Летописец Чужих Легенд :Гильдия Старого Моста

Глава 1. Последняя хорошая песня

— Неправда, — сказала орчанка, когда Лоран Вей закончил лучшую песню этого месяца.

До этого всё шло превосходно.

Трактир назывался «Седьмая миля», хотя до городских ворот оставалось не больше двух, и в обычный вечер подобная арифметика могла бы насторожить человека осмотрительного. Лоран осмотрительным не был, зато умел замечать признаки хорошего вечера: дождь бил по ставням, в очаге трещали яблоневые поленья, у стойки спорили сразу на трёх языках, а хозяин выставил перед музыкантом кувшин ещё до того, как услышал первую ноту. В таких местах люди приходили не слушать. Они приходили забыть дорогу, мокрые сапоги и цену завтрашней работы. Если помочь им в этом достаточно умело, слушать они начинали сами.

Лоран сидел на краю низкого помоста, положив ногу на перекладину табурета, и держал лютню так свободно, будто родился с ней в руках и только позднее, по недоразумению, получил всё остальное. Ему недавно исполнилось тридцать один, хотя при хорошем освещении и после бритья он уверенно продавал публике двадцать восемь. Тёмно-каштановые волосы, ещё влажные после дождя, он стянул на затылке чёрной лентой; несколько прядей всё равно падали на высокий лоб и придавали лицу ту живописную небрежность, на которую уходило больше времени, чем он соглашался признавать. Лицо было узким, красивым не правильностью, а подвижностью: серо-зелёные глаза успевали улыбнуться раньше губ, длинный нос делал профиль запоминающимся, а тонкий белый шрам у левой брови убеждал незнакомцев, что за ним стоит история интереснее неудачно открытого окна.

Он носил тёмно-синий дорожный камзол с серебряным шнуром на вороте. Издали камзол выглядел дорогим, вблизи обнаруживал две аккуратные штопки, след вина на манжете и человека, который предпочитал чинить хорошую вещь, а не покупать скучную. На перевязи у бедра висела шпага с простой чашкой гарды. Её эфес не сверкал самоцветами, зато кожа на рукояти была стёрта ровно там, где ложились пальцы.

Первые две песни он отдал дороге. Третью — залу.

Он начал её тихо, позволив разговору ещё немного пожить поверх струн, затем поднял мелодию, подхватил смех у стойки, стук кружек и сердитое покашливание дварфа в красном колпаке, который заранее приготовился не любить приезжего музыканта. К середине первого куплета спорщики замолчали. К припеву служанка перестала вытирать один и тот же стол. Ко второму припеву хозяин — широкий дварф с медными кольцами в чёрной бороде — уже отбивал ритм деревянной ложкой по бочке.

Песня была о Крелле у Чёрного брода.

О том самом сэре Ардене Крелле, который двадцать семь лет назад удержал переправу против северных наёмников, спас обоз с детьми и умер стоя, потому что хорошие баллады не позволяют герою сесть, если он может умереть красивее.

Лоран нашёл эту историю неделю назад в дешёвом сборнике «Доблести восточных земель», выбросил три генеалогии, двух герцогов и описание погоды на четыре страницы, после чего дал Креллу сломанное копьё, последний приказ и припев, который можно было запомнить даже после шестой кружки.

Теперь зал пел его вместе с ним:

У Чёрного брода, где ветер ослеп, Где кони шарахались дыма, Крелл встал у воды — и пока он стоял, За ним не прошёл ни единый.

На последней строке Лоран убрал голос, и припев докатился до стен уже без него. Это был старый приём, но старые приёмы не становятся хуже только потому, что ими пользовались люди, давно лежащие на кладбище. Иногда, если зал особенно удавался, возникало мгновение, когда песня переставала принадлежать исполнителю. Она проходила по чужим ртам, менялась на полтона, грубела, становилась общей, и Лоран любил это мгновение почти так же сильно, как первое касание женщины, ещё не решившей, будет ли второе.

Последний аккорд он придержал ровно настолько, чтобы тишина успела попросить продолжения.

Потом отпустил струны.

Зал взорвался кружками, ладонями и сапогами. Кто-то у окна свистнул так, что лошадь во дворе ответила ударом копыта. Дварф-хозяин поставил на стойку новый кувшин, и Лоран уже собирался поклониться с той скромностью, которую публика особенно ценила в людях, уверенных в себе, когда из дальнего угла прозвучало:

— Неправда.

Сказано было негромко. Но в трактире, где только что закончилась песня, негромкому слову иногда везёт больше, чем крику.

Лоран оставил руку на струнах и посмотрел в угол.

Орчанка сидела спиной к стене за столом, рассчитанным на четверых, но занятым ею одной без всякой видимой несправедливости. Она была уже немолода: тяжёлые чёрные волосы поседели от висков и были собраны в одну толстую косу, переброшенную через плечо. Косу скрепляли не украшения, а узкие железные кольца с вырезанными знаками свидетелей. Тёмно-оливковая кожа на лице казалась почти серой возле старого ожога, уходившего от шеи под ворот кожаного колета. Левый клык был обломан у основания; правый, короткий и тёмный, приподнимал верхнюю губу, отчего спокойное выражение выглядело насмешливым. Руки она держала на столе. Широкие ладони, тяжёлые суставы, два отсутствующих кончика пальцев на правой руке. Рядом лежало короткое копьё в потёртом чехле, слишком близко, чтобы считать его дорожным багажом.

Она не хлопала.

— Какая именно часть? — спросил Лоран. — Если про ветер, готов уступить. Ветер плохо даёт показания и никогда не платит за опровержение.

Кто-то засмеялся. Орчанка нет.

— Крелл не стоял у воды.

— Полагаю, берег за двадцать семь лет мог переместиться.

— Он лежал в грязи шагах в тридцати от неё и держал живот обеими руками.

Смех умер неровно, сначала у дальних столов, потом у стойки. Только один очень пьяный человек продолжал улыбаться, но и он вскоре понял, что остался без компании.

Лоран снял лютню с колена. Не убрал — просто дал понять залу, что песня закончилась и теперь можно слушать женщину, которая выбрала опасный способ испортить ему вечер.

— Вы там были?

Орчанка протянула правую руку ладонью вверх. На внутренней стороне предплечья виднелись шесть выжженных знаков: пять небольших, расположенных полукругом, и шестой в центре. Лоран не умел читать орочьи свидетельские метки, но видел такие раньше. Их не носили ради красоты.

— Урга, дочь Хазра, пятый голос цепи Чёрного брода, — сказала она. — Я получила рассказ от Бора Кривого Колеса, который получил его от Нейры из конных, которая стояла рядом со мной, когда Крелла ударили.

Дварф у стойки снял красный колпак. Хозяин перестал стучать ложкой.

Лорану очень хотелось выпить. Не потому, что он растерялся. Напротив: растерянность редко мешала ему говорить, а иногда заметно улучшала результат. Просто вино стояло близко, пахло терпкой вишней и не выдвигало обвинений в исторической недобросовестности.

Он наполнил кружку, отпил и сказал:

— Значит, у меня редкая удача. Обычно свидетели моих песен давно мертвы.

— Иногда им просто не дают места в песне.

Вот это было уже хорошо.

Лоран почувствовал фразу почти физически: её вес, ритм, удобное место перед припевом. Он мысленно примерил к ней мелодию и только после этого заметил, что Урга смотрит прямо на него.

Не на музыканта. На человека, который успел украсть её слова раньше, чем она закончила говорить.

— Сколько вас было? — спросил он.

— Шестеро.

— В книге был только Крелл.

— Я слышала твою песню.

— Иногда полезно установить, откуда именно растут ноги у ошибки.

— У этой ноги растут из могилы пятерых людей.

Теперь не засмеялся никто.

Лоран спустился с помоста. Лютню он оставил у табурета, зато взял кружку. Столы немного раздвинулись перед ним. Он остановился напротив Урги, не спрашивая разрешения сел на свободную скамью и сразу понял, что поступил верно: стоя рядом с ней, он выглядел бы просителем; сидя — собеседником.

— Расскажите.

— Чтобы ты сделал песню получше?

— Чтобы сначала понять, насколько плоха нынешняя.

Урга посмотрела на его кружку, потом на лицо. Вблизи ожог на её шее оказался не гладким, как показалось издали, а пересечённым тонкими светлыми линиями. Когда-то кожу там сшивали грубо и в спешке. Железные кольца в косе были разными: одно почти чёрное, одно новое, четыре отполированы пальцами.

— Крелл был не рыцарем, — сказала она.

— Книга называет его сэром двенадцать раз.

— Книгу писали после того, как князь дал его вдове землю. До брода он был десятником конной стражи, любил сладкое пиво и проигрывал жалованье костям. В то утро он хотел уехать.

— Это уже хуже для памятника.

— Для памятника — да.

— Для песни пока не уверен.

Она чуть прищурилась. Возможно, это было началом уважения. Возможно, выбирала место, куда ударить кружкой.

— На северном берегу шёл обоз, — продолжила Урга. — Не с детьми. С ранеными. Двадцать три человека, двое без сознания. Наёмники спускались с гребня, а мост перед этим размыло. Остался брод. Крелл видел их и сказал, что нам не удержать переправу. Он был прав.

— Наконец-то герой, который умеет считать.

— Потом Нейра спросила, кто даст раненым время перейти.

— И он вызвался.

— Нет. Он отвернулся.

Лоран медленно поставил кружку.

За соседним столом кто-то попытался возобновить разговор и получил локтем от спутника. Дождь постукивал в ставни. У очага лопнуло полено, рассыпав искры на каменный поддон.

— А потом? — спросил Лоран.

— Потом увидел мальчишку из обоза. Тот тащил носилки один, потому что второй носильщик упал. Крелл выругался, отдал мне поводья и пошёл обратно. Нейра пошла за ним. Я — за Нейрой. Бор остался, потому что телега застряла. Сестра Аника сказала, что без неё мы умрём неправильно, и тоже осталась. Шестым был Сив, гоблин. Его в городских книгах не записали вовсе.

— Почему?

— Потому что через год город воевал с его племенем. Так было удобнее.

Лоран провёл большим пальцем по краю кружки. В голове уже складывалась другая песня, и это было отвратительно легко. Не один рыцарь против войска, а шестеро людей, каждый из которых остался по своей причине. Не последний приказ, а цепочка дурных решений, по отдельности разумных, вместе — героических. Это было сложнее. Значит, могло оказаться лучше.

— Кто из них выжил?

— Я.

Урга сказала это без нажима. Лоран не стал задавать вопрос, ответ на который лежал в шести железных кольцах её косы.

— А Крелл?

— Его ударили первым. Копьё вошло под рёбра. Он упал и велел нам отступать, пока мог говорить. Потом увидел, что обоз ещё в воде, поднялся и держал знамя. Не потому, что от него шла какая-то великая сила. Просто наёмники подумали, что у брода всё ещё стоит десятник и к нему подходит подкрепление. Они остановились. Ненадолго. Нам хватило.

— Он умер стоя?

— Он снова упал. В грязь. Как все.

Лоран посмотрел на собственную руку, лежащую возле кружки. Длинные пальцы, мозоль от струн на указательном, маленький порез у ногтя. В последние годы он слышал много рассказов о смерти. Люди почти всегда исправляли в них позу покойника.

— Но знамя он поднял, — сказал он.

— Поднял.

— И наёмники остановились.

— Да.

— Почему вы начали с того, что песня — неправда?

Урга положила ладонь на чехол копья.

— Потому что ты сделал его одного.

В этот момент Лоран почувствовал запах речной тины.

Он был резким, холодным, совершенно неуместным среди дыма, мокрой шерсти и тушёного лука. Под подошвой будто просел пол, хотя кружка на столе не дрогнула. За плечом Урги на одно короткое мгновение не оказалось стены. Там лежала серая вода, взбитая копытами; человек в порванном плаще пытался поднять древко, скользил коленом в грязи и смеялся — не храбро, а зло, потому что снова упал. Рядом кто-то маленький, по пояс в воде, толкал застрявшее колесо. Женщина с обритым виском кричала имя, которого Лоран не разобрал.

Потом трактир вернулся.

Вишнёвое вино отдавало дымом. Урга сидела напротив. Лоран обнаружил, что вцепился пальцами в край стола.

— Что? — спросила она.

— Вино у вашего хозяина внезапное.

— Ты выпил половину кружки.

— Тем опаснее намерения второй половины.

Он улыбнулся. Улыбка получилась почти обычной.

Лоран не верил в видения. Точнее, верил, что они случаются с людьми, которые едят сомнительные грибы, молятся неразборчивым богам или готовы заплатить гадалке за право услышать собственные желания чужим голосом. Сам он предпочитал причины попроще: усталость, душный зал, крепкое вино, чужая хорошая история.

— Сыграй так, как было, — потребовал кто-то у стойки.

Лоран повернул голову. Это оказался молодой человек с круглым человеческим лицом и светлой бородкой, ещё слишком редкой, чтобы придавать ему мужественность, но уже достаточно заметной, чтобы владелец на неё рассчитывал. На груди у него висел оловянный знак городских конюхов.

— Он только что услышал, как было, — сказала служанка.

Она была полукровкой: тонкие эльфийские уши выдавали мать или отца, а веснушки, широкие бёдра и выражение человека, привыкшего носить по четыре кружки в каждой руке, принадлежали ей одной. Рыжие волосы она обрезала до подбородка; один локон прилип к щеке от жара. До этого Лоран успел отметить только её улыбку. Теперь заметил ещё и нож в кожаных ножнах на поясе, расположенный так, чтобы его можно было вынуть любой рукой.

— Именно, — сказал он. — Для хорошей песни этого возмутительно мало.

— А для плохой хватило книги? — спросила Урга.

— Для плохой песни иногда достаточно названия. Для хорошей нужен вечер, несколько честных людей и завтрак, которого никто не торопит.

— Значит, не сыграешь.

— Значит, не совру второй раз теми же рифмами.

Он поднялся и вернулся к помосту. Публика следила за ним уже иначе. Пять минут назад эти люди хотели ещё один припев. Теперь они ждали суда, признания или драки — желательно всего сразу, потому что дождливый вечер длинен, а за вино уплачено.

Лоран взял лютню и проверил строй. Струны отозвались чисто. Пальцы знали старую мелодию, но он намеренно начал с другого аккорда.

— Это не песня, — предупредил он. — Это пока только долг.

— Долги тоже можно петь, — сказал дварф-хозяин.

— Именно поэтому у вас такой прибыльный дом.

Несколько человек засмеялись. Напряжение ослабло, но не исчезло. Хорошо. Песням полезно немного сопротивления.

Лоран повторил простую последовательность, прислушался к её шагу и запел без припева:

Он первым сказал: «Не удержим брод». И первым обратно шагнул. За ним было пятеро, грязь и обоз, А вовсе не вечный июль.

— Июль? — переспросила Урга.

— Мне сообщили, что работа не закончена.

— Был октябрь.

— Октябрь длиннее на слог, но убедительнее по грязи.

Он повторил последние две строки, заменил слово, сбился, вернулся. Зал не подпевал. Люди слушали, как песня ищет форму прямо у них на глазах, и в этом было своё удовольствие, более редкое, чем удачный припев. Лоран задал Урге вопрос о Сиве, не прекращая перебирать струны. Она ответила. Дварф в красном колпаке знал Бора Кривое Колесо и поправил название его родного рудника. Хозяин принёс новую кружку, но поставил рядом, не прерывая разговора. Служанка сказала, что сестра Аника похоронена при храме Пяти Дорог и каждую весну кто-то оставляет на её плите конскую подкову.

Через четверть часа у песни появился первый честный куплет. Через половину — строка, которую можно было оставить. Припева всё ещё не было.

Лорану нравилось это меньше, чем лёгкий успех, и больше, чем следовало.

Проблема возникла в лице торговца шерстью. До сих пор он сидел возле очага, красный от выпитого и уверенный, что деньги придают его мнению дополнительный вес. На шее у него блестела золотая цепь, пальцы были мягкими, а сапоги — новыми и слишком светлыми для дороги. Рядом скучали двое наёмных охранников в одинаковых серых куртках.

— Хватит портить хорошую балладу, — сказал торговец. — Крелл был героем. В городе ему памятник стоит.

— Памятники редко возражают, — отозвался Лоран.

— А эта придумала всё, чтобы орков вписали в нашу победу.

Урга не пошевелилась. Только её большой палец один раз прошёл по чехлу копья.

Лоран продолжал играть.

— Вы, кажется, пропустили часть про свидетельскую цепь.

— Я слышал. Орочья болтовня.

— Осторожнее. Ещё немного — и вечер перестанет быть приятным даже для вас.

Торговец поднялся. Он был выше Лорана и заметно тяжелее, что люди его сложения часто принимали за полноценное военное преимущество.

— А ты мне угрожаешь, певец?

— Нет. Я предупреждаю, что хозяйка ножа у стойки уже выбрала, какой рукой его достанет, хозяин считает стоимость мебели, а ваши охранники старательно не встречаются с вами взглядом. Мне показалось невежливым оставить вас единственным человеком в зале, который не понимает происходящего.

Один из охранников кашлянул. Второй поставил свою кружку подальше от края стола.

Торговец оглянулся, увидел слишком много лиц и слишком мало поддержки, после чего сделал то, что делают люди, внезапно обнаружившие ошибку в расчётах: выбрал ближайшего виноватого. Он шагнул к Урге и потянулся к железным кольцам в её косе.

Лоран перестал играть.

Лоран отвёл лютню за спину и вытащил шпагу. Торговец уже потянул Ургу за косу; острие вошло в свободную складку его манжеты и в мягкую стойку помоста. Лоран удержал рукоять обеими руками, не давая ему дёрнуться в сторону клинка. Широкий рукав натянулся, а пальцы разжались. Сталь не коснулась кожи.

— Не советую, — сказал Лоран. — Если она вас ударит, мне придётся искать рифму к слову «заслужил». Оно неудобное.

Торговец дёрнул руку. Ткань затрещала.

— Убери железку.

— С удовольствием. Сразу после того, как вы сядете.

— Я стою.

— Именно это затрудняет переговоры.

Охранник, отодвинувший кружку, тихо произнёс:

— Господин Халвер, сядьте.

Торговец посмотрел на него так, словно только что узнал о предательстве родной крови. Потом на Ургу. Орчанка не вынула копья и даже не поднялась. Это, вероятно, подействовало сильнее всего.

Он сел.

Лоран освободил манжету, убрал шпагу и осмотрел разрыв.

— Почти незаметно. При тусклом свете. Из другого города.

Служанка фыркнула и отвернулась, пряча улыбку. Дварф-хозяин налил торговцу воды. Бесплатно, но с выражением человека, который всё равно внесёт её в счёт.

Лоран снова взял аккорд. Руки не дрожали. Сердце билось быстрее, чем требовалось для столь короткого движения, и это было справедливо: он хорошо владел шпагой ровно до той минуты, когда противник тоже умел ею пользоваться.

Урга впервые улыбнулась. Улыбка изменила её лицо сильнее, чем Лоран ожидал; возле ожога появилась глубокая складка, а целый клык оказался чуть кривым.

— Рифма к слову «заслужил» — «получил», — сказала она.

— Вы прирождённый поэт.

— Не оскорбляй меня второй раз за вечер.

После этого трактир окончательно решил, что драки не будет, и вернулся к выпивке с облегчением людей, которым всё-таки показали небольшое представление. Лоран не дописал песню. Он записал шесть имён на обороте счёта, заставил Ургу дважды повторить имя гоблина и попросил хозяина засвидетельствовать, что услышал цепь полностью. Орчанка наблюдала за ним с недоверием, но больше не мешала.

Ели поздно. Тушёная баранина оказалась слишком солёной, хлеб — свежим, а вишнёвое вино обладало редкой добродетелью: с каждой кружкой становилось лучше, не требуя от пьющего такого же подвига. Лоран пересел к стойке, где было теплее, и позволил вечеру снова стать вечером.

Служанку звали Мейра. Она сообщила это после того, как он назвал её «грозой неосторожных пальцев», и потребовала нормального знакомства в обмен на ещё один кусок пирога.

— Лоран Вей, — представился он. — Сочинитель, музыкант и жертва местной историографии.

— Я слышала имя. Ты написал «Невесту с двумя кинжалами»?

— Написал.

— У нас её поют «Невеста с тремя».

— Так и гибнет авторское право.

— Три лучше.

— Кто это решил?

Мейра кивнула на полный зал.

— Люди, которые платят за вино.

Лоран посмотрел на неё внимательнее. Рыжий локон высох и теперь загибался к подбородку; на переносице собрались веснушки, а в серых глазах не было ни малейшего почтения к известному автору. Это обещало хороший разговор.

— Вы опасная женщина, Мейра.

— Нет. Опасная женщина сидит у стены. Я просто принесу ей нож, если понадобится.

Он поднял кружку за точность определения.

Урга ушла первой. Перед уходом она положила возле его локтя узкую железную пластинку с насечками.

— Что это?

— Копия метки Сива. Подлинная ушла в землю с ним.

Лоран не коснулся пластинки сразу.

— Вы отдаёте её человеку, который час назад пел, будто его не существовало?

— Поэтому и отдаю. Посмотрю, что ты сделаешь, когда врать станет неудобно.

— Вернуть куда?

— Я найду тебя.

Это прозвучало не обещанием и не угрозой. Орки, отвечавшие своим именем за свидетельство, вероятно, не тратили слова на различие между ними.

Когда дверь за ней закрылась, Лоран взял пластинку. Железо было холодным, края — гладкими от долгого ношения. Шесть насечек пересекала седьмая, более глубокая. На миг ему снова почудилась вода. Не картина теперь, а ощущение: течение давит в колени, пальцы скользят по мокрому колесу, кто-то рядом ругается высоким мальчишеским голосом и смеётся каждый раз, когда должен бы испугаться.

Лоран разжал пальцы.

Пластинка упала на стойку без звона.

— Дрянь вино? — спросила Мейра.

— Напротив. Боюсь, оно начало рассказывать истории.

— Тогда заплати за две кружки. Одну выпил ты, другую — оно.

Лоран рассмеялся и заплатил.

Он любил такие ночи не потому, что хотел от чего-то спрятаться. Ночь была хороша сама по себе. За стенами шёл дождь, в очаге оставались красные угли, пирог оказался с грушей, а Мейра после последней подачи села рядом и отобрала у него самую хрустящую корку без малейших угрызений совести. Мир не требовал спасения. Никто не умирал. Даже торговец шерстью уснул лицом на собственном рукаве и тем самым впервые за вечер принёс окружающим пользу.

Лоран сыграл ещё две песни, обе непристойные и ни одна не о героях. Вторая закончилась спором о том, способен ли дварф спрятаться под свадебным платьем. Хозяин утверждал, что способен, если платье хорошее; Мейра — что если дварф достаточно мотивирован. Красный колпак требовал исторического доказательства.

До комнаты Лоран добрался после полуночи. Мейра поднялась вместе с ним по лестнице, остановилась у двери и поправила ворот его камзола.

— Ты завтра в город?

— Если проснусь.

— В какую часть?

— К Старому мосту. Меня наняла тамошняя гильдия.

Её пальцы замерли на серебряном шнуре.

— Зачем?

— Они хотят летописца.

— Нет, это я поняла. Зачем им понадобился именно ты?

— Наконец-то женщина, задающая правильные вопросы слишком поздно.

Она усмехнулась, но не продолжила движение к двери.

— У Старого моста хороших историй больше, чем хороших концовок.

— Концовки переоценивают. Большинство людей переживает несколько и потом жалуется, что утром надо вставать.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Только когда надеюсь произвести впечатление.

— А когда не надеешься?

Лоран наклонился ближе.

— Тогда лучше пою.

Мейра поцеловала его коротко, со вкусом груши и вина, потом отступила.