Чужой человек

Кабак

Кабак на Булаке стоял у самого перевоза, в старой избе, вросшей в землю так, что входить приходилось, пригнувшись, а выходить — уже как получится. Целовальник был новый, с весны. Звали его Кузьма. Был он молодой, чистый, в белой рубахе, с пером за ухом, и всё записывал, и это его выдавало: прежний целовальник, Сила, ничего не записывал, Сила всё помнил.

— Арзамасец? — сказал Кузьма. — Был. В тот день. Под вечер. Я его запомнил. Потому что сидел долго, а выпил одну чарку. У меня так не сидят. Сидит — значит, пьёт. А этот одну. — Он подумал. — Ну, у меня одну. Где ещё — не знаю. Я ему говорю: ещё? Он говорит: нельзя мне, дело у меня. Я говорю: какое дело в кабаке? Он говорит: тут жду.

— Кого?

— Не сказал. — Кузьма пожал плечами. — Сидел вон там, в углу, у окна. И на дверь глядел. Кто войдёт — он глядит. Не тот — опять в окно.

— Дождался?

Кузьма подумал.

— Не знаю, — сказал он честно. — Народу было много. Струги снаряжают. Ярыжки, бурлаки, все пьют. Я выручку пишу, мне глядеть некогда. — Он помолчал. — А потом он с Ондрюшкой сцепился.

— С каким Ондрюшкой?

— Рыжовский ярыжка. — Кузьма кивнул в сторону реки. — С того струга. Ондрюшка Хромой.

В кабаке было темно и душно. Пахло кислым, луком, мокрой овчиной. За столами сидели человек десять, и все десять, когда вошёл Ершов, перестали говорить и стали смотреть в кружки. Ибрагим остался снаружи: у перевоза стояли возчики, и он сказал, что с возчиками поговорит, а в кабаке и без него наговорят.

Про Ондрюшку рассказали все разом. Кабак вообще говорил охотно, когда понял, что подьячий пришёл не за долгами и не за корчемством. Рассказали, что Ондрюшка пришёл под вечер с двумя другими Рыжовскими, что пили они уже до того, на струге, что Ондрюшка увидел арзамасца в углу и подошёл к нему и сказал: а, скорый, как сорока. И засмеялся. И другие Рыжовские засмеялись. А арзамасец встал и ударил его.

— Ударил? — переспросил Ершов. — Арзамасец?

— Ударил, — сказал мужик за дальним столом, бородатый, с повязкой на глазу. — Я видал. Не сильно. Ладонью. По уху. — Он подумал. — Ондрюшка и упал. Он же хромой. Его ладонью собьёшь.

— А потом?

— А потом Ондрюшка с полу кричал.

— Что кричал?

Мужик с повязкой посмотрел на соседа. Сосед посмотрел в кружку.

— Ну? — сказал Ершов.

— Кричал: таких, как ты, в Волгу надо. Кричал: вы, сыщики, людей, как скотину, по дорогам гоняете. Кричал: брата моего так же увели, по выписи, и он по дороге помер. — Мужик помолчал. — Кричал: подожди, найду я тебя. — Он почесал под повязкой. — Пьяный был. Пьяные всякое кричат.

— А арзамасец что?

— А ничего. Сел обратно. В окно глядеть.

Ершов записал. Потом спросил, когда арзамасец ушёл. Тут мнения разошлись. Один сказал: сразу после драки. Другой сказал: нет, ещё сидел, долго, уже темнело. Третий сказал, что ушёл, когда пришёл человек в добром кафтане, и они вышли вместе. Четвёртый сказал, что никакого человека в добром кафтане не было, а был поп с Воскресенской улицы, который заходил за своим дьячком, и что третий спутал попа с купцом, потому что поп тоже был в добром.

— Поп с арзамасцем вышел? — спросил Ершов.

— Не с арзамасцем. С дьячком. — Четвёртый засмеялся. — Дьячка на себе выносил.

— А арзамасец?

— А арзамасец, может, тоже тогда вышел, — сказал третий упрямо. — Я видал: двое вышли. Один в добром.

— Поп, — сказал четвёртый.

— Не поп. Поп с дьячком. А тот — другой.

— А какой он был, тот, в добром? — спросил Ершов.

Третий подумал.

— Ну, в добром, — сказал он. — В кафтане. Не поп.

Больше из него ничего вытянуть не удалось. Ершов записал и это, и что четвёртый говорит: поп. Кузьма-целовальник, стоя за стойкой, смотрел, как он пишет, с уважением, как один пишущий человек смотрит на другого.

— Ты всех записываешь? — спросил он.

— Всех.

— И того, что поп?

— И того.

Кузьма кивнул, будто подтвердил что-то для себя, и тоже что-то записал в свою книгу.

Ондрюшку Хромого Ершов нашёл на струге, потому что со струга теперь никого не пускали, и вся Рыжовская ватага третий день сидела на корме и в трюме, играла в зернь и ругала губного. Ондрюшка был мужик лет тридцати пяти, сухой, с перебитым носом, правая нога у него была короче левой, и он ходил, переваливаясь. Над ухом у него, там, куда пришлась Гордеева ладонь, была ссадина, уже засохшая.

— Ну, ударил, — сказал Ондрюшка. — Ну, кричал я. А чего мне? Он человек сыскной, а я человек вольный. — Он сплюнул за борт. — У меня брата так увели. В сто пятьдесят девятом. С Самары. Пришёл такой же, с выписью, говорит: твой брат за нашим помещиком писан. Брат говорит: я с Самары не сходил двадцать лет. А тот: по выписи писан. Ну и увели. По выписи. — Ондрюшка помолчал. — По дороге, под Симбирском, помер. Мне потом сказали.

— А ты что?

— А я ничего. Я на струге. — Он посмотрел на Ершова снизу вверх. — Ты, подьячий, думаешь, я его ночью сыскал? Как обещал?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.