- -
- 100%
- +
Глава 1
23 мая 6620 года от сотворения мира (1112), Полоцк, при соборе Святой Софии
«На войне первой гибнет истина», — сказал один греческий мудрец больше тысячи лет назад. Увы! Сколько же правды в этих словах. И тяжела эта правда одинаково для победителей и для побеждённых, потому и те и другие кроят её по своему желанию. Победители приукрашивают, прибавляя то, чего не было, а побеждённые уродуют, лишь бы сделать своё поражение не таким горьким и свалить вину на кого-нибудь третьего.
Потому я, смиренный пред Господом инок Гавриил, на исходе своего земного пути взялся сохранить истину такой, какой она была, чтобы наши потомки знали, что предшествовало кровавым событиям на Немиге и что последовало за ними. Теперь уже находятся злые языки, которые рассуждают так, будто всё решилось в тот один мартовский день: Всеслава разбили Ярославичи — и на том его сила кончилась. Другие, кому простая правда кажется слишком скучной, уже готовы искать измену там, где её не было, и назначать виновных за всё, что случилось после. Не было всё так просто. Да и редко когда бывает. Человеку вообще свойственно забывать, а в собственной беде ему куда легче обвинить другого, чем вспомнить, что делал он сам.
Потому я, смиренный пред Господом инок Гавриил, на восемьдесят девятом году жизни решил собрать прежние свои записи в три книги. Если бы не мудрость одной старой вещуньи и не её настойчивость, я, пожалуй, ничего бы тогда и не записывал. По её совету я вёл записи обо всём, что вело нас к Немиге и к событиям, последовавшим за ней, — о людях, местах и происшествиях, свидетелем, а иной раз и участником которых был сам. Господь наградил меня ещё одним редким даром — умением украшать книги рисунками и узорами. За свою жизнь я немало церковных книг исписал и украсил, а потому и к собственным записям иной раз добавлял рисунки — где ради памяти, где ради красоты. Теперь же руки мои состарились и уже не слушаются, как прежде. Потому и привели ко мне молодого инока Иакова, чтобы писал вместо меня, а я буду говорить ему в перо. Повторять я не люблю, Иакове, да и память моя всё чаще поступает со мной как ей вздумается. Хвала игумену, который тебя ко мне послал. Так что пиши всё. Не перескакивай и не сокращай.
Пиши, Иакове. Теперь мне придётся объяснить многое из того, о чём тогда я либо не мог написать подробнее, либо не успевал. Пергамена иной раз не хватало, а времени — ещё чаще. Пусть это будет чем-то вроде предисловия к записям, которые я начал почти сорок шесть лет назад, когда ещё понятия не имел, какую тяжесть приобретут впоследствии встреченные мной люди и нелюди, случайные разговоры, дороги и знаки. Всё это одно за другим вело к такой крови и такой храбрости, каких наша земля давно не видывала. Ты знаешь, что по ночам я почти не сплю. Вот и вчера ночью взял я гусиное перо, надеясь собственноручно написать хотя бы начало этих книг. Только пальцы уже не способны были удержать это невесомое перышко. Оно всё выскальзывало, словно нарочно играло со мной и насмехалось. Я рассердился и швырнул его прочь. Горько человеку понимать, что он больше не способен удержать между пальцами вещь легче сухого листа. Но что-то не давало мне успокоиться. Я сунул руку под тюфяк и достал старый свёрток, в котором до сих пор храню пращу и короткий меч. Взял меч — и тот лёг в ладонь как влитой. Пальцы будто разом вспомнили прежнюю силу. Сжал рукоять — не дрожат. Рука не ноет. Взмахнул раз, другой; клинок рассёк воздух и засвистел, и кровь так ударила мне в голову, что на одно короткое мгновение я снова почувствовал себя молодым. Захотелось вскочить на коня и порубить ещё какую-нибудь нелюдь. Увы! Желания со старостью уживаются плохо. Очень скоро я сообразил, что теперь, пожалуй, и на коня без чужой помощи не заберусь, не то что стану с кем-нибудь рубиться. До сих пор не понимаю, есть ли какая-то связь между моим умением украшать книги и умением владеть оружием. Две совершенно разные вещи делает одна и та же рука. Пером она создаёт красоту, клинком — портит то, что сотворил Господь. А всё-таки как приятно было снова держать меч!
Но вернёмся к делу, Иакове. Надо объяснить людям, кто я такой и каким образом простой монах оказался бок о бок с теми, чьи имена знает вся Русь. Как вышло, что мне довелось ехать одной дорогой со Всеславом Полоцким и знать князей Изяслава Киевского, Святослава Черниговского и Всеволода Переяславского. Надо рассказать и о других — известных теперь и почти забытых, — потому что я хочу спасти их дела от забвения, а доброе имя от грязи, которую так любят бросать потомки. И ещё придётся объяснить, зачем священнику оружие, когда положено ему сражаться честным крестом да словом Божиим. А как заставить людей поверить в остальное? Что я разговаривал с существами, которых ныне считают деревенскими сказками. Что встречал тех, кого одни называли древними богами, а другие — бесами. Что видел нелюдей и выходил против них с оружием. Что иной раз существо, от которого добрый христианин отшатнулся бы и осенил себя крестом, оказывалось честнее человека, а человек, громче всех поминавший Господа, — хуже всякой нечисти. Так уж распорядилась судьба, что моя жизнь свернула с обычной дороги на совсем иную тропу. На ней я узнал о мире такое, что известно немногим, и увидел историю, которую люди предпочитают либо превозносить, либо прятать. Потому что истина никогда не бывает удобна для всех. Обязательно найдётся тот, кому она причинит боль.
Я, смиренный пред Господом инок Гавриил, родился, как мне рассказывали, в лето 6531-е от сотворения мира, на Пасху. В тот год князь Мстислав Тмутараканский пошёл на своего брата Ярослава с хазарами и касогами. Вот и всё, что я могу сказать о времени своего рождения наверняка. Кто были мои отец и мать, я не знаю. Меня нашли младенцем у церковной ограды и воспитали монахи. Имя Гавриил дали из-за старого слепого Иосифа, который имел обыкновение просить милостыню возле церкви. Он уверял, будто видел собственными незрячими глазами, как некий ангел спустил меня с небес прямо к церковным воротам. Что, конечно, было полной чепухой. Но братия поверила в доброе предзнаменование и поспешила назвать меня Гавриилом, в честь Божьего архангела. Видно, надеялись, что, когда вырасту, я прославлю и их, и обитель, приютившую меня.
Ошиблись.
Высоко в Церкви я не поднялся. Грамоте выучился, как и прочие: читать, писать, разбирать книги. Особенно полюбил греческих мудрецов и историков, а потом начал искать всё, что можно было узнать о древних римлянах. Иноком стал и иноком остаюсь по сей день. Но при всём смирении моём скажу: мало кто из людей прожил жизнь так, чтобы ему пришлось быть воином Божиим в прямом смысле этих слов. Воином Христовым называют всякого доброго инока, потому что сражается он молитвой, постом и словом. Мне же досталась война иного рода. Приходилось держать в одной руке крест, а в другой — оружие. Таких священников всегда было немного. Ещё меньше было тех, кто принадлежал к Старому Ряду и нёс его службу — защищал людей от тех, кого людьми назвать нельзя.
Я, смиренный пред Господом инок Гавриил, был священником и Хранителем Старого Ряда. За поясом моим висели праща и короткий меч. У обоих были свои имена, слишком старые, чтобы сейчас пускаться в объяснения. О мече же говорили, что выкован он ещё до Потопа, в те времена, когда люди и нелюди вели войны, о которых теперь не осталось ни летописей, ни песен. Столько всего нужно рассказать и записать, а времени у меня мало. Прошлой ночью мне снова приснился тот, кому много лет назад я дал обещание. Старые люди некогда назвали бы его богом; добрый священник употребил бы совсем другое слово. Он сказал, что скоро придёт за моей душой — в назначенный день, как мы с ним и условились.
Странно, Иакове? Мне уже нет. Как рассказать историю, которая началась едва ли не вместе с миром и которую люди замалчивают столько веков? Как вместить её даже в тысячу листов пергамена, если иной раз и тысячи слов мало, чтобы объяснить один-единственный день?
Начать с самого начала? Нет. Тогда мы никогда не доберёмся до конца. Лучше начать с конца. С лета 6574-го, когда до Немиги оставалось меньше года. Ты говоришь — случайность, Иакове? Нет. Я слишком давно перестал верить в случайности. Всё случается по какой-то причине. Случайности — это знаки у дороги. Чем человек мудрее, тем чаще он их замечает и тем легче выбирает путь. Вот только мудрости всегда не хватает. Она набирается по капле и почти всякий раз — после тяжёлого испытания.
Тем летом князь Всеслав и я встретились ещё с одним человеком, чья воля могла многое изменить в делах земных. Мы собрались, чтобы решить, что делать дальше, потому что события вдруг покатились одно за другим, словно клубок шерсти выскользнул из руки и разматывался всё быстрее, а поймать его никто уже не мог. Так начал разматываться клубок нашей судьбы. И привёл он нас туда, куда люди старались без нужды не ходить.
Туда мы и приехали за советом к старой вещунье…
Глава 2
Понедельник, 12 июня 6574 года от сотворения мира
«Кто не знает, в какую гавань держит путь, тому никакой ветер не будет попутным», — сказал римский мудрец Сенека. То же, пожалуй, можно сказать и о путнике, оказавшемся на распутье, где каждая дорога куда-нибудь ведёт и каждая по-своему зовёт.
Вот и я, инок Гавриил, сидел тогда на развилке двух лесных дорог и думал, не лучше ли выбрать другую, неправильную. Потому что слишком хорошо знал, куда ведёт правильная. Левая дорога уходила дальше к северу, к старым волокам и Усвяту. Правая поднималась через густой лес к одному урочищу, куда люди редко являлись по собственной охоте. Разбойники давно перестали искать там спрятанное добро. Те, кто пробовал, либо ничего не находили, либо потом жалели, что вообще туда сунулись. Зато княжеские люди, богатые купцы, старейшины и просто доведённые до отчаяния бедняки издавна приходили туда за советом. Не от хорошей жизни. Мы со старшим полоцким воеводой добрались туда в понедельник, чтобы спросить о беде, которая надвигалась на Русь, и о старом пророчестве, которое, сколько ни хотелось нам верить в обратное, начинало сбываться. До урочища добрались ещё до полудня. День стоял жаркий, но лес долго держал утреннюю прохладу. Под густыми кронами было тихо, а в низине журчал холодный ручей, и от одной этой воды становилось легче дышать. К счастью, воевода Людьслав оставил меня ждать на развилке князя Всеслава, а сам со своими людьми — копейщиками, конюхами и слугами — ушёл вперёд ставить стан. Всю дорогу он сердился на меня за то, что я опять отказался от нормального верхового коня и тащился следом за своим маленьким косматым мерином. Людьслав уверял, что из-за меня мы потеряли едва ли не целый день. Я утверждал, что он просто разучился ходить ногами. На том и разошлись. Я устроился под старым буком на широком камне, будто нарочно обтёсанном под сиденье. Он был гладкий, почти как речной. И теперь, спустя столько лет, мне кажется, что его действительно кто-то положил у дороги для тех, кто приходит в урочище, — чтобы человек мог посидеть и ещё раз подумать, так ли сильно ему нужен ответ. Слева темнел лес. Справа склон уходил вниз, и оттуда слышался ручей. Ивы свешивали к воде длинные ветви, а возле самой развилки была небольшая поляна, через которую ручей пробегал открыто, прежде чем снова спрятаться среди деревьев. Там пасся мой мерин. Звали его Цок. Он щипал траву с таким видом, будто ничего в мире не могло быть важнее хорошей поляны после долгой дороги. Весь груз я снял с него и сложил возле камня. Глядя на него, слушая воду и птиц, я понемногу успокоился. Даже мысли, которые терзали меня всю дорогу, стали отступать. Мне тогда было сорок три года.
Я находился в полной силе — и телом, и духом, — хотя многие говорили, а некоторые прямо ставили мне в вину, что на священника я похож мало. Наверное, прежде всего из-за одежды. Моя ряса отличалась от обычной монашеской. Ниже пояса она была шире, по бокам имела разрезы, чтобы не путаться в ногах в дороге и верхом, а при нужде нижние полы можно было подобрать. Люди, не знавшие меня, поглядывали настороженно. Другие иноки — ещё хуже. Даже те, кому было известно, чем я занимаюсь, редко это одобряли. Сам я никогда не стремился отличаться от братии. Жизнь заставила. Церковь терпела мои странности без особой радости, но уже почти двадцать лет мне многое сходило с рук. Одни уступали мне дорогу из уважения. Другие — из страха. Третьи ненавидели именно за то, что вынуждены были уступать. Среди своих я давно чувствовал себя необходимым злом. Меня принимали в обителях, открывали двери, иногда усаживали во главе стола, но я хорошо видел взгляды. Никто не хотел бы прожить мою жизнь. А то немногое, что обо мне знали, никто не пожелал бы даже врагу. Но всему свой час. О некоторых вещах нельзя рассказывать слишком рано. Солнце поднималось всё выше, и я уже начал надеяться, что князь опоздает и мне дадут ещё немного посидеть в покое, когда за поворотом показался одинокий всадник. Я глубоко вздохнул, точно перед тем, как нырнуть в холодную воду. Все дурные мысли тут же вернулись. Проклятые сомнения. Одно рождает другое, другое — третье, и вскоре уже не понимаешь, с чего всё началось. Чутьё прежде не раз спасало мне жизнь. И теперь оно шептало совсем близко, почти в самое ухо: после этого дня ничего не останется прежним. Будто где-то прорвало плотину и нас уже подхватила вода. Оставалось только держать голову над течением.
Всадник приближался неторопливо. По одежде и оружию было видно человека княжеского звания, а вскоре сомнений не осталось. Всеслав Брячиславич ехал один. О князе полоцком я слышал достаточно, хотя лично до того дня мы почти не знали друг друга. При дворе рассказывали о его быстром нраве, памяти на лица и обиды, упрямстве и привычке решать самому даже то, для чего у князя имелись бояре, тиуны и воеводы. Он был крепко сложен, широк в плечах, держался в седле легко, без показной важности. Лицо загорелое, волосы тёмные. В нём уже чувствовался человек, привыкший к власти, хотя стариком он, конечно, не был. Увидев на безлюдной дороге монаха, Всеслав сразу насторожился. Остановил коня в нескольких шагах от меня, оглядел лес и спросил:
— Ты кто такой и чего здесь сидишь?
— Тебя жду, князь, — ответил я совершенно серьёзно.
Он нахмурился. Не понравилось ему это. А поскольку я уже слышал, что Всеслав не принадлежит к людям, которые долго размышляют, прежде чем схватиться за оружие, я решил не испытывать его терпение.
— Инок я. Гавриилом зовут. Воевода Людьслав оставил меня здесь встретить тебя.
Всеслав оглядел меня от головы до ног.
— Про тебя я слышал.
По его лицу я понял, что ничего хорошего.
— И что же?
— Всякое. — Он снова меня осмотрел. — На монаха ты похож плохо.
— Не первый это говоришь.
— Монахи обыкновенно худые, бледные. А ты больше на человека, который монаха где-нибудь в лесу раздел, рясу забрал и теперь прикидывается.
Я улыбнулся.
— Если бы я был разбойником, князь, мы бы сейчас не разговаривали.
— Это почему?
— Потому что уже ограбил бы тебя.
Всеслав помолчал, потом неожиданно усмехнулся.
— Смело.
— Зато коротко.
— А ты и вправду Гавриил?
— Если братия, воспитавшая меня, не солгала.
— Имя тебе не очень подходит.
— Мне и ряса не очень подходит. Я привык.
Князь, кажется, немного расслабился. Я посмотрел на дорогу за его спиной.
— А где твои люди?
— Отстали. Дорога длинная, а я не люблю тащиться шагом только потому, что кому-то жалко коня.
— Значит, разбойников ты тоже не боишься?
— А надо?
— Уже нет. Ты со мной познакомился.
Он фыркнул. За первым недоверием я почувствовал в нём то, о чём мне прежде рассказывали: Всеслав мог вспыхнуть быстро, но и смеяться умел без долгих приготовлений. Князь посмотрел сначала на одну дорогу, затем на другую.
— Куда?
— Правой.
— Хорошо. Я бы её и выбрал.
— Почему?
— Правая.
— Сильный довод.
— Лучше твоего. Ты вообще сидел здесь и думал, не уйти ли по другой.
Я посмотрел на него внимательнее.
— А ты наблюдательный.
— Иначе долго князем не проживёшь.
Я показал на дорогу, уходившую вверх.
— Нам туда. Недалеко. Воевода уже ставит стан.
Тут из-за поворота наконец появилась княжеская дружина — около двух десятков конных, следом несколько вьючных лошадей и люди пешком. Всеслав вдруг посмотрел на поляну.
— Это твой?
— Мой.
Цок поднял голову, пожевал и снова уткнулся в траву.
— Как его зовут?
— Цок.
Всеслав не выдержал и рассмеялся.
— Цок? Что это ещё за имя для коня?
— Он не просто конь.
— Конечно. Я так и понял. Наверное, по ночам летает.
— Не угадал.
— Разговаривает?
— Когда надо.
— И что говорит?
— Обычно что люди глупы.
Князь покачал головой.
— Хороший у тебя конь.
— Я ему передам.
Всеслав тронул поводья.
— Едем.
И, разумеется, не стал ждать ни меня, ни собственных людей. Я снова навьючил Цока и пошёл следом. Чем дальше шла дорога, тем гуще становился лес. Постепенно исчезло пение птиц. Воздух будто стал тяжелее, а тишина — нехорошей. Из всей дружины этого, кажется, не заметил никто. Кроме меня и Цока. Мерин всё чаще встряхивал головой и недовольно фыркал.
— Тихо, — сказал я ему. — Знаю. Мне тоже не нравится. Но уже близко.
Вскоре лес расступился. Перед нами лежало урочище. Склон был почти голым, усеянным серым камнем. Из земли торчали большие валуны и столбы тёмной породы, некоторые выше двух человеческих ростов. Ветер, вода и время придали им такие формы, что издали они казались согбенными людьми. Оттого и ходили рассказы, будто это вовсе не камни. У подножия склона, ближе к ручью, между деревьями стояла маленькая каменная изба. Низкая, с крошечными окнами и деревянной крышей, потемневшей от времени. Казалось, она стояла здесь раньше леса. Люди говорили, что вещунья Гостята, жившая в ней, тоже была старше, чем могла быть любая человеческая жизнь. Разумеется, люди много чего говорят. Но мало кто решался это проверить. За совет она не брала ни серебра, ни мехов. Плату назначала иначе: когда-нибудь просила об услуге. И отказать было нельзя. Отсюда, собственно, и пошли рассказы про камни на склоне. Будто каждый такой столб когда-то был человеком, который получил ответ, но платить отказался. Сам я в это не верил. Вернее, очень хотел не верить. Чуть ниже избы была поляна. Там уже разбивали стан люди воеводы. Между деревьями натянули верёвки для коней, разгружали вьюки, ставили шатры. Людьслав увидел Всеслава первым и вышел ему навстречу. Князь спешился. Поздоровались они тепло, как люди, давно друг друга знавшие. Потом воевода посмотрел куда-то за его плечо, увидел меня, медленно идущего с Цоком, и тут же помрачнел.
— Гавриил! Когда ты наконец пересядешь на нормального коня? Сколько можно таскаться пешком?
— Когда нормальный конь пятьдесят раз спасёт мне жизнь.
Воевода тяжело вздохнул. Он знал, что спор окончен.
— Идёмте под дерево. Пока она нас не зовёт, поговорим.
Мы отошли под старый бук, подальше от дружинников. Людьслав был уже сед, но годы его не согнули. Крупный, сильный, с тяжёлым взглядом человека, которому слишком часто приходится решать, кого послать в дорогу, кого оставить стеречь город, у кого взять людей, а кому объяснить, почему людей больше нет. Он говорил мало. Именно поэтому его слушали. Мы уселись на траве и какое-то время молча смотрели, как ставят стан. Предстояло провести здесь ночь.
— Как княгиня? — спросил наконец Людьслав. — Как дети?
— Здоровы, — ответил Всеслав. — Старшие уже считают себя взрослыми. Особенно когда меня рядом нет.
— Значит, всё как положено.
Князь улыбнулся. Людьслав спросил ещё о домашних, о Полоцке, о нескольких людях из дружины. Разговор нарочно шёл о простых вещах. Никому из нас не хотелось первым переходить к тому, ради чего мы собрались. Наконец Всеслав сказал:
— Я удивился, когда получил твоё послание.
Он вынул из-за пазухи небольшой свёрнутый лист. На восковой печати был знак, которого большинство людей никогда в жизни не видело: три короткие зарубки, перечёркнутые одной чертой. Знак Старого Ряда.
— Ещё больше я удивился тому, кто его привёз, — продолжил князь. — Я много лет знаю этого человека и понятия не имел, что он имеет к вам отношение.
— Так и должно быть, — сказал воевода.
Всеслав посмотрел на печать.
— О Старом Ряде я слышал с детства. Только думал, половина рассказов — сказки.
— А вторая половина? — спросил я.
— Что это люди, которые стерегут такие места, куда нормальный человек не полезет.
— Уже ближе.
Всеслав убрал письмо.
— Было там и другое.
Мы с воеводой переглянулись. Князь заметил.
— Значит, знаете.
Он полез за ворот и вынул небольшой кожаный мешочек на шнурке. Я сразу понял, что в нём.
— Мать хранила это с моего рождения, — сказал Всеслав. — Потом отдала мне. То самое язвено.
Сжал мешочек в пальцах.
— Она рассказывала, что при моём рождении приходили волхвы. Велели сохранить его и носить при себе. Всю жизнь я считал это старушечьей страшилкой. А в письме сказано, что дело не только в волхвах.
Он поднял глаза.
— Там написано, что Ряд знает обо мне с рождения.
Людьслав ничего не ответил. Всеслав перевёл взгляд на меня.
— Ну?
— Знал.
— И молчал?
— Молчал.
— Почему?
— Потому что твоё имя нельзя было произносить там, где его могли услышать не только люди.
Князь нахмурился.
— Говори понятнее.
Я вздохнул.
— Существует старое пророчество. Насколько старое — никто толком не знает. В нём говорится о человеке, который сможет остановить то, что однажды попытается перейти из нижнего мира сюда. Ряд много лет подозревал, что речь идёт о тебе.
— Подозревал?
— Мы не знаем всего.
— Удобно.
— Пророчества вообще редко отличаются удобством.
— И теперь моё имя стало известно тем, от кого вы его скрывали?
— Да.
Всеслав несколько мгновений смотрел на меня.
— Значит, меня хотят убить.
— Да.
— Хорошо.
Воевода удивлённо повернулся к нему.
— Что хорошего?
— Наконец ты сказал что-то понятное.
Он снова спрятал мешочек.
— Моя семья?
— За ней смотрят, — сказал Людьслав. — В Полоцке усилена охрана, хотя людям объяснили другое. Пока тебе лучше не знать всех подробностей.
— Не люблю, когда за меня решают, что мне лучше знать.
— Привыкай, — сказал я.
Он посмотрел на меня нехорошо.
— Вот это мне в тебе уже не нравится.
— Уверяю, дальше будет хуже.
Несколько мгновений мы молчали. Потом Всеслав оглянулся на лес.
— Ты сказал: «услышать не только люди». Нас здесь кто-то слушает?
— Может быть.
Князь сразу положил ладонь на рукоять меча.
— Кто?
— Не знаю.
— Очень полезный ответ.
— Лес знает, что ты приехал.
Всеслав медленно посмотрел вокруг.
— Лес?
— Считай пока, что это образ речи.
— А потом?
— Потом перестанешь так считать. Старый Ряд был старше наших нынешних княжеских распрей и старше многих государств, существовавших вокруг Руси. Сам Ряд рассказывал о своём происхождении по-разному. По одному из его преданий, ещё в землях Ромейской державы жил воин-христианин Георгий, посвятивший себя защите людей от того, что выползало из тьмы во времена войн и смут. Был ли тот Георгий тем самым святым мучеником, которого чтит Церковь, или поздние Хранители соединили две разные истории, я не знаю. И теперь не знаю. Но имя Георгия Ряд чтил. Говорили, что вокруг первых таких воинов собрались другие люди — христиане и те, кто только принимал новую веру, — знавшие о старых местах, переходах и существах, которые люди позднее начали считать сказками. Из них и вырос Ряд. Он никогда не был церковным орденом. В Риме о нём знали некоторые. В Царьграде тоже. Отдельные епископы помогали ему, другие считали подобные рассказы суеверием, третьи предпочитали ничего не спрашивать, пока кто-нибудь другой разбирался с тем, чего, по их убеждению, существовать не должно. Ряд же не спорил. Он просто делал своё дело. Наивысших из посвящённых мы называли Хранителями. Не потому, что они были сильнее прочих или могли приказывать людям. Сила Хранителя была в знании. Он должен был понимать, где проходит граница, кто способен её перейти, с кем можно говорить, от кого следует бежать, а кого нельзя выпускать к людям ни при каких обстоятельствах.
— И ты Хранитель? — спросил Всеслав, выслушав меня.
— Да.
—Людьслав тоже?
— Нет, — ответил тот сам. — Я знающий, но не Хранитель.
— А тот человек, что принёс письмо?