замечать, где заканчивается правда.

Она не была безумной — напротив, её рациональность пугала. Но именно эта трезвая логика стала почвой для самой странной из её иллюзий.

Это были реальные чувства и эмоции, но настолько углубленные фантазией, что ей не хотелось верить в правду.

Реален ли тот, о котором были все эти фантазии? - вопрос с подвохом. Но важнее всего оказалось понять - реальна ли она в своих чувствах?

Глава 1. Она.

В жизни Киры было всё обычное.

Обычное детство. Квартира в спальном районе, где каждое воскресное утро она просыпалась от восхитительного запаха маминых блинчиков, а по субботам из окна можно было увидеть, как во дворе отец возился со своей старушкой-машиной, которую он так любил и берег. Летние каникулы обычно проходили у бабушки с дедушкой в деревне, где можно было до вечера пропадать в зарослях малины, бегать босиком по теплой траве заросших тропинок мимо посаженных бабушкой грядок, играть с соседскими ребятами в домике, который так старательно смастерил из подручных средств дедушка. В школе — не звезда класса, но и не изгой: твёрдые «четвёрки», участие в олимпиадах и концертах, дружба с соседкой по парте, с которой можно было поделиться секретами и забегать после школы в ларек за сухариками и жвачками. Ничего выдающегося — просто тихие, спокойные годы, складывающиеся в привычную картину «как у всех».

Обычная семья: мама — бухгалтер с вечной пачкой документов на кухонном столе и карандашом вместо заколки в волосах, папа — инженер, который по вечерам чинил розетки и рассказывал анекдоты. По выходным — обязательный совместный просмотр фильмов, иногда споры из-за пульта, но без злобы, так, по-домашнему. Праздники — обязательно с родственниками за большим столом, где звучали одни и те же шутки и истории, а бабушка обязательно вздыхала: «Вот в наше время» Всё стабильно, предсказуемо и надёжно. Именно так, как должно быть.

Обычные друзья, с которыми раз в месяц ходили в кафе, обсуждали работу и планы на отпуск. Никто из них не был «лучшим другом на всю жизнь» — просто люди, с которыми удобно посмеяться над мемом или пожаловаться на начальника. Иногда — поездки на шашлыки за город, где под звон бутылок и дым мангала говорили о том, «как надо жить», но на утро возвращались к привычному распорядку. Никаких драм, никаких клятв о вечной верности — просто тёплая, ненавязчивая компания.

Обычная работа: офис в типовом здании, где коридоры были пропитаны запахом кофе и копировальной техники. Стол у окна с видом на город, который так предательски закрывала многоэтажка напротив. Задачи — рутинные, но не изнуряющие: отчёты, звонки, совещания, на которых чаще кивали, чем спорили. Начальник — не тиран, но и не наставник: «Сделайте к пятнице, и чтоб без ошибок». Зарплата — ровно такая, чтобы оплачивать квартиру, покупать одежду раз в сезон и, дай Бог, раз в год ездить в отпуск на море. Ничего героического — просто дни, складывающиеся в месяцы, а месяцы — в годы.

Обычные отношения с парнями: ни бурных страстей, ни душераздирающих разрывов. Первый парень — одноклассник, с которым держались за руки на дискотеках и целовались в раздевалке. Всё закончилось так же незаметно, как началось: просто перестали звонить друг другу. Потом — студент из института на год старше: свидания в кафе, прогулки по парку, разговоры о будущем, которое так и не наступило. Он уехал в другой город строить карьеру, они обменялись парой сообщений «как ты?», «что нового?», и тихо исчезли из жизни друг друга. Был ещё коллега - очень симпатичный и вежливый. С ним сходили трижды в кино, а потом она поняла, что разговоры с ним напоминают рабочие совещания: «Что планируем на выходные?», «Какой ресторан выберем?», «Когда встретимся снова?» — всё чётко, по делу, без искры. Расстались без обид: он даже написал в мессенджере «Спасибо за время!» — будто закрывал задачу в Битриксе. А однажды появился тот, кто на первый взгляд казался «не таким, как все»: с гитарой, историями о путешествиях и взглядом, будто он знает какую-то важную тайну. Она поверила, что это начало чего-то большего, но ровно через три месяца он исчез, оставив сообщение: «Мне нужно найти себя». Она долго думала, смеяться над этим или плакать, но в итоге просто добавила его в чс и вернулась к своему обычному ритму.

И всё это было нормально. Слишком нормально. Иногда, глядя в зеркало, она задавалась вопросом: «А где же мое необыкновенное?» Но тут же отмахивалась — ведь у всех так, правда? Жизнь, увы, не кино.

Жизнь — это блинчики по воскресеньям, отчёты по пятницам, парни, с которыми «почти получилось», и друзья, с которыми приятно, но не до дрожи в пальцах.

Так было — ровно 25 лет. Дни складывались в недели, недели в годы, и каждый новый день походил на предыдущий. Утренний кофе, офис, разговоры с подругами, домашние вечера перед телевизором: стримы, ролики — один за другим, — и эти бесконечные ромкомы с их фальшивой нежностью и предсказуемыми сюжетами, высосанными из пальца.

А потом — в один ничем не примечательный вторник — всё изменилось. Кира шла на работу, как обычно, свернула в подземный переход, чтобы сократить путь, и вдруг остановилась. Внутри что-то щёлкнуло. Тишина. И в этой тишине прозвучал чужой, но отчётливый голос: «Ты живёшь не свою жизнь».

Она оглянулась — никто не смотрел, никто не говорил. Только гул города, шаги прохожих, свет ламп над головой. Но ощущение было таким реальным, будто кто-то стоял за плечом и дышал в затылок. Она вдруг осознала: так скучно жить больше нельзя.

***

Кира бросила ручку на стол, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Очередной скучный офисный день — звонки, письма, отчёты, бесконечные согласования. Улыбаться, успокаивать недовольных клиентов, кивать начальству, делать вид, что всё под контролем. А внутри — пустота и странное ощущение, будто она ходит по кругу, наступая на одни и те же следы.

Она посмотрела на календарь: среда. Обычно к родителям она ездила по выходным — это был ритуал, часть устоявшегося порядка. Но сегодня всё внутри восставало против этого порядка. Ей срочно нужно было сменить обстановку, вдохнуть воздух, где нет дедлайнов и постоянной тошнотворной вовлечённости. Ей просто необходимо место, где можно просто быть.

Кира быстро собрала вещи, накинула пальто и направилась к парковке. Её старая «Тойота», припаркованная у края, встретила её привычным скрипом дверей. Кира улыбнулась — в этом звуке было что-то родное, успокаивающее.

Заведя двигатель, она включила радио. Зазвучала старая песня, которая так нравилась ей в школе. Кира прибавила звук и выехала с парковки, оставляя позади скучное офисное здание с его стеклянными фасадами и однотипными вывесками.

Дорога. Сначала город — светофоры, пробки, гудки машин, рекламные щиты. Кира ехала медленно, позволяя себе просто смотреть по сторонам. Вот кофейня, где она на прошлой неделе встречалась с подругой. Вот книжный магазин с витриной, украшенной осенними листьями. Всё это было частью её жизни — реальной, осязаемой, не виртуальной.

Потом — выезд на шоссе. Город отступал, сменяясь полями и редкими деревьями. Воздух за окном становился чище, а мысли — яснее. Кира опустила стекло, впустив в салон прохладный осенний ветер. Он пах сладким запахом опавших листьев и чего-то неуловимо родного.

Вдруг она задумалась: «Почему я так редко делаю то, что хочу? Всегда надо, должна, вовремя»

Дорога свернула к знакомому посёлку. Вдалеке показались крыши домов, а среди них — тот самый, с красной черепицей и верандой, увитой плющом. Дом родителей. Когда-то они всей семьёй жили в квартире. Но со временем родители решили сменить обстановку и приобрели небольшой, но очень уютный домик в пригороде. Оттуда оказалось даже удобнее добираться до работы, чем из города. Квартиру же они решили оставить дочери — как первый шаг к её самостоятельной жизни.

Братьев и сестёр у Киры не было, она была единственным ребёнком, поэтому родители так тщательно старались дать ей всё, в чём она нуждалась. Несмотря на это, эгоисткой она не стала. Наоборот, иногда мама ругала её за излишнюю правильность и холодность: «Кира, ну нельзя же быть такой идеальной! Хоть раз в жизни разбросай носки по комнате, как нормальный подросток!»

Кира только пожимала плечами. Порядок и чёткие правила были её стихией. Она раскладывала карандаши по цветам, составляла расписание на неделю вперёд и даже свои мечты записывала в специальный блокнот, нумеруя их по степени важности.

Кира припарковалась у калитки. Выключила двигатель. Несколько секунд сидела молча, слушая тишину. Потом глубоко вдохнула и вышла из машины.

Воздух здесь был другим — гуще, насыщеннее. Пахло дымом костра, яблоками из сада, влажной землёй. Кира подняла голову: над крышей красиво кружили птицы.

Она подошла к калитке и вдруг почувствовала, как напряжение, сковывавшее её весь день, начинает отпускать. Это место было её убежищем. Здесь не нужно было быть идеальной, не нужно было соответствовать чьим-то ожиданиям. Здесь она могла просто быть Кирой.

Мама уже стояла на крыльце — в старом свитере, с улыбкой, которая говорила: «Наконец-то ты дома».

— Кира? — удивилась она. — Ты же не на выходные...

Кира улыбнулась в ответ, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — не от грусти, а от облегчения.

— Да, не на выходные, — сказала она, поднимаясь по ступенькам. — Просто мне нужно было сюда.

Мама обняла её крепко, и Кира наконец выдохнула. Она была дома. И впервые за долгое время почувствовала, что может просто отдохнуть.

***

Когда Кира заходила в родительский дом, первым делом она замечала мамину спину у кухонного стола — прямую, будто натянутую струну. Та же осанка, что и в бухгалтерии, где её уважали за способность найти ошибку в трёхсотстраничном отчёте с первого взгляда.

Мама была женщиной средней высоты, но в её стройности чувствовалась не хрупкость, а собранность — как у хорошо отлаженного механизма. Овальное лицо с мягкими скулами, светлая кожа, на которой весной проступали едва заметные веснушки — словно случайные пометки на чистом листе.

Глаза — серо-голубые, быстрые, цепкие. Кира помнила, как в детстве боялась этого взгляда: мама мгновенно замечала её фальшивую улыбку или попытку соврать. Сейчас Кира понимала: это не подозрительность, а профессиональная привычка видеть детали. Волосы — тёмно-русые, до плеч. Всегда уложены просто: хвост или небрежный пучок. Лишь несколько непослушных прядей выбивались у висков, будто напоминая, что мама — не только бухгалтер, но и человек.

Из украшений — только серебряные серьги-гвоздики. Очки в тонкой металлической оправе носила на цепочке, когда не работала. От неё всегда чуть пахло лавандовым кремом — едва уловимый, но постоянный аромат, как тихий фон её жизни.

Одевалась мама строго: бежевые брюки, пастельные блузки, кардиганы. Никаких ярких принтов — только чистые линии и нейтральные тона. «Порядок снаружи — порядок внутри», — говорила она, раскладывая по полочкам кухонные принадлежности. Эту черту характера унаследовала и Кира.

Папа занимал пространство. Не грубо, не навязчиво — просто его присутствие ощущалось как надёжность. Высокий, широкоплечий, но без массивности; движения неторопливые, уверенные — будто он и в быту продолжал проверять прочность конструкций.

Лицо — квадратное, с чётко очерченным подбородком. Кожа загорелая, с сетью мелких морщинок у глаз — следами лет, проведённых на стройках и в мастерских. Эти морщинки собирались в «гусиные лапки», когда он улыбался, и Кира знала: если отец смеётся, значит, всё действительно хорошо.

Глаза — карие, с золотистыми крапинками. Взгляд спокойный, изучающий — как у человека, который привык оценивать не только внешний вид, но и внутреннюю суть. Кира помнила: в детстве она пряталась за его спиной, когда боялась грозы, а он говорил: «Смотри, как красиво. Это просто электричество. Оно не злое».

Волосы — короткие, тёмно-каштановые, с проседью на висках. Всегда аккуратно подстрижены, без намёка на небрежность. Над левой бровью — тонкий шрам: детская травма, падение с велосипеда. Папа шутил: «Это мой первый опыт работы с механикой». Он часто теребил обручальное кольцо, когда задумывался. От него всегда пахло машинным маслом и кофе — запахом, который Кира с детства ассоциировала с безопасностью.

Одевался папа практично: джинсы, хлопковые рубашки с длинными рукавами, тёмные свитеры. В кармане неизменно лежали складной нож и ручка — «чтобы всегда быть готовым к ремонту», как он говорил. Зимой носил тяжёлое шерстяное пальто, которое не менял уже десять лет. «Если вещь работает — зачем её менять?» — его жизненный принцип.

Они были как две половинки одного механизма: мама — точность, папа — прочность. Когда они стояли рядом у плиты, готовя ужин, Кира видела контраст: мамины тонкие пальцы, ловко нарезающие овощи, и папины большие ладони, уверенно держащие тяжёлую сковороду.

Их жесты тоже говорили о разнице характеров: мама поправляет очки, складывает пальцы домиком, когда размышляет; папа скрещивает руки на груди, слегка наклоняет голову, слушая собеседника.

В их доме всё имело своё место: мамины аккуратные записи в ежедневнике лежали на столе, а папины пометки на чертёжных листах — в ящике у верстака. Её лавандовый крем и его запах машинного масла смешивались в воздухе, создавая странный, но уютный аромат — запах дома. Кира знала: если ей нужно было понять — она шла к маме. Если требовалось почувствовать опору — к папе. Они не давали готовых ответов, но всегда помогали ей найти свой путь.

Кира зашла на кухню и тут же почувствовала знакомый аромат: мамин яблочный пирог. Мама обернулась — в руках у неё была деревянная ложка, с которой капал сироп.

— Кира, — повторила мама уже мягче, — что-то случилось? Ты вся бледная.

— Ничего не случилось, — она попыталась улыбнуться. — Просто мне вдруг захотелось сюда. Побыть с вами.

Мама внимательно посмотрела на неё и поправила выбившуюся прядь волос.

— Пойдём на кухню, — сказала она. — Я как раз пирог допекла. Папа сейчас придёт — он в сарае что-то мастерит.

Кира села за стол, на своё старое место, где ещё остались едва заметные царапины от её писем в школьных тетрадях. Мама поставила перед ней чашку с чаем и тарелку с куском пирога.

— Пахнет потрясающе, — прошептала Кира, вдыхая аромат корицы и яблок.

— Конечно, у твоей мамы по-другому и быть не может, — по-доброму усмехнулся кто-то за спиной.

Кира обернулась. В дверях стоял папа, вытирая руки полотенцем. На рукаве рубашки виднелось пятно краски — видимо, снова что-то красил в сарае.

— Дочка, — он подошёл, потрепал её по волосам, как в детстве. — А я думал, ты только в выходные нас баловать приезжаешь. Что за праздник?

Кира почувствовала, как к горлу подступает комок. Она вдруг осознала, насколько редко вот так просто приезжала к ним без повода. Всегда «в выходные», всегда «по плану».

— Никакого праздника, — она сглотнула. — Просто я вдруг поняла, что слишком много времени трачу на то, что не важно. А вот это — важно. Вы — важны.

Мама замерла у плиты. Папа сел напротив, положил локоть на стол — тот самый стол, который он когда-то сам сделал из дуба.

— Что-то произошло на работе? — осторожно спросила мама.

— Нет, — Кира покачала головой. — На работе всё как обычно. Слишком обычно. Я шла вчера по переходу, и вдруг — она запнулась, подбирая слова. — Вдруг поняла, что живу как будто не свою жизнь. Делаю всё «надо», «должна», «вовремя» А где я-то в этом всём?

Папа помолчал, потом кивнул:

— Знаешь, — сказал он, — когда я достраивал этот дом, то сначала сделал чертёж. Чёткие линии, расчёты, всё по правилам. Но потом взял и добавил веранду — просто потому, что захотелось. Не по плану, не по чертежу. И знаешь что? Эта веранда стала нашим самым любимым местом в доме.

Мама села рядом, взяла Киру за руку:

— Мы с папой всегда хотели, чтобы ты была счастлива. А счастье — оно не в порядке ради порядка. Оно в том, чтобы слушать себя. Помнишь, как ты в школе хотела рисовать, а я тебя убедила выбрать «более серьёзную» профессию?

Кира удивлённо подняла брови:

— Ты помнишь?

— Конечно, помню, — мама улыбнулась. — И до сих пор жалею. Может, пора вернуться к тому, что тебе по-настоящему нравится?

Кира посмотрела на них — на маму с её строгой причёской и цепким взглядом, на папу с его мозолистыми руками и шрамиком над бровью. И вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает.

— Я я даже не знаю, чего я хочу, — призналась она. — Но точно знаю, что больше не хочу жить «как надо». Хочу попробовать жить «как хочу».

Папа хлопнул ладонью по столу:

— Вот и отлично! — его глаза заблестели. — Завтра поедем со мной в лес, за дровами. Будешь рубить ветки — отличная терапия. А потом — придумаем что-нибудь ещё. Главное — начать.

Кира рассмеялась — впервые за долгое время искренне, от души.

— Договорились, — сказала она, откусывая кусок пирога. — Только сначала доедим это чудо.

Мама улыбнулась, погладила её по плечу:

— Вот и правильно. Начинай с малого. А мы рядом.

За окном догорал осенний день. В доме пахло яблоками, корицей и домом. И впервые за много лет Кира почувствовала: она на верном пути.

Глава 2. Он.

Она всё чаще ловила себя на том, что листает соцсети не ради новостей или мемов, а в поисках чего-то. Кого-то. На экранах мелькали идеальные лица — загорелые парни с голливудскими улыбками, в стильных очках и небрежно расстёгнутых рубашках. Они позировали на фоне морских волн и скалистых берегов, в модных кофейнях, на фоне закатов и дорогих машин. Под фото — бодрые посты про «путь к себе», «успех через дисциплину» и «жизнь на максимум».

«Да ну, — думала она, привычно проводя пальцем вверх, — какой нормальный мужчина будет так жить? Это же не люди, а декорации. Фотошоп, фильтры, команда за кадром» И всё же останавливалась. Приглядывалась. Порой даже сохраняла пару снимков — не для того, чтобы восхищаться, а словно пытаясь разгадать фокус: как им удаётся выглядеть настолько безупречно? Где граница между реальностью и картинкой?

А потом он написал сам. Его звали Тим. Ни банального «Привет, красотка», ни навязчивого комплимента. Просто: «Увидел твой комментарий под постом про Стамбул. Ты была там? Хочу сравнить впечатления». Она удивилась. Ответила.

Разговор пошёл легко — без натянутых пауз, без дежурных фраз. Он рассказывал о путешествиях, о съёмках, о том, как выстраивает контент. Говорил о вещах, которые казались ей далёкими и почти фантастическими: о работе с брендами, о партнёрствах, о жизни «на виду». Она же ничем примечательным поделиться не могла — в её жизни всё было слишком обычным.

Он присылал видео — короткие, живые, будто снятые на ходу: утро в шикарном отеле в Дубае, турецкий кофе на террасе с видом на Босфор, смех друзей за кадром. Иногда — студийные ролики: чёткие кадры, продуманный свет, голос за кадром с мотивационной речью. Она смотрела и не могла понять: где он настоящий? В этих спонтанных секундах или в отполированных роликах? А может, и то, и другое — лишь слои образа, который он создаёт?

Однажды она задержалась на фото, где он стоял на крыше небоскрёба, ветер трепал волосы, закат золотил плечи. Что-то в кадре показалось странным: слишком ровный свет, слишком идеальная композиция. Она приблизила изображение, всматривалась в текстуру кожи, в тени за спиной. «Это же не может быть настоящим, слишком вылизано», — подумала она. А через минуту Тим прислал голосовое:

— Знаешь, иногда я сам забываю, где заканчивается реальность и начинается картинка. Но сейчас я говорю с тобой по-настоящему. Даже если ты в этом сомневаешься.

Его бархатный голос окутывал, заставляя прислушиваться к каждому слову. Она замерла. Как он догадался? Или это тоже часть сценария — угадывать сомнения зрителей, играть на грани правды и вымысла? И этот голос, чрезмерно красивый и идеальный, словом — искусственный.

Мир вокруг становился всё более цифровым, а грань между живым и сгенерированным — всё тоньше. И самое странное было не то, что она не могла отличить реальное от искусственного. А то, что ей вдруг стало неважно.

В этой странной, искажённой реальности она вдруг почувствовала то, чего не испытывала давно: острый, почти болезненный интерес. Что будет дальше? Куда приведёт этот путь — в ловушку или к откровению? Она не знала. Но впервые за долгое время ей хотелось идти. Просто идти вперёд, не оглядываясь, не анализируя, не боясь ошибиться.

***

Кира никогда не считала себя особенной — ни в детстве, ни потом, когда из угловатой девочки превратилась в стройную девушку.

Её внешность была из тех, что называют «приятной, но неприметной». Ничего броского: ни огненно-рыжих кудрей, ни пронзительно-голубых глаз. Светло-каштановые волосы легко укладывались в небрежный хвост, а если распускала — лежали ровной волной до плеч. Глаза — ореховые, с золотистыми крапинками, которые замечали лишь те, кто смотрел в упор. Нос чуть вздёрнутый, губы тонкие, но с мягким изгибом.

Она не тратила часы на макияж. Пару штрихов туши, прозрачный блеск для губ — и готово. В зеркале отражалась девушка, которую можно было встретить где угодно: в метро, в кофейне, в офисном коридоре. Та, кого легко не заметить в толпе и так же легко потерять из виду.

Кира знала свои «недостатки» наизусть. Уши чуть торчали, на левой щеке пряталась крошечная родинка — не пикантная, как у кинозвёзд, а скромная, будто случайно поставленная точка. Когда она смеялась, появлялись две неглубокие морщинки у глаз — не «гусиные лапки», а скорее следы частых улыбок.

Одевалась она просто: джинсы, свитера, пальто нейтральных тонов. Никаких экстравагантных принтов или кричащих аксессуаров. «Мне не нужно привлекать внимание», — думала Кира, застёгивая очередной бежевый кардиган. И всё же иногда, проходя мимо витрины, задерживала взгляд: там, за стеклом, отражалась незнакомка с тихим светом в глазах — будто скрытая версия самой себя, которую никто не спешил разглядеть.

В школе её называли «хорошей девочкой», на работе — «ответственной, но без амбиций». Парни обращали внимание на других: на тех, кто смеялся громко, носил каблуки и умел говорить «нет» с улыбкой. Кира же была фоном — надёжным, удобным, незаметным. Но в последнее время она начала ловить себя на странном ощущении: будто её обычная внешность — это маска, за которой копится что-то неуловимое.

Тим же выглядел так, будто его собрали по лекалам идеального цифрового героя. В кадре он всегда оказывался под правильным углом — ни намёка на асимметрию, ни случайного изъяна. Чёткая линия подбородка, скулы, будто выточенные скульптором, и нос с едва заметной горбинкой — не слишком броской, но добавляющей характера.

Его глаза меняли оттенок в зависимости от света: то серо-голубые, как утренний туман, то с вкраплениями зелёного, будто морская волна у скал. Взгляд — сосредоточенный, но не тяжёлый: он умел смотреть «сквозь» экран так, что казалось — видит именно тебя.

Волосы у него были того редкого типа, который выглядит одновременно ухоженным и небрежным. Тёмно-русые, с лёгкими волнами, они падали на лоб так, словно их специально укладывали для обложки журнала, но при этом — ни капли искусственности. Иногда он откидывал прядь назад резким движением головы — и этот жест казался настолько естественным, что Кира невольно задавалась вопросом: если это все генерация, то как она может быть настолько естественной?

Кожа — ровная, с лёгким загаром, будто он только что вернулся из путешествия на юг. Ни следов усталости, ни поры, которую можно было бы разглядеть даже на крупных планах. При этом — никаких признаков пластики или чрезмерного ретуширования: его лицо оставалось человеческим, но доведённым до почти нереальной гармонии.

Кира не видела на нем броских украшений, но замечала тонкие детали: часы с минималистичным циферблатом — не люксовый бренд, а что-то авторское, с намёком на вкус; кольцо печатка на безымянном пальце левой руки — простое, но с гравировкой, которую невозможно было разобрать;иногда — тонкий кожаный шнурок с крошечным металлическим амулетом, появлявшийся в кадре лишь на секунду.

Одежда — продуманная небрежность: льняные рубашки с закатанными рукавами, обнажающими сильные предплечья; тёмные свитшоты с едва заметным геометрическим узором; идеально выглаженные брюки, сидящие так, будто их шили на заказ.

Но больше всего её завораживала его мимика. Он умел чуть приподнять бровь, выражая скепсис без слов, улыбнуться одним уголком рта, намекая на скрытую шутку, на мгновение прикрыть глаза, словно обдумывая что-то важное, — и в этот миг казалось, что он действительно слушает, а не ждёт очереди говорить.