Фойворлд

Но когда я осторожно коснулся палочки, в кончиках пальцев пробежало лёгкое покалывание — будто дерево помнило чью‑то силу и теперь отдавало её по крупицам. Шкала магической энергии едва заметно дрогнула, будто намекая: «Ты теперь не просто человек».

Я оглянулся на свой лагерь: холодильник из гранита, стальные лампы, кровать с оленьей шкурой. Всё это теперь казалось частью другой жизни — той, где выживание было главным законом. А теперь законы изменились.

Взвесив в руке палочку и прислонив метлу к стене, я собрал рюкзак, проверил припасы и посмотрел в сторону востока — туда, где, по словам Анволда, было поселение.

Путь предстоял неблизкий. И кто знает, что ещё добавит игра в этот мир — какие ещё слои реальности, какие ещё правила. Но одно я знал точно: теперь я не просто выживаю. Теперь я учусь быть чем‑то большим.

Глава 2. Гаражград.

Метла летела медленно, но все равно быстрее чем пешком. Я двигался со скоростью старенького велосипеда, зато над вершинами деревьев. Когда я подлетел к городу игра опять провисла.

Гаражград раскинулся на склоне холма, будто небрежно слепленный из обломков ушедших эпох. Тридцать три жителя — и сотни тысяч деталей: ржавые панели, изогнутые трубы, листы покоробленного металла, фрагменты старых кузовов, скреплённые болтами, сваркой и, кажется, одной лишь упрямой волей тех, кто тут живёт. Дома тут не строили — их собирали, как пазлы из утиля, и оттого каждый выглядел по-своему: одни напоминали сплющенные вагоны, другие — перевёрнутые лодки, третьи и вовсе походили на гнёзда из проволоки и жестянок.

Над городом витал густой запах озона и горячего масла, смешанный с лёгкой горечью перегретого металла. Всё дело было в геотермальных источниках, что бурлили чуть ниже по склону. Прямо над ними возвели электростанцию — громоздкое сооружение из чёрных труб и ревущих турбин, чьи лопасти крутились без устали, выжимая энергию из пара. По ржавым кабелям ток полз в город, зажигая тусклые лампы в окнах, гудя в проводах и заставляя мигать неоновые вывески, кое-где уцелевшие от старых времён.

Герой опустился на метле у самой окраины, и воздух тут же обдал его теплом, поднимавшимся от земли. Он едва успел убрать метлу, как интерфейс игры вспыхнул уведомлением: «Дополнение „Гаражград“: познакомься со всеми жителями — получи награду».

Неподалёку, у большого навеса, над которым болталась табличка «Билли: машины на продажу», суетился механик Билли. Его руки были в масле, лицо — в саже, а в глазах горел азарт изобретателя. Вокруг него громоздились машины, собранные из всего, что попадалось под руку: у одной двери были от разных моделей, у другой вместо капота — сваренный щит из бронепластин, третья и вовсе стояла на гусеницах, хотя кузов у неё был от старого лимузина. Билли что-то бормотал себе под нос, подтягивая гаечным ключом очередную деталь, и время от времени оглядывался, будто ждал покупателя. Но герою эти машины были ни к чему — его метла летала, была лёгкой и послушной, а здесь, среди ржавых гигантов, казалась почти изящной.

В центре города теснились основные здания — минимальный набор, достаточный для жизни. Магазин с покосившейся вывеской торговал всем подряд: от банок консервов до деталей для двигателей, от старых книг до странных приборов с непонятными шкалами. Таверна, приземистая и тёмная, манила запахом тушёного мяса и хмельного эля; её стены были обшиты листами рифлёного железа, а окна затянуты полупрозрачной плёнкой. Рядом стояла больница — небольшое, но аккуратное здание, где, по слухам, местный лекарь умел штопать не только раны, но и простреленные трубы в старых механизмах.

Узкие улочки петляли между домами, иногда обрываясь тупиками, иногда выводя к смотровым площадкам, откуда открывался вид на бурлящие источники и на станцию, похожую на стального зверя, пожирающего пар. В воздухе дрожал жар, и даже тени тут казались тёплыми.

Герой стоял, оглядываясь, и интерфейс тихо подсказывал имена и краткие описания жителей — тридцать три строчки, тридцать три истории. И где-то среди них наверняка таилась награда, ради которой стоило обойти весь этот странный, шумный, живой городок из мусора.

Я начал с механика Билли — с него, пожалуй, и должен был начать, ведь его навес с машинами торчал прямо у въезда, будто первый страж Гаражграда.

Билли оказался мужчиной средних лет, рыжим, как осенняя медь, с веснушками, разбросанными по лицу, словно брызги краски. На нём был засаленный комбинезон, а на голове — потёртая кепка с эмблемой какой-то давно забытой футбольной команды: выцветшие полосы, полустёртый логотип, но он носил её так, будто это был знак особого достоинства. Когда я подошёл, он выпрямился, отложил гаечный ключ и расплылся в широкой, искренней улыбке.

— Эй, приятель! — воскликнул он, вытирая руки о тряпку, которая и сама уже была чернее масла. — Гляжу, ты на метле. Красиво, спору нет, но знаешь, как бывает: ветер поднимется, буря налетит — и эта штука тебя подведёт. А вот у меня есть машина! Смотри: на гусеницах, движок ревет, как дракон, и по любой грязи пройдёт.

Он махнул рукой на странное сооружение рядом — смесь трактора, броневика и чего-то ещё, угловатое, грозное, будто собранное в пылу спора. Я покачал головой, улыбнулся и честно признался, что денег у меня нет. Билли ничуть не расстроился — скорее, наоборот, в его глазах вспыхнул азарт, будто он только и ждал такого поворота.

— Нет денег? Не беда! — бодро сказал он. — У меня тут деталей целая гора. Таскай их от края навеса к верстаку — хоть по одной, хоть по две, мне всё сгодится. И работа, и разминка. А потом… — он понизил голос, будто делился секретом, — потом заглянем в таверну «У Мамы». Я угощу ужином, да и тебе на второй ужин дам денег. Не могу же я работника голодным оставить!

И он сунул мне в ладонь несколько тяжёлых, потёртых монет, которые звякнули, как обещание чего-то хорошего.

Таверна «У Мамы» стояла чуть в стороне от главной улицы, приземистая, с покатой крышей, обшитой листами рифлёного железа. Над дверью висела вывеска, выжженная на дереве: буквы уже потемнели от времени, но надпись читалась ясно. Внутри было тепло, пахло дымом, жареным луком и пряными травами — запахом, который сразу прогонял холод дороги.

Хозяйку звали Кейтлин Старлайт, и это имя звучало слишком поэтично для такого утилитарного места. Она была пожилой женщиной с живыми, внимательными глазами и лёгкой улыбкой, которая появлялась сама собой, стоило ей заговорить. Волосы её были собраны в небрежный пучок, а поверх простого платья она носила фартук, покрытый пятнами соусов и брызгами масла — как боевые отметины.

— Это и есть «Мама»? — спросил я у Билли, когда мы вошли.

— Она самая, — кивнул механик. — Тут все так зовут. Она всех кормит, всех слушает, всех мирит, если что. Как и положено маме.

Кейтлин встретила нас коротким кивком, но в нём было столько тепла, что я сразу почувствовал себя почти как дома. Она готовила из того, что дарил город и его окрестности: овощи, что росли на каменистых склонах возле Гаражграда, упрямые, но сочные; мясо, принесённое охотниками; рыбу, выловленную в быстрых ручьях, питаемых горячими источниками. Её блюда были простыми, но сытными, и в каждом чувствовалась забота — будто она знала, сколько сил забирает этот город у своих жителей.

Пока мы ели, я успел заметить, как в таверну заходит ещё несколько человек, и каждый кивал Кейтлин, а она отвечала тем же коротким, но тёплым жестом. Среди них был Вилли — рыбак с загорелым лицом и руками, покрытыми сетью тонких шрамов, будто картой его долгих дней у воды. Он подошёл к нам, присел на край скамьи и, не спрашивая разрешения, взял кусок хлеба.

— Билли, опять ты кого-то в свои дела втягиваешь? — усмехнулся он, но без злости, скорее с привычным добродушным ворчанием. — Слушай, парень, если тебе не по душе таскать железки, могу другое предложить. У меня лодка старая, но крепкая, и места хватит. Научу тебя рыбачить — тут в ручьях такая рыба водится, что ни в одном справочнике не найдёшь: серебристая, быстрая, будто молния. А заодно поможешь сети чинить, да и просто компанию составишь. В одиночку на воде тоскливо.

Я только улыбнулся, ещё не зная, что ответить, но уже чувствуя, как этот город потихоньку втягивает меня в свой ритм.

А потом в таверну влетела Саммер — будто порыв ветра принёс её внутрь. Она двигалась легко, почти бесшумно, несмотря на тяжёлые сапоги и кожаный доспех, усеянный металлическими пластинами. В руках у неё был лук, а за спиной — колчан со стрелами, оперение которых было выкрашено в тёмно‑зелёный цвет, сливающийся с листвой.

— Вилли, не отвлекай парня, у нас дело! — бросила она, едва кивнув в мою сторону. — Тут стая кабанов пасётся, голов шесть, не меньше. Если сейчас не ударить, уйдут в чащу, и ищи их потом. Я собираю группу, чтобы атаковать одновременно: один заходит с севера, другой с юга, третий прикрывает тыл. Ты, — она посмотрела прямо на меня, — на метле сможешь зайти сверху, спугнуть их в нужную сторону. Это не охота, это тактика!

В её голосе не было просьбы — скорее, уверенность, что я соглашусь, потому что так надо. И в этом тоже был Гаражград: здесь не спрашивали долго, не ходили вокруг да около, а сразу звали в дело, будто проверяли, из того ли ты теста.

Я оглянулся на Билли, который только пожал плечами и усмехнулся: «Ну вот, теперь ты нарасхват». Потом перевёл взгляд на Кейтлин — она стояла у печи и смотрела на нас с лёгкой улыбкой, будто знала, что этот вечер станет началом чего-то большего. И, наконец, на монеты в своём кармане — те самые, что дал мне механик.

Город из мусора жил своей жизнью, и теперь эта жизнь предлагала мне стать её частью. Тридцать три жителя, тридцать три истории — и одна из них, похоже, теперь была моей.

Охота на кабанов вышла шумной и яростной — в воздухе витал запах земли, мокрой травы и звериного страха, а крики, топот и лязг оружия сливались в единый первобытный гул. Мы гнали стаю через подлесок, загоняя кабанов в узкий овраг, где их уже ждали охотники с копьями и луками. Я кружил над ними на метле, спугивая зверей вниз, туда, где смыкались ряды людей. Когда всё закончилось, на земле остались лишь следы копыт, примятая трава да несколько тяжёлых туш — и в моём кармане звякнули монеты, честно заработанные за участие.

Именно тогда я и познакомился с Виктором Корфом. Он стоял чуть в стороне от остальных, не размахивал руками и не смеялся громко, как другие охотники, — он просто наблюдал, будто фиксировал в памяти каждую деталь. Виктор был немцем, с чёрными, гладко зачёсанными волосами и взглядом, в котором читалась привычка всё анализировать. В руках он держал старенький охотничий карабин — не для показухи, а потому что привык доверять проверенному.

— Неплохой заход сверху, — коротко заметил он, когда я спустился. — Ты умеешь использовать высоту. Это редкость.

Я пожал плечами, ещё не отдышавшись, и улыбнулся. Виктор кивнул, будто этого было достаточно, и предложил пройтись: оказалось, он помогал местному медику, но в городе его считали кем-то вроде учёного — он собирал сведения, ставил опыты, пытался понять, как устроены местные аномалии и почему геотермальная энергия иногда даёт странные всплески.

Чуть поодаль, на вышке у северной окраины, стоял Вудди Бивер — тот самый «Бобёр», прозванный так за большие передние зубы. У него была рыжая, будто взлохмаченная ветром шевелюра и рубашка в клетку, напоминавшая наряд канадского дровосека. Он не спускался к нам, только махнул рукой с высоты, держа наготове снайперскую винтовку — мол, он тут, он на страже, и город под присмотром. Его присутствие было не кричащим, но ощутимым: как тихий, надёжный механизм, который работает, пока остальные живут своей жизнью.

Виктор привёл меня к Кайде Железных — темнокожей женщине с длинными чёрными волосами, свободно струящимися по плечам, но контрастирующими с холодным блеском металла. Её левая рука и правая нога были заменены искусными протезами — не грубыми железными культями, а сложными механизмами, в которых угадывалась работа настоящего мастера: тонкие сочленения, аккуратные заклёпки, едва заметные шестерёнки под пластинами. Она двигалась уверенно, без показной силы, но с той твёрдостью, которая приходит, когда ты давно привык к собственному телу — даже если часть его теперь из стали.

— Это наш гость, — представил меня Виктор. — Он неплохо показал себя на охоте. Думаю, ему можно доверить кое‑что посложнее.

Кайда чуть наклонила голову, изучая меня взглядом, в котором не было ни враждебности, ни излишней теплоты — только расчёт и любопытство.

— В старом университете остались архивы, — сказала она ровным голосом. — Там хранятся записи о первых экспериментах с геотермальной энергией, о старых машинах, о том, как строили этот город. Если принесёшь данные — будет награда. Не только монеты. Кое‑что полезное.

Я уже собирался согласиться, когда в разговор ворвалась Фиджи — дочь Кайды. Она появилась так, будто её принёс порыв ветра: лёгкая, стремительная, в плаще с вышитыми звёздами и лунами, с браслетами, позвякивающими при каждом движении. Её интерес к знакам зодиака в мире, где магия была обыденностью, казался почти комичным — но в то же время в этом была своя прелесть: она искала закономерности там, где другие видели хаос, пыталась соединить древнюю символику с реальными заклинаниями.

Узнав, что я маг, Фиджи буквально просияла.

— О, это чудесно! — воскликнула она, схватив меня за рукав. — Наконец‑то кто‑то, кто поймёт! Ты ведь чувствуешь потоки, да? Видишь, как сплетаются линии силы?

Я не успел толком ничего ответить, а она уже тянула меня в сторону, обещая показать «кое‑что очень простое, но невероятно полезное». И действительно — она научила меня накладывать «удачу». Заклинание было до смешного простым: несколько слов, лёгкий жест, едва уловимое усилие воли — и на сутки цель становилась чуть удачливее. Не настолько, чтобы выигрывать в спорах или находить сокровища на каждом шагу, но достаточно, чтобы стрела летела точнее, чтобы дверь не заела в решающий момент, чтобы случайный прохожий вовремя подсказал нужную дорогу.

— Магия — это не только гром и пламя, — шепнула Фиджи, когда мы закончили. — Иногда самое сильное — то, что почти незаметно.

Я улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается странное тепло — не от заклинания, а от того, что эти люди, такие разные, уже начинали казаться мне почти своими. Виктор с его аналитическим взглядом, Кайда с её стальной волей, неугомонная Фиджи и даже Вудди на вышке, который молча прикрывал город, — все они были частями одного механизма, и теперь, похоже, я стал ещё одним звеном.

Гаражград больше не казался просто городком из мусора. Он был живым, сложным, полным тайн — и я только начинал узнавать его.

Я двинулся дальше, прочь из шумного центра, где лязг металла и гул электростанции сливались в привычный городской ритм. Тропа вилась между ржавыми оградами и старыми покрышками, сложенными в подобие заборов, и вскоре вывела меня за пределы Гаражграда — туда, где начинались фермы.

На большом поле, разбитом на аккуратные грядки, работала Лин Линдон. Она была азиаткой с тонкими чертами лица и двумя круглыми бутонами из волос на голове — они держались на костяных шпильках и казались почти декоративными, но, как я позже узнал, в них прятались маленькие инструменты: тонкая игла, крошечный нож, складной крючок — всё, что могло пригодиться в полевых делах. Лин двигалась между грядками с размеренной грацией, пропалывая сорняки и проверяя, как наливаются соком овощи. Здесь росли не привычные помидоры и огурцы, а странные гибриды: фиолетовые тыквы с прожилками, словно вены, полосатые кабачки, светящиеся в сумерках баклажаны.

— Тут каждый плод — как маленькая загадка, — сказала она, заметив мой взгляд. — Надо знать, когда срывать, как хранить, с чем смешивать. Иначе вместо ужина получишь головную боль.

Я улыбнулся, кивнул, а она в ответ предложила взять с собой пару овощей — «для эксперимента». В её словах не было щедрости напоказ, просто это был её способ сказать «ты теперь здесь, значит, тебе тоже нужно есть».

Чуть дальше, за невысокой изгородью из переплетённых веток, раскинулся яблоневый сад — и там я нашёл Юлию Сладких. Она сидела на деревянной скамье под раскидистой яблоней, перед ней стояла шахматная доска, а напротив устроилась Татьяна, библиотекарша. Юлия двигала фигуры с сосредоточенностью полководца, а Татьяна отвечала не спеша, будто каждое слово и каждый ход требовали от неё особого внимания.

Юлия оказалась женщиной с живым взглядом и привычкой всё раскладывать по полочкам — даже разговор. Она обожала шахматы не за азарт, а за логику: ей нравилось, что в этой игре можно просчитать последствия на десять шагов вперёд, в отличие от жизни, где всё шло наперекосяк. Татьяна же, напротив, смотрела на игру как на метафору: каждая пешка — это история, каждый ферзь — судьба, а мат — не конец, а поворот сюжета.

— Ты любишь думать наперёд? — спросила Юлия, едва взглянув на меня. — Или предпочитаешь действовать и разбираться по ходу?

Я пожал плечами, не зная, какой ответ будет правильным, но Татьяна мягко улыбнулась:

— Пусть будет «и то, и другое». В этом городе иначе нельзя.

Татьяна рассказала, что в городе есть библиотека, и мэр щедро платит за новые книги — не просто за бумагу и чернила, а за знания, которые могли пригодиться в самых неожиданных делах: от починки турбины до понимания, почему в руинах иногда вспыхивают странные огни. Она предложила мне прогуляться до соседних руин, где когда‑то стоял книжный магазин. Говорила, что там, среди обломков, ещё можно найти уцелевшие тома — пыльные, пожелтевшие, но полные секретов. И монет она обещала столько, что у меня невольно ёкнуло сердце: сказочно много, почти как за настоящий подвиг. Я кивнул, пообещав себе, что слетаю туда на метле, как только закончу квест «Знакомство с жителями».

Вернувшись в город, я заглянул в магазин Гуса Ковальски. Гус был поляком с густыми бровями и привычкой говорить быстро, будто боялся, что слова могут улететь раньше, чем он их произнесёт. Он охотно и дорого купил у меня сухие пайки и пеммикан — видеоигровое мастерство позволило мне найти еду, не потратив ни капли ресурсов, и теперь эти припасы превратились в звонкие монеты. Гус цокал языком, разглядывая упаковки, и бормотал что‑то про «надёжные запасы» и «непредсказуемые времена», будто собирался пережить долгую осаду.

Рядом с магазином крутился Вячеслав Лукошин — ученик того самого Анволда. На его плече спокойно сидела курица, будто это был самый естественный аксессуар в мире. Вячеслав был пареньком с хитрой улыбкой и взглядом, который сразу оценивал, что у тебя есть и что тебе может понадобиться. За мои кровные гроши он отдал материалы для нормальной метлы — крепкие ветки, обработанные смолой, тонкие ремни из кожи, металлические наконечники. Я собрал её прямо там, на улице, и с удовлетворением почувствовал, как метла стала послушнее, легче, будто понимала мои движения. В награду система тихо звякнула: «Получен уровень: Плотник — 2». Старую метлу Вячеслав тоже охотно купил — не столько ради дерева, сколько ради истории, которая к ней прилипла.

Последним в этом длинном списке оказался мэр Линукс Торбраузер. Он стоял у ратуши — небольшого здания, собранного из контейнеров и усиленного металлическими листами, — и выглядел так, будто одновременно принадлежал трём эпохам сразу. На нём был берет, деловой жилет, ковбойские сапоги и пышные седые усы, которые, казалось, жили своей собственной жизнью: то вздрагивали, то топорщились, когда он говорил.

— Ты тут уже почти свой, — сказал он, окинув меня внимательным взглядом. — Вижу, что не просто мимо проходил. Если хочешь осесть, у меня есть участок на окраине. Там тихо, ветер не такой злой, и вид хороший — на источники. Построишь дом, если захочешь. Тут это не трудно: город сам отдаёт материалы тем, кто готов их собрать.

Я кивнул, ещё не зная, всерьёз ли думаю о доме, но в груди шевельнулось что‑то похожее на предвкушение. Участок на окраине, собственный угол в этом странном, шумном, живом городе — звучало почти как обещание.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая ржавые крыши в тёплые оттенки, и Гаражград будто становился мягче, теряя свою угловатость. Тридцать три жителя — и каждый со своей историей, своим делом, своей тайной. Я пересчитал в уме тех, с кем уже успел поговорить, и улыбнулся: квест ещё не закончен, но я уже чувствовал, что этот город потихоньку становится моим.

Я шёл по извилистой тропе, которая петляла между ржавыми контейнерами и остатками старых машин, и чувствовал, как город понемногу раскрывает свои секреты — не все сразу, а по крупицам, будто проверял, достоин ли я их узнать. И вот на окраине, у самой границы леса, где запах сырой земли уже перебивал запах горячего металла, я наткнулся на Смайли.

Он не носил фамилии — говорил, что фамилия для тех, кто цепляется за прошлое, а он жил настоящим. Смайли был дикарём в полном смысле этого слова: могучий, жилистый, с глазами, в которых плясали отблески костров. Доспех его был сшит из шкур, грубо скреплённых сыромятными ремнями, а в носу красовалась кость — как он сам с гордостью пояснил, это была кость из бедра дедушки.

— Дедушка всегда со мной, — хрипло хохотнул он, постучав пальцем по кости. — И советы даёт. Иногда умные, иногда просто ворчит. Но я слушаю.

В руках он держал кувалду, которая выглядела так, будто могла одним ударом развалить стену из шлакоблока. Смайли обожал охоту и не признавал ничего сложнее и честнее прямого удара. Он предложил мне сходить с ним на кабанов — не ради награды, а ради самого процесса: чтобы почувствовать, как земля дрожит под ногами, когда зверь несётся прямо на тебя, и как замирает сердце перед решающим взмахом.

Чуть дальше, в небольшом домике с вывеской в виде зелёного креста, я нашёл Франсин — пожилую женщину в зелёном комбинезоне, местного медика. Её лицо было изборождено морщинами, но глаза оставались ясными и внимательными, будто она замечала каждую мелочь: дрожь в пальцах, едва уловимый оттенок бледности, тихий стон, который человек старался скрыть. Рядом с ней стояла её дочь — Двенадцать. Имя звучало странно, но Франсин объяснила просто: девочка родилась ровно в полночь, и в тот момент казалось, что весь мир замер на одну секунду, чтобы отметить это мгновение. Двенадцать была молодой блондинкой с лёгкой улыбкой и привычкой всё объяснять дважды — один раз для разума, второй для сердца.

Они посетовали, что в городе совсем мало лекарственных трав: те, что росли возле Геотермальной, были либо слишком горькими, либо давали непредсказуемый эффект.

— Если есть время и смелость, — сказала Франсин, понизив голос, будто делилась тайной, — сходи в лес, собери, что сможешь. А если уж совсем повезёт — поищи старые аптеки в руинах. Там иногда попадаются аптечки индустриального типа. Не бог весть что, но лучше, чем ничего.

Двенадцать хихикнула, но тут же прикрыла рот ладонью, будто испугалась, что смех прозвучал неуместно.

— А ещё… — добавила она почти шёпотом, — говорят, где-то в руинах старого космопорта можно найти аптечку «Сияющего мира». Это что-то вроде легенды: самая лучшая медицина, которую только можно вообразить. Но туда никто не ходит. Слишком далеко, и там полно сумасшедших охранных роботов, которые до сих пор защищают то, что уже никому не нужно.

Франсин покачала головой, но в её взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду — будто она сама когда-то верила в эту легенду.

На площади, где ржавые бочки служили импровизированными табуретами, сидел Сэм Робинс — гитарист с потрёпанным инструментом и взглядом человека, который видел слишком много рассветов. Он подрабатывал музыкой, но брался почти за любую работу: мог починить забор, помочь разгрузить ящики или просто посидеть рядом, пока другой человек выговаривался. Сэм предложил мне уроки игры на гитаре за тридцать монет в день.

— Не обещаю, что ты станешь виртуозом, — усмехнулся он, проводя пальцами по струнам, — но научишься чувствовать ритм. А в этом городе ритм — это жизнь. Слышишь, как гудит электростанция? Как ветер поёт в трубах? Это тоже музыка. Просто не все её слышат.

Неподалёку, в маленьком дворике, окружённом невысоким забором из сетки, бабушка Эвелин выращивала цветы. Но не ради красоты — хотя некоторые из них и правда были удивительно изящными. В основном она растила лекарственные растения: горькие травы, жгучие стебли, крошечные фиолетовые соцветия, от запаха которых слегка кружилась голова.

— Для красоты их никто не купит, — спокойно сказала она, вытирая руки о фартук. — А вот чтобы не кашлять, чтобы рана быстрее заживала, чтобы сон был крепче — за это люди готовы отдать последнее.

Рядом с цветником располагался кошачий приют. Никто в Гаражграде не заводил кошек как домашних питомцев — считалось, что в таком городе каждый должен приносить пользу. Но к Эвелин можно было прийти, чтобы просто поиграть с пушистиками, погладить их, послушать тихое мурлыканье. Взамен просили пожертвовать немного корма, хотя кошки и сами прекрасно справлялись: ловили мышей, шныряли по тёмным углам и возвращались с добычей, гордо подняв хвосты.