Пробужденный 2: Тень культа

Глава 1

Тишина, обступившая меня со всех сторон, была не просто отсутствием звуков — она была густой, вязкой, как замёрзшая смола, и давила на барабанные перепонки не хуже рёва костяного дракона. Я висел в этой тишине — не живой и не мёртвый, — и единственное, что связывало меня с реальностью, была тупая, ноющая боль в груди, оставшаяся после того, как драконьи зубы пробили мою плоть. Боль — это хорошо. Боль означает, что я ещё существую.

А затем тишину прорезал голос.

Он был женским — ледяным, спокойным и при этом исполненным такой уверенности, что по спине побежали мурашки. Он не звучал снаружи, не проникал через уши. Он родился прямо в моём сознании, в той точке за глазницами, где, как говорят, обитает душа, и каждое слово падало, как капля ледяной воды в застывший пруд — размеренно, неотвратимо, весомо.

— Ещё не время.

Я узнал эти ноты. Сомнений быть не могло, но разум — та его часть, что ещё цеплялась за остатки здравого смысла, — отказывался верить. Холод, величие, отстранённая, почти равнодушная властность — так могла говорить только одна. Та, что поцеловала меня в лоб в ту ночь, когда я поклялся найти убийц родителей Ауринэи. Та, чьё имя произносят шёпотом даже боги.

— Морана? Ты ли это? — выдохнул я в пустоту, и мой голос, лишённый тела, прозвучал жалко и беспомощно.

Вместо ответа она задала свой вопрос, и в нём звенела сталь клинка, который ещё не извлекли из ножен, но уже обещали обнажить:

— Почему ты не призвал меня? Ты должен был призвать меня в случае крайней опасности.

— Прости, богиня, но я посчитал это пустя…

— Это не пустяк!

Голос её прокатился по сознанию раскатистым громом, словно грозовой фронт вбивал раскалённые иглы прямо в мозг. Я сжался — не физически, потому что физического тела у меня сейчас не было, а всей своей сутью, — чувствуя себя песчинкой перед лицом бури. Боль была глубже, чем любая рана, глубже, чем разорванная плоть и сломанные кости. Она была в самой сердцевине моего существа, там, где душа соприкасается с вечностью. А затем так же внезапно буря стихла, сменившись ледяным спокойствием — тем самым, что царит в eye урагана, где нет ветра, но воздух всё ещё звенит от напряжения.

— Мы, боги, не имеем права вмешиваться в дела мирских существ без риска нарушить мировое равновесие, — заговорила она тише, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — И только благодаря тому, что ты благословлён мной — благодаря той клятве, что ты дал перед моим ликом, — я смогла не допустить твою душу в свои чертоги. Я смогла вернуть её обратно в тело. Ты понимаешь это, тифлинг? Это не пустяк. Твоя смерть не может быть пустяком. Ты ещё не выполнил клятву крови, данную эльфийке. Ты ещё не отомстил за её родителей. Ты ещё не сделал того, для чего я тебя выбрала. Ты — мой инструмент, Малл'Тисс, и я не позволю тебе сломаться раньше времени.

Стыд обжёг горло хуже предсмертного хрипа. Я, прошедший десятки войн, бывший ассасин ранга S, чьё имя произносили шёпотом, а контракты на которого стоили больше, чем жизни мелких королей, стоял перед богиней смерти, как провинившийся мальчишка. И поделом. Я получил её благословение — редчайший дар, — а при первой же настоящей опасности полез в пасть дракона, даже не вспомнив о нём.

— Прости меня, богиня, я…

— Молчать! — оборвала она, и в её голосе лязгнул металл. — Слушай меня внимательно. И открой наконец глаза!

В тот же миг невидимая сила рывком вздёрнула меня вверх. Я почувствовал, как что-то сжимает воротник моей рубахи — не руки, но хватка была стальной, — и, распахнув веки, осознал, что стою на ногах посреди собственной комнаты в штабе «Волков Греймура». Богиня держала меня за шкирку, точно нагадившего котёнка, и взгляд её бездонных глаз — цвета льда, без зрачков, но полных древней, нечеловеческой мощи — не предвещал ничего хорошего. Её пальцы, ледяные и невесомые, впивались в ткань, но я чувствовал их каждой клеткой своего внезапно ожившего тела.

Она была прекрасна и ужасна одновременно. Кожа — белее первого снега, что выпадает на вершинах Альмират. Волосы — струящийся замёрзший водопад, в котором путался лунный свет, проникающий сквозь занавески. Губы — синие, как у замерзающего, но сейчас изогнутые в тонкой, не предвещающей ничего хорошего усмешке. Одежды её, сотканные из тумана и инея, колыхались, хотя в комнате не было ни ветерка. От неё исходил холод — не тот, что заставляет дрожать, а тот, что проникает в кости, в душу, в саму память. Воздух вокруг неё искрился крошечными ледяными кристаллами, и там, где её босые ноги касались деревянного пола, расцветали узоры изморози.

Рядом застыла Ауринэя. Она стояла на коленях и по её щекам всё ещё бежали дорожки слёз, частых и крупных, как небесный град, не желающий стихать. Её зелёные глаза, расширенные от ужаса и благоговения, метались от моего лица — живого! — к суровому лику богини. Губы эльфийки дрожали, но с них не срывалось ни звука. Страх и священный трепет сковали её, как цепями. Она протянула ко мне руку — инстинктивно, порывисто, — но замерла на полпути, не смея коснуться. То ли боялась, что я рассыплюсь прахом, то ли не решалась вмешиваться в разговор богини со смертным.

В дверном проёме, рухнув на колени и прижавшись лбом к холодным доскам пола, в благословенном ужасе замерла Мириэль. Её посох, тот самый, что она привезла из храма Вердиса лежал рядом, и руны на нём едва тлели, словно сама магия, заключённая в дереве, склонилась перед высшей силой. Мириэль не смела даже поднять голову. Её спина, облачённая в скромную жреческую мантию, мелко вздрагивала — то ли от рыданий, то ли от безмолвной молитвы. Она, служительница Вердиса, видевшая чудеса исцеления, сейчас была потрясена до глубины души явлением той, кто стоит надо всеми богами исцеления, — той, кто решает, жить смертному или умереть.

— Смерть не отменяет твою клятву, тифлинг, — продолжила богиня, чуть ослабив хватку, но всё ещё не отпуская меня. Её ледяные пальцы, казалось, прожигали ткань рубахи и касались самой души. — Однако я могу дать тебе подсказку. Начало пути ты найдёшь в Остапоре. Неделя пути на юг. Там, в антикварной лавке, что зовётся «Серебряный Свиток», кроется первая нить, ведущая к тем, кто носит этот герб.

В её руке возник медальон — тонкая работа, сокол, несущий в лапах цветущую ветку. Тот самый герб, что был у предателя в отряде Анны, что был у убийц родителей Ауринэи. Металл был тёмным, почти чёрным, но в глубине его переливались серебристые искры, словно звёзды в зимнем небе. Медальон возник из ничего — просто сгустился из морозного воздуха, — и повис в пространстве, ожидая, пока я приму его.

Я протянул руку и принял подарок, склонив голову ровно настолько, чтобы выказать почтение, но не нарушить достоинства воина. Медальон лёг в ладонь холодной тяжестью, и я почувствовал, как от него исходит слабая, едва уловимая пульсация — словно сердцебиение.

— Благодарю тебя, Морана.

— Не смей мне кланяться! — в её голосе вдруг прорезалась странная, почти материнская нежность, совершенно не вязавшаяся с ледяным величием богини смерти. — Мои слуги не кланяются мне. Ты — не раб, Малл'Тисс. Ты — мой избранник. И ты ещё заставишь своих врагов пожалеть о том дне, когда они перешли дорогу тебе и твоей стае.

В тот же миг фигура богини утратила плотность, рассыпавшись ворохом сверкающих снежинок. Они закружились в воздухе — тысячи, десятки тысяч крошечных ледяных кристаллов, каждый из которых сиял собственным светом, — коснулись пола и растаяли без следа, оставив после себя лишь лёгкий запах мороза и едва уловимый аромат белых цветов, что растут только на заснеженных вершинах. Холод в комнате начал медленно отступать, вытесняемый теплом из камина, что горел в общем зале.

В комнате повисла звенящая, осязаемая пауза — та самая, что наступает после удара грома, когда все ждут, не прогремит ли ещё один.

Первый всхлип, разрушивший тишину, раздался со стороны Ауринэи.

— Ты жив, — прошептала она одними губами, и звук этот был подобен молитве, самой искренней из всех, что когда-либо возносились богам. — Жив… жив… жив…

По её щекам всё ещё катились слёзы — частые, крупные, словно небесный град, не желающий стихать. В следующий миг она бросилась ко мне — не вставая с колен, просто рванулась вперёд, — вжалась всем телом и поцеловала так, как целует невеста, дождавшаяся солдата с войны. Губы у неё были горько-солёными, пропитанными влагой недавнего горя. Она прильнула ко мне, будто боялась, что всё происходящее — лишь сон, мираж, жестокий обман уставшего разума, который исчезнет, стоит ей открыть глаза. Плечи её вздрагивали, а пальцы судорожно цеплялись за ткань моей рубахи, словно пытаясь убедиться, что я настоящий, тёплый, живой. Её сердце колотилось так сильно, что я чувствовал его биение сквозь наши тела.

— Я жив, и я дома, — произнёс я, крепко сжимая её в объятиях и медленно, успокаивающе поглаживая по спутанным, влажным от слёз волосам. Они пахли дымом, кровью — чужой и моей, — и, едва уловимо, её родным запахом хвои и лаванды, который не могли перебить никакие битвы. — Всё хорошо, родная. Всё хорошо. Я здесь.

Следом пришла в себя Мириэль. Всё ещё стоя на коленях у порога, она не смела поднять глаз, но голос её дрогнул раскаянием и благоговением:

— Господин Малл'Тисс, я не знала, что вы служите самой богине… Простите мою недальнозоркость. Я, целительница, должна была почувствовать Её присутствие раньше. Должна была понять… — Её голос сорвался.

— Встань, Мириэль, — мягко, но твёрдо ответил я, не разжимая объятий, в которых всё ещё дрожала Ауринэя. — Я всего лишь тифлинг, и не более того. Случайно получивший благословение, случайно выживший. Не нужно меня обожествлять. Я не бог. Я просто… капитан, который должен был поступить умнее.

Она медленно поднялась, опираясь на посох, но всё ещё не решалась подойти ближе, теребя край своего одеяния. Её изумрудные глаза, такие похожие на драконьи, были полны невыплаканных слёз.

На шум, доносившийся из моей комнаты, сбежались остальные — те, кто ещё недавно лежал без сил в общем зале, залечивая раны после Альмиона. Дверь распахнулась, и в проёме возник Лиссар. Его лицо, обычно непроницаемое, как маска, сейчас исказила мрачная усмешка — та, за которой он пытался спрятать потрясение. В серых глазах, вечно холодных и расчётливых, читалось огромное, непривычное для ассасина облегчение.

— Брат, мы тебя уже хоронить собрались, — произнёс он с кривой улыбкой, но в голосе дрожали непрошеные нотки. — Я уже прикидывал, сколько возьму за твою голову. Она, знаешь ли, в цене упала — мёртвые ассасины стоят дёшево. Однако я чертовски рад, что ты жив. Не каждый день видишь, как друг возвращается с того света. Особенно после того, как его пережевал дракон.

Следом ввалился Горн. Могучий воин, всё ещё бледный после того, как Мириэль залечила его пробитое лёгкое, шумно втянул воздух, смахнул скупую, совершенно неожиданную для его каменного лица слезу и расплылся в широкой, почти детской улыбке. Его рубаха была разорвана на груди, но он, казалось, не замечал этого.

— Командир! Тебя даже смерть не остановит! Я же говорил — ты живучий, как дварфийский таракан! Эти твари в Альмионе, небось, уже ставки делали, что ты не выживешь. Просчитались, костяные ублюдки!

— Горн, — тихо одёрнула его Анна, входя следом. Она опиралась на его плечо — её нога всё ещё ныла после глубокого пореза, — но держалась прямо. Её лицо, обычно острое и насмешливое, сейчас было бледным, а в глазах стояли слёзы, которые она отказывалась признавать. — Помолчи хоть минуту. Командир только что воскрес.

— Так это же повод не молчать, а орать! — возразил Горн, но, перехватив взгляд Анны, осёкся и лишь широко улыбнулся.

— Что произошло? — спросил я, возвращая мысли к последнему, что помнил. Картины битвы всё ещё мелькали перед глазами: костяной дракон, его пасть, смыкающаяся вокруг меня, боль — ослепительная, разрывающая, — и крик Ауринэи, долетевший до меня сквозь грохот разрушающегося зала. — Там, в лаборатории… Как мы выбрались?

Вперёд выступила Анна, утирая глаза рукавом. Голос её звучал глухо, но она старалась говорить чётко, словно пересказывая рапорт командиру, — привычка, выработанная годами службы.

— Командир… Когда костяной дракон схватил тебя пастью, ты выкрикнул заклинание. То самое. Весь зал поглотило зелёное пламя — как тогда, в Старом лесу с кровососами, только в сотни раз сильнее, ярче. Оно выжгло всё: дракона, оставшихся тварей, даже слизь со стен. Дракон рассыпался в прах за несколько секунд — просто развалился, как карточный домик, — а ты упал с высоты метров десяти и уже не дышал. В твоей груди и животе зияли дыры от его зубов — такие, что… — она запнулась, сглотнула, отводя взгляд. — Всё вокруг было в твоей крови. Ауринэя бросилась к тебе, но было уже поздно. Мириэль пыталась исцелить тебя сразу, применила самые сильные заклинания, но у неё ничего не вышло. Твоё сердце не билось. Ты был мёртв, Малл'Тисс. По-настоящему мёртв.

Анна перевела дыхание и бросила быстрый взгляд на всё ещё потрясённую целительницу. — Пока твоя эльфийка плакала, обнимая твоё тело и отказываясь верить, Мириэль исцелила остальных. Она очень сильный целитель. У Горна были сломаны четыре ребра и пробито лёгкое — он дышал кровью. У меня — глубокая рана на бедре, артерия была задета, я истекала кровью. У Лиссара — трещина в черепе после удара хвостом дракона, он был без сознания. Она поставила всех на ноги за час. А Ильгарвен тем временем растаскивал завалы, искал уцелевшие артефакты — и нашёл. Ещё два куска метеоритного железа, таких же, как тот, что мы нашли на третьем этаже, только поменьше. И несколько горстей монет. Потом мы собрали всё ценное, что смогли найти, и ушли через портал, который обнаружили раньше. Тот, что требовал сферический ключ. Он активировался сам, как только дракон пал, — видимо, его смерть сняла какое-то заклятие. Мы оказались в центральной часовне Альмиона, на поверхности. В руинах города не встретили ни одной твари — вся нежить, что была там, словно исчезла. Мы шли всю ночь и весь следующий день, а когда твоё тело внесли в гильдию… — Анна запнулась, её голос дрогнул. — Даже наша вечно серьёзная Линн заплакала. Я никогда не видела, чтобы она плакала. Она… она отвернулась, но я заметила.

Словно услышав своё имя, в комнату вихрем ворвалась Линн. Дверь, которую Лиссар оставил приоткрытой, распахнулась настежь, и глава «Стального Кулака» влетела внутрь, даже не постучав — неслыханное нарушение её собственного этикета. Увидев меня стоящим на ногах — живого, дышащего, обнимающего Ауринэю, — она споткнулась на ровном месте и рухнула на колени, не в силах устоять. Её строгая юбка порвалась о занозу в половице, но она даже не заметила этого. Из расширившихся глаз, обычно скрытых за стёклами очков, брызнули слёзы, и на краткий миг, всего на одно биение сердца, в их глубине вспыхнуло чистое золото — яркое, сияющее, нечеловеческое.

Я улыбнулся, глядя на неё, и, чтобы снять напряжение, повисшее в комнате, решил поддеть старой поговоркой — той самой, что ходила среди тифлингов Мор'Каэль:

— Говорят, хвост легко выдаёт тифлингов. Иллюзии — иллюзиями, а хвост всегда скажет правду.

Линн вздрогнула и судорожно обернулась, будто пытаясь найти за спиной то, чего там отродясь не было — аккуратно поджатый, скрытый магией хвост. Спустя мгновение она осознала свою оплошность, и её щёки, только что бледные от потрясения, густо покраснели. Она вскинула на меня взгляд — умоляющий, полный страха, — и выпалила, сбиваясь с привычного делового тона на почти детский лепет:

— Только никому не рассказывайте! Никто не должен знать… Только вы. Я… я не могу позволить, чтобы об этом узнали. Гильдия, город, все… Пожалуйста, Малл'Тисс!

Я усмехнулся и мягко произнёс, обводя взглядом своих Волков — тех, кто уже знал, и тех, кто только догадывался:

— Не переживай, Линн. Волки Греймура умеют хранить тайны. Твоя тайна умрёт с нами. А мы, как ты только что убедилась, умирать не собираемся. По крайней мере, не сегодня.

Она выдохнула — долгим, прерывистым выдохом, в котором смешались облегчение, страх и благодарность. Плечи её, всегда расправленные с гордостью главы гильдии, опустились, и на мгновение в глазах, за стёклами очков, мелькнула такая глубокая, почти детская благодарность, что у меня защемило сердце. Затем она поднялась, отряхнула порванную юбку и, пытаясь вернуть себе привычную деловитость, произнесла:

— Я… я пойду. Принесу вам поесть. И эля. Вам нужно восстановить силы. После такого… после всего… вы заслужили горячий ужин. И отдых. Много отдыха.

Она выскользнула за дверь, и я услышал, как её шаги — быстрые, но уже не такие уверенные, как обычно, — удаляются по коридору в сторону лестницы.

В комнате снова стало тихо. Ауринэя всё ещё прижималась ко мне, не желая отпускать. Горн, Анна, Лиссар, Мириэль — все смотрели на меня, и в их взглядах читалось одно: «Ты жив. Ты вернулся. И это всё, что имеет значение».

Я обвёл их взглядом, чувствуя, как внутри разливается тепло — не от магии, не от благословения Мораны, а от простого человеческого (и не только) тепла. От осознания того, что эти люди — моя семья. Что они прошли через ад, чтобы вернуть меня. Что они верили в меня даже тогда, когда моё сердце остановилось.

— Спасибо, — сказал я. Слова были простыми, но я вложил в них всё, что чувствовал. — Всем вам. За то, что вытащили меня. За то, что не бросили. За то, что верили. Я… я не заслуживаю такой стаи.

— Мы — Волки Греймура, — ответил Горн, и в его голосе, впервые за всё время, не было ни грамма насмешки. Только суровая, несокрушимая гордость. — Мы своих не бросаем. Даже если этот кто-то лезет в пасть дракона а потом его приходится тащить. Ты — наш командир. И мы пойдём за тобой куда угодно., но скажу честно. Тяжёлый ты командир!

— Понял, — я усмехнулся, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Спасибо, Горн.

— Не за что, — он махнул рукой. — Лучше скажи: что у тебя с рогами? Морана их не отморозила? А то ходят слухи, что поцелуй богини смерти оставляет… хм… последствия.

Все улыбнулись — устало, но искренне. Даже Лиссар позволил себе короткий смешок. Я сжал Ауринэю крепче и закрыл глаза, позволяя себе наконец расслабиться.

Глава 2

Вечер опустился на Греймур мягкими сумерками. За окнами штаба сгустилась синева, и первые звёзды прокололи небесный свод — острые, холодные, далёкие, но в этот вечер даже они казались уютными. В общем зале нашего отряда царило тепло — не только от камина, в котором весело потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие золотистые блики, но и от того особенного, живого тепла, что рождается, когда близкие по духу люди собираются вместе после тяжёлого испытания. Пахло дымом, деревом и чем-то вкусным, что уже начали вносить в зал.

Линн превзошла саму себя. Она появилась в дверях в сопровождении двух мальчишек-посыльных, нагруженных подносами, и скомандовала накрывать на стол резким, но не лишённым заботы голосом. Чего там только не было: жареный поросёнок с яблоком в зубах, истекающий соком и обложенный печёными овощами — морковью, репой, луком, что карамелизировались и пахли сладостью; груда копчёных колбасок, от которых тянуло чесноком и пряными травами; сыры — от мягкого, с голубой плесенью, что таял на языке, до твёрдого, выдержанного, что крошился под ножом и оставлял ореховое послевкусие; свежий хлеб с хрустящей корочкой, ещё тёплый; горы фруктов, среди которых я заметил даже экзотические южные плоды — оранжевые, с бугристой кожурой, доставленные, видимо, морем; и, конечно, выпивка. Бочонок тёмного эля, пара бутылок гномьей огненной воды — прозрачной, как слеза, и обжигающей, как драконье дыхание, — кувшин с охлаждённым белым вином и, к моему удивлению, графин с чем-то, что пахло эльфийским игристым — лёгким, с нотками лесных ягод и едва уловимой кислинкой.

— За счёт гильдии, — объявила Линн, перехватив мой вопросительный взгляд. — Вы заслужили. Все вы. — Она обвела глазами собравшихся, задержавшись на мне чуть дольше, и в её взгляде промелькнуло что-то тёплое, почти материнское. — Ешьте, пейте, веселитесь. Завтра разберёмся с трофеями и сдачей задания. А сегодня… просто отдыхайте.

Она хотела уйти, оставив нас одних, но Горн решительно ухватил её за рукав.

— Куда? — прогудел он, и его голос, обычно громогласный, сейчас звучал почти обиженно. — Мы не можем просто так отпустить нашего дорогого регистратора. Ты с нами с самого начала, Линн. Без тебя этот вечер был бы неполным.

Линн заколебалась, но под дружным напором — Горн тянул за рукав, Анна пододвигала стул, а Велшара робко улыбалась — сдалась и заняла место с краю, сложив руки на коленях, как примерная ученица. Велшара, сидевшая рядом с отцом, робко улыбнулась ей.

— К слову, — сказала Линн, и в её голосе прорезались нотки, которых я раньше не слышал — усталые, но властные, — я не просто регистратор. Я глава «Стального Кулака». А за стойкой стою, потому что кадров не хватает. Все, кто может держать оружие, либо в рейдах, либо…

Она не договорила, махнула рукой, и все поняли без слов.

Мы расселись вокруг большого стола. Я — во главе, по правую руку Ауринэя, по левую — Лиссар. Рядом с Лиссаром — Велшара, уже не жавшаяся испуганно, а с интересом разглядывавшая новых гостей. Горн и Анна устроились напротив, а Ильгарвен и Мириэль — чуть поодаль, всё ещё немного смущаясь, но явно тронутые оказанным приёмом.

Горн первым поднял кружку, доверху наполненную тёмным элем. Пена стекала по стенкам, оставляя влажные дорожки.

— Ну что, Волки Греймура и гости дорогие, — начал он, и его голос, обычно способный перекричать бурю, сейчас звучал непривычно мягко. — Я не мастер говорить красивые речи. Я мастер махать топором и есть мясо. Но сегодня особый вечер. Мы вернулись из проклятого Альмиона. Мы все живы — ну, почти все, — он покосился на меня с усмешкой, — и даже те, кто умудрился там геройски помереть, снова с нами. И за это стоит выпить. За нас. За то, что мы — стая. И за то, чтобы в следующий раз обойтись без смертельных трюков, командир.

Все засмеялись, и я, улыбнувшись, поднял свою кружку. Эль пах солодом и хмелем, обещая приятную горечь.

— Обещать не могу, но постараюсь, — ответил я. — За стаю.

— За стаю! — хором отозвались остальные, и девять кружек — глиняных, деревянных, одна даже серебряная — столкнулись над столом с глухим, объединяющим стуком.

Первый глоток эля прокатился по горлу приятной горечью, согревая изнутри. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как напряжение последних дней — боёв, смертей, возвращения — медленно отпускает, словно стянутые узлы на канатах. Ауринэя, сидевшая рядом, положила свою ладонь на мою и легонько сжала. Я перевернул руку, переплёл наши пальцы. Она улыбнулась, не глядя на меня, и её уши, обычно бледные, чуть порозовели.

— Расскажи, как ты себя чувствуешь? — тихо спросила Мириэль, обращаясь ко мне через стол. Её изумрудные глаза, такие похожие на драконьи — с вертикальными зрачками, но более мягкими, — светились искренней заботой. — Я пыталась исцелить тебя, но твоё тело… оно не отзывалось. Словно душа уже покинула его. Я чувствовала только пустоту.

— Честно? — Я задумался, прислушиваясь к себе. — Как будто заново родился. Никакой боли, никаких следов от ран. Даже старый шрам на лице, — я коснулся пальцами щеки, проводя по тонкой линии от виска до подбородка, — кажется, стал менее заметным. Морана постаралась.

При упоминании богини за столом повисла короткая пауза. Мириэль опустила глаза, а Ильгарвен почтительно склонил голову, и его чёрная чешуя блеснула в свете камина.

— Ты служишь самой Смерти, — произнёс он низким, рокочущим голосом, в котором слышался отзвук далёких вулканов. — Это великая честь и великое бремя. Моё племя почитает Морану как одну из старших богинь, но на моей памяти ещё никто из драконорождённых не удостаивался её прямого внимания.

— Я не слуга ей, — покачал головой я. — Скорее, она выбрала меня для какой-то своей цели. И я до сих пор не до конца понимаю, для какой. Знаю только, что должен найти тех, кому принадлежит герб «сокол, несущий ветку». Морана дала подсказку — Остапор, город на юге. Неделя пути.

Лиссар подался вперёд, его серые глаза блеснули в свете камина — холодные, цепкие, как у охотника, почуявшего след.

— Тот же герб, что был у предателя в отряде Анны, — произнёс он, и его голос упал до шёпота. — Совпадений не бывает. Это сеть. И Остапор — первая нить.

— Именно, — кивнул я. — Поэтому, как только разберёмся с делами здесь, мы отправляемся в Остапор. Но это завтра. А сегодня, — я убрал медальон, подаренный Мораной, и снова взял кружку, — сегодня мы празднуем.

Анна, до этого молча слушавшая, вдруг усмехнулась. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, и её рыжая коса скользнула по плечу.