Бажаник. Семь сфер. Книга XVI. Архитекторы Веры.

Бажаник. Семь сфер. Книга XVI. Архитекторы Веры

Оглавление

Глава 1. Зов Колокола

Покой после исцеления Времени. Бабушкины часы и странный ритм. Колокола, звонящие без звонарей. Отец Михаил — священник, потерявший веру. Спор учеников о Боге. Сон Артёма: багровая фигура и Странник в пустыне.

О Вере как стихии и трёх её аспектах; о пальце и луне.

Глава 2. Семь Лучей Истины

Большой Совет в Шамбале. Явление семи Архонтов Веры. Ригден Джапо рассказывает о природе Веры и семи путях. Видение падения Демиурга: как ревность об Истине превратилась в одержимость. Решение отправиться в путешествие по мирам Веры.

О семи лучах, семи сферах и едином Свете; о природе Архонтов.

Глава 3. Индуизм: Танец Шивы

Акаша-Ганга — небесная река. Встреча с Натараджей. Свет: бхакти, йога, ахимса. Тень: касты, ритуал без сердца. Спор брахмана и садху у постели умирающего шудры. Алиса рисует Шиву, танцующего между ними. Дамару — дар первого Архонта. Зажжение первого светильника.

О карме, дхарме и кастах; о Муладхаре как корне всех путей.

Глава 4. Иудаизм: Завет и Закон

Небесный Иерусалим. Встреча с Кетер-Малхутом. Свет: Завет, Тора, пророки, тиккун олам. Тень: закон без сердца, шива по живой дочери. Алиса рисует пустой стул — и стул становится полным. Свиток Торы — дар второго Архонта. Зажжение второго светильника.

О Законе и Сердце; о каббалистическом Древе Жизни; о пророчестве и времени.

Глава 5. Буддизм: Колесо и Пустота

Озеро без ряби. Встреча с Дхармачакрой. Свет: Четыре Благородные Истины, Восьмеричный Путь, сострадание. Тень: пассивность, бегство от мира. Спор старого монаха и молодого. Бодхисаттва на пороге нирваны. Кристалл — дар третьего Архонта. Зажжение третьего светильника.

О Пустоте и Сострадании; о Тонглен и Анахате; о Срединном Пути.

Глава 6. Даосизм и Конфуцианство: Путь и Порядок

Горы в тумане. Встреча с Инь-Яном. Свет: Дао, у-вэй, Ли, гармония. Тень: пассивность и догматизм. Наводнение в долине: даос и конфуцианец спорят, а деревня тонет. Стих Лао-Цзы — дар четвёртого Архонта. Зажжение четвёртого светильника.

О Дао и Ли; о внутренней алхимии и ци; о гармонии и равновесии.

Interlude: Сны Архонтов

Шестеро Светлых Архонтов видят один и тот же сон: Демиург без маски, танец единства, прощение. Каждый просыпается с вопросом: «Неужели это возможно?»

Глава 7. Христианство: Крест и Свет

Галилея. Встреча с Логосом. Свет: Рождество, Нагорная проповедь, Воскресение. Тень: инквизиция, крестовые походы, Марта на костре. Восемь клейм Алисы. Крест Франциска — дар пятого Архонта. Зажжение пятого светильника.

О Логосе и Кресте; об исихазме; о Франциске и тени христианства.

Глава 8. Ислам: Предание и Мир

Пустыня Руб аль-Хали. Встреча с Саламом. Свет: таухид, зикр, суфизм, золотой век. Тень: джихад как война, такфир. Воин и суфий: один Коран — два прочтения. Коврик Руми — дар шестого Архонта. Зажжение шестого светильника.

О Таухиде и предельном монотеизме; о суфизме и вахдат аль-вуджуд; о джихаде и иджтихаде.

Interlude: Письма из Ольховки

Письма учеников: Людмила — о страхе и надежде. Сергей — о музыке как молитве. Георгий — о встрече с проповедником. Михаил — об объятии с мусульманином. Голоса Земли, прорастающие светом.

Глава 9. Седьмой Архонт: Синтез и Ересь

Пустыня Единства. Встреча со Странником. Его изгнание, его усталость, его сомнение: «Может быть, они правы?» Недостроенный мост. Семь даров, сложенные в круг. Зажжение седьмого светильника — белым светом.

О философии вечного странника; о Сахасраре и единстве; о ереси как пророчестве.

Глава 10. Тёмный Храм: Изнанка Веры

Семь залов: Инквизитор, Фанатик, Кастовый жрец, Законник, Монах, Чиновник. Зеркала, отражающие войны. Встреча с Демиургом. Его спор: «Если все пути равны, зачем искать?» Момент сомнения. Алиса рисует человека на распутье. Демиург берёт её за руку. Храм начинает рушиться — и преображаться.

О природе Демиурга; о парадоксе защиты Истины; о проекции тени.

Глава 11. Суд Света

Суд в Зале Совета. Шесть Архонтов называют свою боль по имени. Логос говорит: «Я прощаю». Странник говорит: «У меня нет условий». Голоса людей: Людмила, Сергей, Георгий, Михаил. Демиург на коленях. Восьмой светильник зажжён.

О прощении и справедливости; о тшуве и покаянии.

Глава 12. Разговор с Тьмой

Ядро Тёмного Храма. Голоса жертв: Марта, шудра, отец из Иерусалима, юноша-воин, еретик. Спор Демиурга: «Если все пути равны, это обесценивает веру». Ответ Артёма о горе и тропах. Семь сфер зажигаются. Трон рассыпается. Надписи на стенах меняются.

О покаянии и искуплении; о Маймониде и тшуве; о букве и духе.

Глава 13. Исцеление Веры

Всеобщее видение: восемь Архонтов в небе над Землёй. Реакция людей: от узнавания до отрицания. Семя посеяно. Архонты прощаются. Странник и бывший Демиург уходят строить мост. Рисунок Алисы: мост из света с семью пролётами.

О всеобщем откровении; о кинцуги Веры; о горчичном зерне.

Глава 14. Вера как Дар

День Единства в яблоневом саду. Трапеза за одним столом. Михаил обретает веру — не как священник, а как человек. Рисунок Алисы «Вера»: человек на пороге, и Бог держит его за руку. Радуга над садом. Шестнадцать колец — и семнадцатое, белое.

О пальце и луне — последнее; о вере как доверии; о даре и принятии.

Эпилог. Год спустя

Хоспис Михаила. Дни Единства стали традицией. Мост всё ещё строится. Ученики разъехались, но каждое воскресенье возвращаются. Картина «Единый Свет» висит под дубом. Артём и Алиса на крыльце.

Послесловие автора

Обращение к читателю. Чему мы научились за шестнадцать книг. Почему Вера — это дар, а не оружие. Благодарность.

Послесловие от Алисы

О красоте, рисунке и молитве без слов. О том, как искусство исцеляет.

Словарик терминов шестнадцатой книги

Архонты Веры, Архитекторы, Ахимса, Бодхисаттва, Брахман, Вахдат аль-вуджуд, Вера, Восьмеричный Путь, Демиург, Джихад, Дхарма, Дхармачакра, Завет, Зикр, Иджтихад, Инь-Ян, Исихазм, Ихсан, Йога, Каббала, Карма, Касты, Кетер-Малхут, Коран, Крест, Ли, Лифним ми-шурат ха-дин, Логос, Махаяна, Натараджа, Нирвана, Религия, Салам, Странник, Сутра Сердца, Суфизм, Таклид, Такфир, Таухид, Тиккун олам, Тонглен, Тора, Тшува, У-вэй, Умма, Хинаяна, Храм (Тёмный), Шахада, Шуньята, Эмуна, Ян.

Предисловие автора

Дорогой читатель!

Когда-то давно, в самом начале этого пути, я и представить не мог, что он приведёт нас сюда — к порогу самой глубокой и противоречивой из всех сил, движущих человечеством. Тогда, в первой книге, я только учился пробуждать сферы. Теперь, шестнадцать книг спустя, мы стоим перед Верой — не как перед абстрактной идеей, а как перед живой реальностью, у которой есть свои Хранители, свои Архитекторы и свои тени.

Эта книга — о религиях. О семи великих традициях, которые вели человечество к Свету на протяжении тысячелетий. Индуизм — древнейший корень. Иудаизм — завет и закон. Буддизм — путь освобождения. Даосизм и конфуцианство — гармония с Дао и порядок ритуала. Христианство — любовь, ставшая плотью. Ислам — предание себя Богу. И над всем этим — Дух Единства, Странник, который говорил на всех языках одну истину: «Бог един, и путей к Нему много».

Но эта книга — и о тени. О том, как свет искажается, проходя через призму человеческой гордыни. Как любовь к Истине превращается в одержимость своей правотой. Как вера, призванная соединять, становится оружием разделения. Инквизиция и джихад, касты и проклятия, религиозные войны и нетерпимость — всё это тень, которую отбрасывает свет, когда человек ставит между собой и Источником своё эго.

«Всему своё время, — говорил Экклезиаст. — Время разбрасывать камни и время собирать камни. Время войне и время миру». Сейчас — время собирать камни. Время, когда Архонты Веры должны встретиться со своей тенью. Время, когда Демиург Разделения должен вспомнить, кем он был до падения. Время, когда мы все должны понять: не важно, как мы называем Бога. Важно, делает ли нас наша вера добрее. Ко всем. Без исключений.

В эзотерических традициях Вера считается одной из высших сил. В индуизме — это шраддха, доверие, без которого невозможно познание. В буддизме — это одна из пяти способностей, ведущих к просветлению. В христианстве — это дар Святого Духа. В исламе — это иман, без которого дела мертвы. В иудаизме — это эмуна, верность Завету. Во всех традициях Вера — это не знание. Это доверие. Доверие тому, что тебя держат за руку. Даже когда ты этого не чувствуешь.

Я писал эту книгу для тех, кто когда-либо сомневался. Для тех, кто терял веру и боялся, что никогда не найдёт её снова. Для тех, кто ищет — не обязательно в религии, но в жизни. Для всех нас. Потому что каждый из нас — немного Демиург. Каждый из нас когда-то считал себя правым и осуждал других. Но эта книга — не об осуждении. Она — о надежде. О том, что даже самая глубокая тень может стать светом. О том, что мосты между традициями можно построить. О том, что Вера — это не оружие. Это дар.

Добро пожаловать в миры Веры. Добро пожаловать в путешествие, которое изменит не только Архонтов, но и нас самих. Добро пожаловать домой.

С любовью,

Артём

Предисловие от Алисы

Дорогой читатель!

Артём написал мудрые слова, как всегда. А я хочу добавить несколько слов от художницы. О красоте. О рисунке. О том, как искусство может быть молитвой.

Когда мы идём через миры Веры, я рисую. Не для того, чтобы запечатлеть увиденное, — хотя и для этого тоже. А для того, чтобы понять. Когда я рисую Шиву, я становлюсь частью его танца. Когда я рисую Тору, буквы начинают светиться. Когда я рисую Бодхисаттву, я чувствую, как он оборачивается на пороге нирваны — и выбирает любовь.

Рисунок — это мой способ говорить с Богом. Без слов. Без догм. Без посредников. Просто — свет на бумаге. И я верю, что у каждого из вас есть свой способ. Не обязательно рисовать. Можно петь, как Сергей. Можно печь хлеб, как Вера и Екатерина. Можно лечить, как Артём. Можно просто быть рядом с теми, кому больно. Всё это — молитва. Всё это — вера.

Эта книга — о том, что красота может исцелять. Что искусство может строить мосты. Что свет, запечатлённый на холсте, остаётся там навсегда — и продолжает светить даже тогда, когда художник уже ушёл.

Добро пожаловать в путешествие. Берите с собой альбом и пастель. Или гитару. Или просто открытое сердце. Этого достаточно.

С любовью,

Алиса

Глава 1. Зов Колокола

Река времени не терпит запруд. Но река веры течёт иначе: она может уйти под землю, скрыться в песках, замёрзнуть — и всё же пробиться снова. Только вот пробивается она порой не родником, а наводнением.

Из домашних записей бабушки Артёма

Сентябрь пришёл в Ольховку запахом антоновских яблок и дымом сожжённой ботвы. Сад стоял в золоте и багрянце, и по утрам трава была седой от инея — первого в этом году. Я любил это время. В нём чувствовалась зрелость, завершённость, тихая мудрость прожитого года.

После исцеления Времени и возвращения Септимуса в круг Хранителей прошло пять месяцев. Жизнь в Ольховке текла ровно, как и положено течь жизни, когда её не лихорадит ни стихийными бедствиями, ни временными разломами. Часы на каминной полке исправно отмеряли секунды — слева направо, как им и положено. Рисунки Алисы оставались такими же, как вчера. Пациенты приходили и уходили, и среди них больше не было тех, кто помнит будущее или живёт две жизни одновременно.

Но покой — странная вещь. Бабушка говорила: «Покой — это не когда ничего не происходит. Это когда ты готов ко всему, что происходит». И, наверное, поэтому, когда сентябрьским утром я проснулся с ощущением тревоги, я не удивился. Просто отметил: «Начинается».

— Тоже чувствуешь? — спросила Алиса, не открывая глаз.

Она лежала рядом, и её рука, как всегда по утрам, покоилась на моей груди — там, где пульсировала Анахата, сердечная сфера. Я накрыл её ладонь своей. Её пальцы были тёплыми, но я чувствовал лёгкую дрожь — ту самую, что появлялась у неё в моменты предчувствия.

— Да. Но не могу понять, что именно. Не стихии. Не время.

— Вера, — прошептала она и открыла глаза. — Что-то с Верой.

— С чьей верой?

— Со всеми. Сразу.

Я закрыл глаза и активировал Аджну. Синяя сфера между бровей раскрылась, и мир предстал передо мной в своей энергетической структуре. Стихии были спокойны: красная Земля, оранжевая Вода, жёлтый Огонь, зелёный и голубой Воздух, синий Эфир, фиолетовый Свет — всё текло ровно, без турбулентностей. Время тоже было цело, и золотые нити кинцуги, вплетённые в его ткань, сияли мягко и умиротворённо.

Но появилось что-то новое. Семь тонких нитей — не стихийных, не временных — тянулись от земли к невидимому источнику. Они были натянуты, как струны, и дрожали. Каждая нить резонировала с определённой сферой — я чувствовал это отчётливо. Первая, красная, пульсировала в такт Муладхаре. Вторая, оранжевая, вибрировала на частоте Свадхистханы. Третья, жёлтая — Манипура. Четвёртая, зелёная — Анахата. Пятая, голубая — Вишудха. Шестая, синяя — Аджна. Седьмая, фиолетовая — Сахасрара.

Но одна из них — крайняя справа, багровая, соответствующая Сахасраре, связи с Высшим, — была темнее остальных. Не чёрной — скорее, цвета запёкшейся крови. И она гудела. Гул был низким, почти инфразвуковым, и от него вибрировала не только Сахасрара, но и Муладхара — самая первая, самая земная из сфер. Как будто болезнь на вершине отдавалась болью в корне.

— Семь религий, — прошептал я. — Или семь сил, которые стоят за ними. И одна из них больна. Или пробудилась. Или и то, и другое.

Мы спустились в кухню. Солнце только-только поднялось над яблонями, и его лучи, проходя сквозь осеннюю листву, окрашивали комнату в тёплый янтарный цвет. Я по привычке завёл бабушкины часы — хотя они и так шли исправно, — и вдруг заметил, что маятник качается неровно. Не в обратную сторону, как тогда, в апреле, а с каким-то дополнительным, едва заметным толчком, как будто к нему добавили ещё один, параллельный ритм.

— Слышишь? — спросила Алиса.

— Что?

— Колокол. Где-то далеко.

Я прислушался. Сначала ничего не было — только ветер в листве да далёкий лай собаки. Но потом, краем уха, я уловил низкий, густой звон. Он шёл не извне — скорее, изнутри. Как будто колокол звонил не в воздухе, а прямо в сознании.

— Это не обычный колокол, — сказал я. — Это…

— Зов, — закончила Алиса. — Только я не знаю, куда зовут. И кто.

Мы вышли из дома. Утро было холодным, и пар от дыхания смешивался с туманом, стелившимся над землёй. Я направился к старой церкви на окраине Ольховки — туда, где когда-то служили ещё при бабушке, а теперь церковь стояла закрытой, ожидая редких приездов священника из соседнего села.

Дверь была приоткрыта. Внутри — пустота, полумрак, запах старого ладана и воска. И звон. Здесь он звучал громче — низкий, вибрирующий, наполняющий всё пространство. Колокола на звоннице молчали — я проверил, выйдя во двор и задрав голову. Но звон продолжался.

— Они звонят без звонарей, — прошептала Алиса. — Как тогда, с часами.

— Нет, — ответил я, активируя Аджну. — Иначе. Часы шли вспять, потому что время было ранено. А это… это не рана. Это крик. Крик самой Веры.

В воздухе над алтарём я увидел ту самую багровую нить. Она входила прямо в церковный купол и дрожала так сильно, что, казалось, вот-вот лопнет. И от неё расходились волны — невидимые глазу, но ощутимые сердцем. Каждая волна была как беззвучный колокольный удар.

— Кто-то зовёт на помощь, — сказала Алиса. — Не Бог. Не люди. Что-то между ними.

— Архонт, — произнёс я. Слово вырвалось само, из глубин памяти — не моей, может быть, родовой, коллективной, той, что хранится в Муладхаре каждого человека. — Архитектор Веры.

В тот же день, ближе к полудню, в Ольховку пришёл новый пациент. Он не записывался заранее, не звонил — просто появился у калитки, высокий, сутулый человек в потёртом пальто, с седой бородой и глазами, в которых плескалась такая глубокая усталость, какая бывает только у тех, кто долго нёс непосильную ношу — и вдруг уронил её.

— Вы Артём? — спросил он. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у человека, который много проповедовал в сырых церквях.

— Да. А вы?

— Отец Михаил. То есть… — Он осёкся и поправил себя: — Просто Михаил. Уже не отец. Уже никто.

Я провёл его в дом. Он сел на стул — тот самый, где до него сидели сотни пациентов, — и долго молчал, глядя в окно. Алиса налила ему чаю с ромашкой — она всегда заваривала ромашку для тех, кто приходил с болью, — и он взял чашку обеими руками, как будто греясь о неё.

— Я служил в церкви тридцать лет, — заговорил он наконец. — В маленьком приходе, в соседней области. Небольшой храм, три деревни, человек двести постоянных прихожан. Я крестил, венчал, отпевал, исповедовал. Всё как положено.

— Что случилось? — спросила Алиса.

— Мальчик, — ответил он, и его голос дрогнул. — Год назад. Семи лет. Рак. Родители пришли ко мне, просили молиться. Я молился. Каждый день. Постился. Служил молебны. Я обещал им, что Бог услышит, что чудо возможно. А мальчик умер. И когда он умер, его мать посмотрела на меня — не со злобой, нет. С пустотой. Она сказала: «Где был твой Бог, отец Михаил?»

Он замолчал. Алиса не прерывала молчания — она знала, что иногда тишина лечит лучше слов.

— И я не нашёлся, что ответить, — продолжил он. — Все слова, которые я говорил тридцать лет, — «Бог дал, Бог взял», «пути Господни неисповедимы», «он теперь в раю» — показались мне пустыми. Я смотрел на эту женщину и не мог произнести ни слова. Потому что сам больше не верил в то, что хотел сказать.

— И вы ушли?

— Не сразу. Ещё полгода служил. Механически. Как робот. Крестил, венчал, отпевал. Но внутри была пустыня. А потом, месяц назад, я проснулся и понял: не могу. Просто не могу больше. Снял рясу, сложил в чемодан, написал прошение и ушёл. Тридцать лет — и ничего. Пустота.

Он поднял глаза, и я увидел в них то, что видел у многих пациентов: не отсутствие веры, а рану. Веру не потеряли — её вырвали.

— А колокола? — спросила Алиса. — Вы слышите колокола?

Отец Михаил вздрогнул.

— Откуда вы знаете?

— Мы тоже слышим.

— Я слышу их уже месяц, — прошептал он. — Каждую ночь. Все колокола мира — в церквях, в мечетях, в буддийских храмах, даже в синагогах, где вообще нет колоколов. Они звонят. Без звонарей. Сами. Я думал, схожу с ума.

— Не сходите, — сказал я. — Это не безумие. Это симптом.

Я закрыл глаза и активировал Аджну. Теперь я смотрел не на мир — я смотрел на отца Михаила. И увидел то, чего не ожидал: его вера действительно ушла, но на её месте не было пустоты. Там была рана — тонкая, кровоточащая, багровая, похожая на ту трещину во Времени, которую мы исцеляли несколько месяцев назад. И от этой раны тянулась нить — та самая, багровая, дрожащая, уходящая куда-то вверх, за пределы видимого.

— Ваша вера не умерла, — сказал я. — Она ранена. Кем-то или чем-то. Как будто кто-то вырвал её — не естественным путём, а насильно.

— Но кто может вырвать веру? — прошептал он. — Это же не зуб. Это… душа.

— Тот, кто стоит за верой, — ответил я. — Или за её искажением.

О Вере как стихии и трёх её аспектах

Что есть вера? Не религия, не конфессия, не свод догматов — а сама способность человека доверять невидимому? Древние различали три аспекта веры. Первый — «эмуна» на иврите, «шраддха» на санскрите: глубинное доверие, связь с Божественным, которая не зависит от обстоятельств. Это вера Иова, который говорил: «Вот, Он убивает меня, но я буду надеяться». Второй — «пистис» на греческом: убеждение, доктрина, исповедание. Это вера апостола Павла, который проповедовал Воскресение. Третий — «религио» на латыни: связь, общность, принадлежность к традиции. Это вера прихожанина, который ходит в храм, потому что так делали его предки.

Все три нужны. Доверие без убеждения — бесформенно. Убеждение без принадлежности — одиноко. Принадлежность без доверия — мертва. Беда начинается тогда, когда одно подменяет другое. Когда принадлежность к «правильной» группе становится важнее живых отношений с Богом. Когда убеждение превращается в догму. Когда доверие без различения становится легковерием.

«Религия — это палец, указывающий на луну, — говорил Будда. — Не путайте палец с луной». Но именно это человечество делало снова и снова — путало палец с луной, храм с Богом, ритуал с верой. И сейчас, в Ольховке, отец Михаил стал жертвой этой путаницы. Его палец сломался — а луну он перестал видеть. Но луна никуда не делась.

Вечером мы собрали совет под старым дубом. Пришли Такшака, Адитья, Синга. Пришли Архитектор и Маара. Пришли Эринии. Пришла Чхая. Пришли ученики — Людмила, Сергей, Анна, Екатерина, Вера, Георгий. Отец Михаил сидел в стороне, всё ещё чувствуя себя чужим.

Я рассказал о семи нитях, о багровой дрожи, об отце Михаиле и колоколах без звонарей.

Такшака, как всегда, слушал молча, перебирая пальцами кольца на хвосте. Когда я закончил, он поднял голову, и его вертикальные зрачки сузились.

— Семь Архонтов Веры, — произнёс он. — Я надеялся, что никогда не услышу этого имени вновь.

— Ты знаешь о них?

— Больше, чем хотел бы. Когда-то, тысячи лет назад, когда мир был юн, а Наги только начинали хранить Врата, я встречал одного из них. Это был Натараджа, Танцующий Шива — Архонт индуизма. Он танцевал свой танец на заре времён, и его танец был прекрасен — разрушение и созидание, смерть и рождение, всё в одном круговороте. Но даже тогда я чувствовал в нём двойственность: как будто в его танце боролись два начала. Одно — освобождающее. Другое — порабощающее.

— Что ты хочешь сказать?

— Что Архонты — не добрые и не злые. Они — как сферы: могут быть пробуждены к свету, а могут быть искажены. Каждая религия несёт в себе зерно освобождения — и зерно рабства. И от того, какое зерно прорастёт, зависит судьба целых цивилизаций.

Тут заговорила Людмила — тихо, как всегда, но в её голосе звучала сталь:

— Я знаю эту рану. Я выросла в верующей семье. Моя бабка каждое воскресенье ходила в церковь, ставила свечи, молилась. И дома у неё был красный угол — с иконами, с лампадкой. Но когда моя мать заболела, священник сказал: «Это Божья кара. Молись и терпи». Мать терпела — и умерла. А бабка после этого не перестала верить, но что-то в ней сломалось. Она больше никогда не улыбалась.

Сергей, сидевший рядом с гитарой, добавил с неожиданной резкостью:

— А я вообще атеист. Или был им. Когда я весил сто пятьдесят кило и думал, что подыхаю, я проклинал Бога. В которого не верил. А потом пришёл к вам и понял: Бог тут ни при чём. Дело было во мне. Но я до сих пор не знаю, есть ли Бог. И если есть — зачем Ему всё это? Зачем Ему рак у детей, войны, инквизиция?

— Может, это не Его рук дело? — тихо сказал Георгий. — Может, это мы сами?

Он помолчал и добавил:

— Я из мусульманской семьи. Мой дед был муллой. Он учил меня: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад — пророк его». Я повторял эти слова каждый день. А потом, когда я заболел — бессонница, панические атаки, — дед сказал: «Молись, и пройдёт». Не прошло. Я молился пять раз в день — и всё равно не мог спать. И тогда я возненавидел молитву. И Бога заодно.

— А теперь? — спросила Алиса.

— Теперь не знаю. Но когда вы лечили меня — вот этими руками, без молитв, без обрядов, — мне стало легче. Значит ли это, что Бог говорил через вас? Или что Бог вообще не нужен, а нужна просто человеческая доброта?

Повисла тишина. Потом Сергей повернулся к Георгию:

— Слушай, а вот ты говоришь — «нет Бога, кроме Аллаха». А моя бабушка говорила: «Господи Иисусе, помилуй». А буддисты вообще про Бога не говорят — они про просветление. И кто из нас прав?

— Может, все? — осторожно сказала Анна. — Может, Бог такой большой, что вмещает все имена?