- -
- 100%
- +
Неизвестно, через сколько рук прошёл его саквояж. Сумка уже досталась Люциусу с оторванными застёжками и глубокими царапинами, как будто кто-то задумал навсегда порвать с профессией, но начать решил с саквояжа. Стробель не стал ничего ремонтировать, а сохранил все как есть - в качестве напоминания о прошлом владельце. Кем тот был, он так и не узнал.
Зато он работал уже достаточно давно, чтобы наслушаться историй о том, откуда появилась его профессия. Оказывается, лет двести-триста назад в ходу было ремесло практиков. Они собирали кровь для кураторов, чтобы те превратили её в эссенцию памяти. И поныне склянки с эссенцией - миллионы склянок, - пылились в здании под названием Курсор. Время кураторов и практиков давно прошло, первых сменили костоправы с их биомеханизмами, а вторых - такие люди, как Стробель, но мода на длинные плащи и кожаные саквояжи осталась. Что именно это было - дань традиции или странная преемственность, никто не знал.
Наконец Люциусу удалось скинуть тяжёлую материю, и перед ним предстал экипаж.
Дела обстояли хуже, чем он думал.
Экипаж в буквальном смысле погибал. Он пока ещё сохранял все основные функции и наверняка мог передвигаться, но в остальном это был почти труп. Медленно гниющий изнутри, он и снаружи производил впечатление глубокого старца.
Люциус попытался вспомнить самые старые биомехи, что ему пришлось видеть. Среди них были и буквально древние, столетние механизмы, и даже парочка из «первых», экспериментальных. Однако все они к тому времени давно находились на консервации или пребывали в глубокой заморозке, став объектами изучения. Это были музейные экспонаты, за которыми тщательно ухаживали, стерегли и даже охраняли. Этот же экипаж знавал свои лучшие дни слишком давно.
Люциус рассматривал рассыпающиеся сочленения, высохшую кожу, пожелтевшие хрящи. У самохода частично сохранялось зрение. Стробель видел, как больше затянутые плёнкой глаза слегка двинулись в сторону, когда он стянул покров. Ноги экипажа - некогда сильные и гибкие, теперь на треть вросли в землю. Опутывавшие их мышцы казались засохшими веточками какого-то древа-паразита, тянущимися вверх по стволу захваченного им растения. Обходя экипаж кругом, Люциус отметил необычную форму, подобных которой он ещё не встречал. Видимо, биомеханизм и в самом деле был редким, выращенным на заказ.
Как сказали стражи у входа? Хозяин выиграл на нем не одну гонку? Значит, это был настоящий, гоночный экипаж?
Ралли как развлечение было не слишком популярно в Ахероне, поскольку самоходы, предназначенные для гонок, стоили дорого. Почти все они выращивались в единственном экземпляре.
Впрочем, подумал Стробель, хозяин настолько шикарного поместья вполне мог позволить себе несколько подобных экипажей. Возможно, где-то неподалёку есть другой каретный сарай, и в нем совсем другой экипаж. Не старый и больной, как этот, а вполне на ходу… Впрочем, все это были лишь фантазии... Стробель хорошо знал, что экипаж в поместье один - тот, что ему поручили в качестве сегодняшнего «задания».
Он стал обходить повозку. Нейросеть экипажа явно была повреждена. Черные узлы нервов перекрутились, набухли и во многих местах вылезли наружу. Серая пепельная кожа не могла сдержать сетку черных узлов, в результате превратившись в россыпь клякс и тонких черт, которые сливалась в некий невообразимый рисунок. Вдобавок Люциус рассмотрел пятна плесени и островки мха… Да что там, сквозь наиболее нежные части повозки - там, где биоинженеры не могли обойтись простыми выращенными костью и кожей, а использовали настоящие мышцы и сухожилия, - прямо сквозь плоть проросли стебли каких-то растений. Были их семена принесены ветром и прижились в живых тканях и проросли из пола сарая, было не так важно. Сам по себе факт, что экипаж оказался запущен до своего нынешнего состояния, красноречиво говорил о его хозяине.
Люциус поставил свой саквояж на грязный стол у стены. Откинул застёжки и раздвинул створки в обрамлении давно позеленевшей меди. Когда-то она наверняка сверкала, и в распахнутом виде саквояж напоминал рот рыбы, тянущейся к поверхности воды за хлебными крошками.
Для кого-то саквояж Люциуса был обычной медицинской сумкой. Но для самого Стробеля это был целый мир со своими законами и опасностями. Он мог бы с закрытыми глазами перечислить все пузырьки с их содержимым; мог бы по одному прикосновению определить размер иглы или назвать каждый из двадцати трех ножей - больших и малых - пригодных как для рубки хрящей и позвонков, так и для того, чтобы делать мельчайшие операции. Возможно, другой на его месте гордился бы этими знаниями. Но не Люциус. Кому как ни ему было известно, что настоящее мастерство - не в том, чтобы знать, как называется тот или иной нож, а в умении использовать инструмент по назначению.
Запустив руку в саквояж, Стробель выбрал пузырёк с пузырящейся жидкостью. Затем оттуда же извлёк шприц. Он по-прежнему ощущал, как экипаж наблюдает за ним. Последнее его нисколько не смущало. Однако обернувшись, он обнаружил позади не только самоход.
Позади Стробеля стоял крохотный старичок, который почему-то показался ему смутно знакомым. Наверняка это был здешний хозяин. В голове Люциуса промелькнули вопросы: зачем он явился? Как не допустить истерики? И последний: как выпроводить его прочь? Однако для ответов не нашлось времени: старик с неожиданной прытью воздел в воздух руку с чем-то продолговатым и обрушил предмет Стробелю на голову.
7. Голова в банке
Дарваз проснулся с ужасной головной болью.
Разве он вчера пил? Разве у него есть деньги на то, чтобы купить алкоголь?
Скорее всего кто-то просто огрел его по голове и оставил валяться в грязи на мостовой.
Но такой вариант тоже не подходил, поскольку Затычка ощущал боль не в какой-то конкретной точке, а сразу во всей голове. Да что там голова - боль растекалась ниже и постепенно охватывала все его тело.
Кроме этого, Дарваз ощущал ещё кое-что: чьё-то зловонное дыхание на своём лице, а ещё мягкую влажную тряпку, которой кто-то охаживал его горящие щеки. Все это сопровождалось чавкающими звуками и непрекращающимся кряхтением.
Наконец он рискнул разлепить один глаз… И почти сразу был ослеплён. Ему в лицо ударил яркий солнечный свет. Однако в этот краткий миг Дарваз успел рассмотреть огромное волосатое нечто прямо перед собой. Это и был источник зловония, чавкающих звуков и, что самое противное, - липкой влаги на его лице.
Бродячий пёс слизывал остатки ангельской крови у него со щеки и со лба.
- А ну пошёл прочь!
Философ с отвращением оттолкнул пса, который тут же поспешил убраться подальше. Видимо, глупая псина считала его мёртвым и рассчитывала на поживу.
В этот момент Дарваз осознал, что пёс, судя по всему, появился здесь довольно давно. Об этом свидетельствовало обилие слюны на его одежде и руках. Вытереть покрытые липкой жижей ладони об одежду (не менее липкую), было невозможно.
Затычка попытался встать.
Не было нужды в зеркале, чтобы оценить масштаб трагедии: его и без того ветхая одежда насквозь пропиталась кровью. Вдобавок к ней прилипли перья ангела - вернее, их клочки. Сила взрыва была такой, что бедного крылатого буквально разметало в стороны. Все, что некогда было говорящим, думающим существом, в один миг превратилось в облако кровавого пара, в центре которого кружился вихрь из перьев.
Пытаясь встать, Дарваз перевернулся на бок и сплюнул собравшуюся во рту горькую слюну. Она тоже была красной. Под языком и в горле застряли комки перьев.
Вот же мерзость!
Перед ним был грязный переулок, заканчивающийся тупиком. Он не помнил, как попал сюда. Все, абсолютно все, что произошло после того, как ангел заговорил чужим голосом, стёрлось у него из памяти.
Но раз он оказался здесь… Значит, по всей видимость, пришёл на своих двоих.
К несчастью, Дарваз слабо представлял себе, что именно это за переулок. Вокруг не было ничего такого, за что можно было «ухватиться» взглядом. Грязные стены, мусор, старые разбитые деревянные ящики, похожие на тару из-под спиртного - все это можно было увидеть в абсолютно любой подворотне.
Внезапно взгляд Затычки упёрся в надпись на стене, сделанную краской: «МОЧИ КРЫЛАТЫХ». И ниже: «УБИЛ ЛЕТУНА - СПАС ДЕСЯТЬ НОРМАЛОВ» и «ОРГАНИКА ПРАВИТ».
«Нормалами» именовали таких как он, обычных людей. Были ещё ангелы - их называли «летунами» или «крылатыми». Впрочем, к ангелам, без проса переселившимся с небес, отношение было далеко не лучшим. Дарваз жил на этом свете слишком давно, чтобы заметить, как год от года крылатых начинают ненавидеть все сильнее. Если два столетие назад их предков - лишённых крыльев переселенцев с небес жалели, то теперешних ангелов с каждым годом ненавидели все сильнее.
- Раньше, - кряхтел Дарваз, с трудом отлепляя собственное тело покрытой кровавой коркой лужи, - Было лучше.
И тут же рухнул обратно, впав в беспамятство.
***
Открыв глаза в незнакомом месте второй раз за день, Дарваз пришёл к выводу, что его прокляли, иначе как одна неудача могла притягивать другую?
Пред его мысленным взором замелькали недавние сцены: разлетающийся на фрагменты ангел, грязный переулок, жутковатые и вызывающие надпись на стенах… К счастью, всего этого здесь не было… Или он пока этого не видел. А то, что он видел и чувствовал - это белый потолок над собой и хорошо узнаваемый запах больницы.
Он оказался в химической лаборатории, а может, в кабинете врача. Повсюду на полках были расставлены склянки с непонятным содержимым, в центре располагался перегонный аппарат и какие-то трубки, уходящие в потолок. Справа в стене находилось большое окно, которое сейчас было распахнуто, и снаружи через него проникали привычные звуки улицы.
- Вот и славно, вот и славно. Я уж думал, вы решили остаться в луже ангельских ошмётков там, на улице.
Голос доносился сверху и звучал глухо как из трубы.
Затычка поднял взгляд. Прямо над его головой стояла стеклянная банка. Она была большая, цилиндрическая, наполненная мутноватой, желтовато-прозрачной жидкостью. Внутри этой жидкости плавала человеческая голова.
Это была голова мужчины средних лет, с аккуратными седыми усами и застывшим выражением вечного, слегка надменного удивления. Глаза головы были открыты и смотрели прямо на Дарваза, хотя их взгляд был мёртвым и стеклянным.
- Не смотрите на меня так, как будто я ваш испорченный завтрак, - произнесла голова, и её губы, конечно, не шевельнулись. Звук исходил из динамиков. - Это всего лишь средство связи. Тебе стоит благодарить меня за то, что ты вообще жив. И, кажется, даже почти цел.
Дарваз почувствовал, как желудок скрутило спазмом.
Голова в банке чуть заметно наклонилась (или это ему просто показалось).
- Ну же, господин Поступикулли, - сказала голова, - Где ваши манеры?
Дарваз был так шокирован увиденным, что не сразу понял, что голова назвала его по имени. Этот факт он осознал некоторое время спустя и мгновенно вспомнил, что злосчастный ангел, прежде чем разлететься на кусочки, также называл его полным именем.
- А! Вы пришли в себя! Весьма кстати!
Если в тот момент что-то или кто-то были способны напугать его больше, чем ампутированная голова в рассоле, то это неожиданное появление человека в медицинском халате со сверкающим инструментом в руках.
И этот человек стремительно приближался.
Дарваз поздно сообразил, что лежит на кушетке в паре локтей от пола. Он уже давно не спал на настоящей кровати. Дёрнувшись всем телом, он едва не грохнулся на пол, однако сильная рука человека в халате подхватила его и вернула в первоначальное положение.
«Рука», а не «руки», поскольку вторую руку с зажатыми в ней ножницами этот тип все ещё держал перед собой.
Сталь сверкала жутким, смертельным блеском.
Затычка зажмурился, готовый к чему угодно, однако того, что случилось после, он не ожидал.
Незнакомец со сверкающими ножницами просто обрезал завязки бинта, опоясывающего его лоб.
- А чего вы ожидали? Что я пережру вам горло?
Дарваз открыл глаза. Человек с ножницами улыбался. В его руке был бинт со следами крови.
Философ ощупал собственный лоб и не обнаружив там ни малейших признаков раны, с удивлением воззрился на человека в докторском халате. На плавающую в банке голову он предпочитал не смотреть.
- Мы… гм… с коллегой вначале подумали, что у вас рана. И - вот, наложили повязку. Оказалось, мы ошиблись. Странно, правда? Два дипломированный врача, к тому же профессора, и не смогли распознать элементарную ссадину.
Затычка пробурчал что-то малопонятное.
- Что вы говорите? - Человек с хирургическими ножницами наклонился к Дарвазу. От незнакомца пахло чем-то приятным - каким-то парфюмом, и одновременно от его одежды исходил странный, ни на что не похожий запах. Химии, растворителя…
Все ещё думая о формалине и о его свойстве сохранять мёртвые ткани, Дарваз спросил:
- Эта голова может видеть?
- Как это?
- Вы сказали «мы с коллегой не смогли распознать». Это значит, что та голова в банке не только разговаривает, но и видит?
Раздался хриплый кашель, который лишь с большой натяжкой можно было назвать деликатным. Похоже, голова в банке не собиралась терпеть, когда о ней говорили в третье лице.
- Вообще-то, - донеслось из динамика, - Можно обращаться ко мне напрямую.
Затычка только помотал головой, садясь на кушетке. Он уже начал догадываться, где оказался и кто эти люди.
Неизвестно на что рассчитывали костоправы, послав ангела на смерть. Взрыв был не настолько мощным, чтобы серьёзно ему навредить.
Стоп. Ведь он приходил в себя на улице.
Затычка вспомнил смердящего пса и надписи на стенах… Видимо после этого он опять отключился.
- Мне надо идти, - сказал Дарваз, ставя ноги на пол.
Однако, он переоценил свои силы, поскольку внезапно нахлынувшее головокружение заставило его покачнуться и в буквальном смысле снова уложило на кровать.
Что со мной, пытался сказать он, но вместо слов рот наполнился вязкой слюной, которая потекла по щеке, заливая подушку.
Человек в докторском халате нахмурился.
Голова что-то сказала.
А затем наступила чернота.
8. И Ад тебя примет
И вновь ему снились нездешние огни, дым костров и непроглядная, глинистая тьма, в которой было легко затеряться. В каждом предыдущем сне он слышал крики о помощи, стоны и голоса, взывавшие к нему из глубоких колодцев, однако теперь вокруг царила тишина.
Понемногу его глаза привыкли к темноте, и он смог разглядеть впереди некие фигуры. Они дрожали, то сливаясь друг с другом, то вновь разъединяясь, их движения напоминали ленивый перекат волн. И, как у волн, у них не было формы.
Цепенея, Дарваз вглядывался в это новое нечто, гадая, как скоро тёмный прибой достигнет его самого. Вместе с тем он чувствовал, как наружу из грудной клетки рвутся слова. Как будто с однажды втянутым ядовитым воздухом в его груди поселился другой человек. Незнакомец, который теперь подчинил его волю и разговаривал его губами.
- Сны нам не принадлежат, - произнёс он медленно холодеющими устами, - Можем ли вы сказать, что являемся хозяевами в своих собственных сновидениях?..
***
Дарваз проснулся, вскинувшись от мучившего его кошмара.
Мир вокруг был погружен в полумрак.
Поначалу он подумал, что не проснулся на самом деле, а всего лишь шагнул из одного сна в другой. Мысль была дикой, фантастической, но не настолько, как могло показаться. В конце концов разве он только что не чувствовал, как его губами говорил кто-то другой?
Сны об огне и дыме беспокоили Дарваза и раньше, то сегодняшнее видение было иным. Новым, и куда более жутким.
Почему-то ему вспомнился эпизод из детства, когда родители взяли его на первую (и последнюю) в жизни театральную постановку. Поначалу наблюдать за игрой актёров было интересно и даже весело, однако затем, в середине первого акта, пьеса неожиданно превратилась в игру со зрителями.
Ах, как это необычно - втянуть в свою игру обывателей из зала!
Многим это понравилось. Но не Дарвазу. Он вжался в кресло, стараясь стать как можно более незаметным, и с ужасом смотрел, как актёры обходят ряды зрительного зала, выдёргивая то одного, то другого зрителя. Их поспешно переодевали, нахлобучивали на голову парик и вручали листок с репликами. От одной мысли, что ему придётся выступать, у Дарваза подступала к горлу тошнота. Наверное, так чувствует себя приговорённый к смерти. Между тем актёры, шедшие между рядов в поисках жертвы, продвигались все ближе. Дарваз уже представлял себе, как его выдёргивают с места и заставляют произносить глупости…
Наверное, он был слишком увлечён собственными страхами, поскольку не сразу понял, что слышит крики. А может, и не было никаких криков, и все произошло настолько неожиданно, что кричать ни у кого из присутствующих просто не было возможности… Когда Дарваз открыл глаза (а он крепко зажмурился, ожидая неминуемого), театр пылал.
Очевидно, пожар начался где-то на верхних ярусах, поскольку балкон и перекрытия крыши ярко горели, и вниз с них сыпались искры. Пожар пока не достиг зрительских мест, но одного вида пламени хватило, чтобы началась паника. Повинуясь единому порыву, люди как один ринулись к выходу. В том числе и родители Дарваза.
В будущем он часто размышлял: что на самом деле произошло? Почему его бросили там, среди дыма и мечущихся в панике людей? Думал - и не находил ответа.
Насколько стало известно позже, один из людей упал, и его мгновенно затоптали. Это создало затор, который очень быстро вырос до невероятных масштабов. Теперь напирающая сзади толпа подминала под себя тех, кто был впереди. Люди кричали, молили о помощи.
У выхода образовался завал из тел, поэтому открыть двери стало невозможно. А сверху сыпались уже не искры, а куски горящих перекрытий…
Как и тогда, в театре, Дарваз ощущал смесь растерянности и страха.
Один. Один в темноте…
Осмотревшись, он выяснил, что по-прежнему находится в том странном помещении, где пришёл в себя второй раз. В больнице? В лаборатории? Он и представить себе не мог, что в подобных местах может быть темно. Лаборатории любых видов ассоциировались у него с чистотой, белизной и - главное, - ярким светом. На мгновение Дарваз испугался, что его приняли за мёртвого и отправили в морг или куда похуже.
Он лежал на кушетке, которая ощущалась на удивление удобно. Вообще, все здесь казалось довольно гостеприимным, даже домашним - начиная с мягкого света уличных фонарей, падающего сквозь окно и заканчивая тенями, движущимися по потолку высоко над головой. Когда вот так он в последний раз смотрел на потолок? Когда вообще спал в настоящей постели? И вновь нахлынули воспоминания, только сейчас к чувству горечи примешивалась лёгкая нотка грусти. Что ж, одна ночь в тепле на настоящей кровати ему не повредит.
Дарваз приподнялся на кушетке, чтобы лучше разглядеть помещение. Это и в самом деле была лаборатория. Кругом находились склянки с химическими ингредиентами, растворами и прочим, а в центре помещался большой стол с многочисленными аппаратами, снабжёнными стеклянными трубками и множеством металлических деталей. Сейчас все это тонуло во мраке. Лишь скудные отблески света отражались от стекла и стали там и тут, создавая ощущение лабиринта.
- А, проснулись!
Дарваз повертел головой, отыскивая источник шума, и обнаружил склянку с головой, стоящую высоко на полках у соседней стены.
Не иначе, предмет интерьера, пришло ему на ум. Банка действительно стояла между двумя декоративными статуэтками. Сейчас их формы терялись во мраке, однако Затычка догадывался, что это некие декоративные украшения, настолько же бесполезные, насколько неуместные среди строгости медицинской лаборатории. Не для того ли их поставили, чтобы разбавить общий мрачный тон?
Дарваз хохотнул. Смешок вышел совсем не весёлым, скорее похожим на хмыканье, однако голова в банке мгновенно отреагировала:
- Что смешного, - спросили из репродуктора.
Интонации были скорее констатирующие, чем вопросительные, наверняка потому, что за годы отсутствия практики «Голова» утратила умение правильно подбирать тон.
По правде сказать, больше она не пугала, эта голова в банке. Не чувствовал Дарваз и сочувствия. В мире, где почти все механизмы состоят из костей, плоти и кожи, отделённая от тела человеческая голова в формалине не должна кого-то смущать.
Даже если она говорящая.
Дарваз подумал о том, что уже начал привыкать к этому кряхтению. Интересно, насколько голос соответствовал тому, что был у тела при жизни?
- Вам не кажется это забавным? Я здесь, под охраной головы без тела. Или ваш хозяин уверен в твоём умении заговаривать зубы настолько, что готов оставить меня на попечении кого-то, у кого нет ни рук, ни ног?
- Попросту говоря «обрубка», так? И он мне не хозяин.
Дарваз пожал плечами. Затем, догадавшись, что в темноте его движение было незаметно (если голова вообще могла видеть), сказал:
- Что станете делать, если я захочу уйти? Погонитесь за мной? Или вы умеете парить в воздухе подобно ветрокрылу?
На мгновение Дарваз представил себе рой таких голов, которые парят в воздухе как птицы. На самом деле все это было не так далеко от реальности, ведь костоправы могли сделать все что угодно с любой плотью. Возможно, такие головы смогли бы доставлять послания, работать курьерами и даже выполнять работы на высоте.
- Вас никто здесь не держит, если что, - огрызнулась голова.
- Значит, я волен уйти?
- Когда угодно. Мы не какие-то тюремщики.
- Странно слышать такое от того, кто работает на косторавов.
Голова в банке вздохнула. Или Дарвазу это только показалось? Конечно, у его собеседника не было ни лёгких, ни горла. Можно ли не имея органов дыхания подражать звуку вдоха?
- Ложитесь и укройтесь, - внезапно прошептала голова.
- Что?
- Просто ложитесь. Одеяло на голову!
Дарваз подчинился. Откинувшись на кушетку, он натянул тонкое одеяло до самой макушки, оставив лишь небольшую щель. Через неё было прекрасно видно окно и то, что за ним.
Наблюдать за ночным городом с такого ракурса было не совсем удобно, но он видел край тёмного неба и огни высотных зданий вдалеке.
Дарваз уже хотел спросить, что происходит и не был ли приказ лечь и укрыться очередной шуткой, как друг окно озарилось чуть слабым светом. Затем с обратной стороны стекла показался ветрокрыл размером с некрупную птицу. Его винты, состоящие из плоских костей и хрящей, беззвучно вращались.
Включилась лампа. Это было что-то вроде прожектора, испускающего узконаправленный луч. Луч двинулся по помещению лаборатории. Свет скользил по склянкам и реторам, высветил металлические трубки перегонного аппарата, на секунду замер на чернеющей одиноким темным пятном вентиляционной решётке.
Все это время ветрокрыл неподвижно висел за окном.
Луч двинулся дальше. Скользнул по полкам, не задерживаясь, миновал голову в банке, которая выглядела совершенно обычно - насколько может выглядеть заспиртованная в формалине часть тела.
Наконец луч прошёлся по кушетке и одеялу, под которым прятался Дарваз. В последнюю минуту Затычка прикрыл слишком широкую щель, оставив крохотное отверстие. Он видел, как луч света пересёк комнату раз, другой. Все это время ветрокрыл висел в воздухе. Со всего места Дарваз мог различить переплетения нервных волокон там, где они образовывали центр управления, а также боле широкие костяные наросты, переходящие в тончайшие лопасти.
Луч света в последний раз скользнул по склянкам, полкам и одеялу, а затем ветрокрыл так же беззвучно отдалился от окна и исчез в темноте.
Все это напоминало инспекцию с целью найти что-то… Или кого-то. Уж не Дарваза ли? Сначала происшествие с ангелом, теперь вот это… Дарваз настолько задумался о всех окружавших странностях, что едва не пропустил ещё одну, едва ли не самую крупную: как голова в банке узнала о приближении ветрокрыла?
И вновь его посетила страшная догадка: неужели все это было подстроено? Тогда зачем, спрашивается, было прятать его от ветрокрыла?
Летуну достаточно было лишь зафиксировать присутствие Затычки, а спустя секунду дверь лаборатории штурмовали бы капторы в полном боевом облачении…
В этот момент дверь в помещение действительно распахнулась, и Дарваз, который успел сесть на кушетке, в буквальном смысле подпрыгнул.
В помещение ворвался тот человек, которого он встретил здесь днём. Его волосы были растрёпаны, рубашка наброшена прямиком на голое тело. В каком-то полузабытьи Дарваз отметил тот факт, что верхняя пуговица на ней болтается на одинокой нитке, а её соседка и вовсе отсутствует. Было сложно поверить, что происшествие с пуговицами случилось когда-то раньше, ведь никто не стал бы надевать такую рубашку. Сие значило, что этот человек лишился пуговиц только что. Видимо, собираться ему пришлось в спешке.