Год, длиною в жизнь
- -
- 100%
- +
Вдруг ему вспомнилось, как в тот самый день в ЗАГСе пожилая женщина, регистрирующая их союз, взглянула на их переплетённые руки и сказала с какой-то внутренней, немеркнущей уверенностью: «Держитесь друг за друга. Всё остальное не беда, если это на всегда».
— Конечно, поедем, — произнёс он, поднимая на неё глаза. — Семья должна быть вместе. Особенно сейчас.
В её глазах, смотрящих на него, он увидел дрожащую, как алмаз, слезинку в уголке. Но и улыбку он видел тоже. Ту самую, обворожительную, что когда-то разогнала для него ноябрьские тучи. Теперь она смогла растопить и декабрьский лёд в его душе.
Несмотря ни на что, встреча Нового года в отчем доме, со всей собравшейся семьёй, была шумной и весёлой, как и во все годы до этого. Украсили ёлку, что росла во дворе, — которую ещё дед посадил в своё время, сказав: «Чтоб не ставить искусственную и живую не рубить». Обмен подарками прошёл в виде игры в фанты, под хохот и подсказки Наденьки, уже взрослой девушки.
Далеко за полдень первого дня года Яков проснулся, просто открыв глаза в той самой комнате отчего дома, в которой прошло всё его детство. Мила спала рядом, нежно прижавшись к нему всем телом, будто и во сне искала защиты. Яков аккуратно вылез из-под одеяла, поцеловал её в висок, промурлыкав на ушко что-то нежное, отчего она, заулыбалась и приоткрыла сонные глаза.
— Отдыхай, любимая. Я пойду с братом потолкую и вернусь.
Она едва качнула головой и, поплотнее укутавшись в одеяло, снова отдалась Морфею.
В кухне отчего дома, шли неспешные разговоры. За столом сидели Сашка и Алинка.
— Привет, малец, — Сашка ногой подвинул стул от стола, указывая на него. — Мы тут как раз всем поколением семейный совет держим. Тебя, между прочим, касается.
— Меня? — спросил Яков, усаживаясь на предложенный стул и наливая себе из глиняного кувшина домашний компот, густой, как он всегда любил с самого детства.
— Яш, — сестра положила свою руку поверх его. Её ладонь была тёплой и шершавой от домашних хлопот. — Нам Мила всё рассказала. О ваших… трудностях.
— Я справлюсь, — автоматически, ответил Яков, глядя на мелкие пузырники воздуха в компоте.
— Так мы ж и не сомневаемся, малец, — голос Сашки звучал твёрдо, но без упрёка. — Только хотим помочь, чтобы ты поскорей к нам вернулся. А то сам не свой какой-то ходишь.
Яков поднял глаза и встретился с серьёзным, немного усталым взглядом брата. Сил спорить, отказываться из гордости, уже не было. Осталось только усталое принятие.
— Алинка, излагай, — подмигнул брат сестре.
Яков перевёл взгляд на Алинку. Она улыбнулась ему той же улыбкой, что и двадцать лет назад, когда он был маленьким и спрашивал, зачем она едет к мужу.
— В общем, Яш, у нас с мужем есть кое-какие накопления. И мы решили отдать их вам с Милой. Не дарить, а именно отдать. Ты их вложишь во что-то, стоящее и сможете хотя бы какое-то время не думать о деньгах, а думать о деле.
— Спасибо, — прошептал Яков, и комок встал у него в горле. — Но… во что их вложить? Я же в этом ничего не понимаю.
— Ты говорил, твои картины пользовались спросом на этих корпоративных выставках, — вклинился Сашка, отодвигая от себя чашку.
— Да, — подтвердил Яков. — И заказы на дизайн частные ещё идут. Но это капля.
— Ну вот и ответ, — Сашка хлопнул ладонью по столу, но негромко, чтобы не разбудить дом. — Надо открыть галерею. Свою. Не для чужих корпораций, а для себя и своих картин. Для таких же, как ты.
— Моих картин для галереи мало, — возразил Яков, но в его голосе уже пробивался деловой расчёт.
— А мой Николай с этим поможет, — уверенно сказала Алинка. — У него связи. Он найдёт тех, кто захочет так же выставляться в честной галерее. Подумай.
И Яков задумался. Сидя за этим кухонным столом, под перешёптывание дров в печи, глядя на лица брата и сестры, он вдруг осознал простую, как зимний день, истину.
Семья — это не место, где тебя просто любят. Это — тыл. Это та самая мастерская, куда ты возвращаешься, когда твой самый смелый проект в большом мире провалился. Здесь тебя не спросят «почему не получилось?». Здесь спросят «что будем делать?». Здесь тебе напомнят не о твоих поражениях, а о твоих корнях. О том, что ты — не просто Яков, уволенный дизайнер. Ты — Яша, который когда-то вырезал из пня Горгону, а затем вернул красоту несправедливо проклятой. Ты — часть этого дома, этой земли, этих людей.
Жизнь ломала его, пытаясь вписать в чужие уставы. А семья — бережно собирала, напоминая о его собственных, настоящих контурах. Она не давала готовых ответов. Она протягивала руку и говорила: «Держись. Мы тут». И в этой простоте была такая сила, перед которой меркли все контракты, все банкеты и все Олеги Викторовичи мира.
— Ладно, — тихо сказал Яков, и в его голосе впервые за последние дни прозвучала не покорность судьбе, а решимость. — Давайте попробуем. Спасибо.
В тот год, зима за окном была ещё долгой. Но здесь дома, было по-настоящему тепло.
Глава 6
Глава 6
«Январь»
Снега завалили всё вокруг своим пуховым одеялом, казалось, не только землю и леса, но и сам январь этого года, заморозив в нём всякую надежду. Якову было тридцать лет.
Очередной кабинет. Очередной клиники. Сколько порогов они с Милой прошли за последние три года, уже не сосчитать. Ничто не помогало. Ни большие деньги, которые теперь приносила его галерея «Корни», превратившаяся в уважаемое, камерное пространство. Ни уговоры, ни молитвы, ни заговоры сердобольных бабушек из родного посёлка. Врачи и знахарки только разводили руками, и в их глазах читалась одно и то же слово «необъяснимо».
Бесплодие перестало быть диагнозом. Оно стало приговором. Не их любви — нет, беда, как ничто другое, сплотила их, сделав семейную идиллию раскинутой только на двоих, хрупкой и слишком тихой.
— Профессор, неужели действительно ничего нельзя сделать? — Яков с последней, уже почти механической надеждой смотрел на светило науки, сидевшее за огромным письменным столом.
Профессор Зайс Аркадий Симонович, мужчина с бородкой-клинышком и руками, знавшими на ощупь тысячи судеб, медленно шевелил старческими, бескровными губами, пробегая строки в карте. Он изучал не бумаги, он изучал приговор, вынесенный где-то свыше. Закончив таинство, он отложил листы, снял очки, и сначала посмотрел на Милу. Та сидела в мягком кожаном кресле, слишком огромном для её фигурки, отстранённая и пустая, словно вся её натура, вся её огненная страсть ушли в ожидание этого вердикта. Затем его взгляд, мудрый и безжалостный в своей прямоте, упёрся в глаза Якова.
— Я не могу однозначно сказать вам «нет», — начал он, и его голос был сухим, как шелест этих самых бумаг. — История медицины знавала примеры, когда чудо происходило вопреки всем анализам и снимкам. Однозначно можно сказать только одно: пытайтесь. Время у вас ещё есть. Но… — он сделал паузу, в которой повисла вся горечь его полувекового опыта, — медицина в её нынешнем состоянии здесь бессильна. Всё остальное — дело случая. Или воли того, кто эти случаи устраивает.
Это не был удар грома. Это было тихое падение в уже известную, выстланную ватой безысходности пропасть. Примерно в таких же словах, с разными интонациями — от сочувственных до циничных — говорили все обитатели кабинетов, которые они обошли. «Пытайтесь». Два слова, которые из поддержки превратились в пытку.
Яков встал. Его движения были медленными, будто против вязкой январской мглы. Он подошёл к Миле, сел на жёсткий край её кресла и обнял за плечи. Она не сопротивлялась, не рвалась — она просто обмякла и, уткнувшись лицом в грудь его свитера, беззвучно зарыдала. Её плечи вздрагивали мелко и часто, как у птенца, найденного на снегу. Он молча гладил её рыжие волосы, слегка потускневшие за эти годы надежды, и смотрел в окно на слепящую белизну. Всё было бело, чисто и бесплодно.
Профессор Зайс Аркадий Симонович тихо встал из-за стола, кивнув им на прощание — жест, полный профессионального бессилия и человеческой грусти, — и вышел из кабинета, оставив их одних в тишине под аккомпанемент тикающих часов и сдавленных всхлипов.
Январь, самый холодный месяц, вступил в свои права не снаружи, а внутри Якова.
Жизнь, как бы она ни била, всё равно продолжает свой забег по равнинам и ухабам, не спрашивая, готов ли ты бежать дальше. Прошёл год. Следующим январём, когда снег снова сковал землю и окна, Яков преподнёс Миле билеты.
— Две недели, — сказал он, глядя, как она молча разглядывает брошюру с бирюзовым морем и белым песком. — Только море, солнце и ты. Забыть всё.
Она хотела не столько моря, сколько увидеть искру в его глазах, ту самую, что гасла с каждым безрезультатным визитом к врачам и с каждой слишком тихой ночью в их квартире. Она хотела вернуть ему солнечную улыбку. Потому, что своя давно стала редкой и вымученной гостьей на её лице.
— Хочу, — ответила она, и это было больше похоже на клятву, чем на согласие.
Новый год они, как и всегда, встретили в отчем доме. Но праздник в том году был приглушённым, словно его присыпало пеплом. Смех звучал через силу, а взгляды то и дело затуманивались невысказанной болью и сожалением. Тосты были осторожными, за «здоровье» и «чтобы держались».
И почти сразу после боя курантов, они уехали. Сперва на самолёте — прочь от снежных полей в стеклянную стерильность терминалов. А потом и на огромном белом лайнере, величественном, как ледяная гора, но плывущем в тёплые воды.
Первые дни они много молчали. Просто лежали на палубе, впитывая чужое, слишком яркое солнце, которое не грело изнутри. Смотрели на океан — бескрайний, равнодушный и прекрасный в своём вечном движении. В этом движении был гипноз. Казалось, если плыть так достаточно долго, можно уплыть и от собственной тени.
Но случилось чудо. Медленное, как течение Гольфстрима. Спустя пять дней солнце южных морей — настойчивое, ласковое, не знающее о существовании января — сделало своё дело. Оно растопило лёд в их взглядах. Первой растаяла Мила: её плечи, постоянно поджатые от внутреннего холода, наконец расслабились. Потом и Яков заметил, что смотрит не сквозь неё, а на неё — на веснушки, проступившие на её носу, на рыжие пряди, выгоревшие до медного блеска.
Их молчание из тяжёлого стало лёгким. Они начали говорить о пустяках — о форме облаков, о названии птицы, пролетевшей над палубой. А потом и о чём-то большем — без надрыва, тихо, как признаются в чём-то сами себе.
Жизнь, казалось, снова наполнилась. Не до краёв, нет. Там, на самом дне, оставалась тихая, тёмная заводь горя. Но поверх неё уже плескалась светлая, солёная вода настоящего. Возвращалась страсть — не та, отчаянная, что рвёт рубашки в съёмной квартире, а новая, зрелая и благодарная. Она жила в долгих ночных объятиях в каюте под мерный гул двигателей, в поцелуях на палубе под сенью огромных южных звёзд, в сплетении пальцев за завтраком, когда они просто молча смотрели, как за кормой корабля рождается новый, безоблачный день.
Океан, вечный и безучастный, наконец подарил им то, зачем они ехали: иллюзию бесконечности, в которой их боль — всего лишь песчинка. Они начали верить, что могут оставить её позади, в тех снегах, что теперь казались сном.
Яков проснулся от того, что Мила прижалась к нему спиной, вписав каждый изгиб своего тела в его контуры. Он обнял её, погрузив лицо в её рыжие волосы, пропахшие теперь солёным воздухом и солнцем. Их пробуждение было медленным, неспешным, полным безмолвных вопросов и таких же безмолвных ответов — поцелуй в шею, ладонь на животе, тихий вздох, в котором растворялось напряжение. Безмятежная страсть овладела ими сначала сквозь сонные веки, потом с большим осознанием они предались ласкам.
Потом был завтрак на открытой палубе ресторана. Ветер играл салфетками, а перед ними расстилалась бескрайняя, невероятно синяя равнина океана. Они ели фрукты, пили кофе и просто смотрели на горизонт.
— Как дела, в галерее? — вдруг спросила Мила, отламывая кусочек круассана. В её голосе не было тягости, только лёгкое, почти виноватое любопытство. — Прости, я целый год… была не в себе. Забыла спросить о твоей страсти.
Яков взял её руку, провёл большим пальцем по костяшкам.
— Ты моя страсть. Спасибо, что спросила. Всё хорошо. Даже… отлично. «Корни» теперь знают не только в городе. На прошлой неделе пришло приглашение — организовать выездную выставку в Питере. Потом, может, и в Новосибирске.
— Яш, это же здорово! — её глаза загорелись неподдельной радостью за него. Это был самый ценный подарок за последнее время.
— Знаешь, — продолжил он, глядя куда-то поверх её головы, туда, где море сливалось с небом, — я иногда думаю, как всё странно сложилось. Если бы не тот удар тогда, с «Вертикалью»… я бы так и штамповал логотипы. А если бы не Алинка… — его голос дрогнул от внезапной волны благодарности. — Если бы она не настояла, мы бы не собрали первый взнос, не рискнули. Это же её победа тоже. Наша общая.
— Она сильная, — тихо сказала Мила, сжимая его пальцы. — И мудрая. Вы все у меня такие… — она замолчала, и в её глазах блеснула та самая, редкая теперь, солнечная улыбка, полная принятия и мира. — Я рада, что жизнь так обернулась. Для тебя. Для нас.
В этот момент, когда слова повисли в воздухе, наполненном запахом кофе и свободы, когда казалось, что весь мир наконец встал на свои места и будущее — это лишь череда таких же светлых, безбрежных дней…
В кармане куртки Якова, лежащей на спинке соседнего стула, зазвонил телефон.
Звонок был не просто громким. Он был чужеродным. Резким, металлическим визгом, режущим эту хрустальную безмятежность. Он звучал как трещина, внезапно пробежавшая по идеальному стеклу утра.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.