Грязная бомба: выжить вопреки

Глава

Все права защищены

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Александр Константинов

© Графический дизайн, иллюстрации.

Александр Константинов, 2026

Предисловие

Мир на Украине наступит — рано или поздно. Это мы знаем твёрдо. Но что будет после победы России? Тишь да благодать? Увы…

Любая война страшна ещё и долгосрочными последствиями. СВО — не исключение. Есть у сейсмологов такой термин: афтершоки. Это толчки, что идут вслед за первой, самой разрушительной волной землетрясения. Так вот, по окончании активной фазы СВО нас тоже поджидают афтершоки. Один из самых опасных — террор. И особенно — радиационный.

Проведённый автором анализ радиационных угроз для России дал неожиданный результат: опасность радиационной катастрофы в послевоенные годы не уменьшится, а возрастёт! Речь идёт не о ядерном оружии, а о «грязной бомбе». Обстрел наших АЭС Вооружёнными силами Украины — тоже применение радиологического оружия. А пришедшие на смену украинской армии террористы уже не будут частью государства. И не остановятся ни перед какими крупномасштабными акциями. Над Россией нависнет угроза радиационного заражения крупного или важного региона.

Для чего это нужно укротеррористам? Как демонстрация силы: вспомните США и Хиросиму. Как месть «оккупантам» за несбывшуюся «перемогу». Как оправдание «вложений» западных заказчиков. Как способ запугать Россию. Запугать всех.

Автор — эксперт в области ядерной и радиационной безопасности. Книга основана на его профессиональном опыте и последних данных в области радиационной безопасности.

«Грязная бомба» — не журналистские ужастики. Это реальная угроза — и её важно осознать всем. Эта книга-расследование содержит 18 глав. Читатели шаг за шагом узнают, что такое «грязная бомба», чем она опасна и как эту опасность можно уменьшить. Особое внимание уделяется вопросам психологии в отношении радиационной опасности.

Глава 1. Шок

Лучше иметь плохие новости,

соответствующие действительности,

чем хорошие, ей не

соответствующие.

«Грязная бомба», «грязная бомба» — всё чаще мелькают эти слова в интернете и СМИ. К чему бы это? 50 лет работа моя была связана с ядерной индустрией и радиационной безопасностью. Я думал, что меня трудно удивить чем-то связанным с ионизирующими излучениями. Но вот одна статья в израильской газете — потрясла. И не просто потрясла — убедила: укротеррористы планируют применить радиологическое оружие.

Вот цитата из этой статьи:

ИНОСМИ 21.04.2025 The Times of Israel | Израиль / Шарон Вробель Украина готовится к ядерной войне с Россией. И поможет ей в этом Израиль «Израильская фирма Pluri подписала соглашение с Украиной по поставке препаратов, противодействующих радиационному облучению, пишет Times of Israel. Высокотехнологичные препараты на основе клеточной технологии ещё проходят медицинские испытания, но уже демонстрируют рекордную эффективность».

Удивительно, что в наших СМИ публикация прошла почти незамеченной. Подумаешь, новость — мелькнула и забылась. А ведь за этой статьёй может скрываться серьёзнейшая угроза для всех нас.

Поразили меня сразу три вещи.

1. Масштабы закупок.

112 000 доз препарата PLX-R18 — этого должно хватить для лечения 6 000 человек. Необъяснимо огромная цифра, и вот почему. Острая лучевая болезнь (ОЛБ) — заболевание тяжёлое, но редкое. Возникает лишь при облучении большими дозами, выше одного зиверта.

Больше всего болели и умирали от ОЛБ хибакуси – так называют выживших жертв ядерной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. По ним надёжных данных нет, но счёт погибшим от лучевой болезни шёл на десятки тысяч.

В мирное время ОЛБ болели нечасто. За всю историю советской атомной индустрии — 344 случая. Из них 42 — персонал ФГУП «ПО «Маяк» и 134 — участники и ликвидаторы чернобыльской аварии (умерли 28 человек).

2. Потрясающая эффективность препарата.

Опыты на животных показали, что выживаемость увеличиваются от 4–29 до 74–97 процентов. Проще говоря — от почти гарантированной гибели без лечения до очень высокой выживаемости в случае применения препарата.

3. Астрономическая цена вопроса.

Сотрудничество израильской и украинской компании в денежном выражении оценивается более чем в 100 млн долларов.

Но вот загадка: ЗАЧЕМ? Какое событие может потребовать невероятного количества дорогущего препарата?

Бомбардировка украинских АЭС Россией с применением обычного оружия? Ядерная бомбардировка Украины с нашей стороны? Даже если поверить в эту бредятину, то какой смысл? Тут пришлись бы кстати известные противорадиационные антидоты. Кстати, препараты стабильного йода — совсем из другой оперы. Они защищают не от лучевой болезни, а от рака, причём только щитовидной железы. Но тогда — для чего нашим буйным соседям этот самый PLX-R18?

К чему же готовится Украина? Вовсе не к ядерной войне. Но, как мы убедимся, — к масштабным радиационным пакостям. Рискну предположить, что это — радиологическое оружие, в просторечии «грязная бомба». Против России, естественно.

Очевидно, что-то зреет. Но единственная новость, посвящённая конкретному препарату PLX-R18, ещё ничего не доказывает. А вот в сочетании с другими фактами…

Прежде, чем углубляться в проблему «грязной бомбы», мы ответим на вопросы:

• Почему радиацию часто сопровождают болезни и смерть? Это неизбежно?

• Как оценить опасность радиации? Что такое риск?

• Почему самые тяжёлые радиационные аварии случились на атомных электростанциях?

• Что такое доза облучения? Какая радиация опасней?

• Что такое ядерное оружие и чем атомная бомба отличается от «грязной»?

Если вы уже в теме, первые главы можно пропустить. В дальнейшем вы получите ответы на следующие вопросы:

• Насколько реальна угроза применения «грязной бомбы» по России?

• Почему с окончанием СВО опасность применения грязной бомбы возрастёт?

• Украина и радиация — сёстры навек?

• Почему «грязная бомба» может оказаться опасней атомной?

• Почему радиация сильнее бьёт по детям?

• Радиационный террор на низком старте. А нам-то что делать?

Глава 2. Цена прогресса: трагическая судьба первопроходцев. Радиация — болезни и смерть?

Радиации у нас никто не боится —

считается, что умереть от неё мы

просто не успеем.

Многие уверены, что радиация всегда связана с болезнями и смертью. Но так ли это на самом деле? Насколько опасной может быть радиация и где может скрываться угроза?

Когда вы делали флюорографию — обратили внимание на врача-рентгенолога? Ничего особенного, правда? Разве что свинцовый фартук на груди. А ведь каких-то сто лет назад это была опаснейшая профессия: смертность достигала 100 %. В том числе и потому, что работали они без рентгенозащитных фартуков.

Первые рентгеновские установки появились ещё в начале 20-го века. Они помогали находить и извлекать осколки у раненых солдат Первой мировой войны. Но врачей-рентгенологов настигали разные, в том числе онкологические заболевания. В 1936 году в Гамбурге погибшим врачам открыли памятник. На стеле — 186 имён рентгенологов и радиологов всех наций — жертв переоблучения.

NUKES 28 мар 2020 https://vk.com/wall-18728724_214481

Надпись на монументе гласит:

«Памятник посвящается рентгенологам и радиологам всех наций, врачам, физикам, химикам, техникам, лаборантам и сёстрам, пожертвовавшим своей жизнью в борьбе против болезней их ближних. Они героически прокладывали путь к эффективному и безопасному применению рентгеновских лучей и радия в медицине. Слава их бессмертна».

Почему я начал свой рассказ именно с этой истории? А вот почему. Многие из нас сегодня рискуют повторить судьбу первых рентгенологов.

Ведь отчего они погибли? Прежде всего — врачи недооценивали опасность. Подумаешь, рентгеновские лучи! Вот осколки и пули — они как раз видны под рентгеном — угроза очевидная. А тут какие-то лучики.

Но история с гибелью первого отряда врачей-рентгенологов оказалось лишь началом радиационных смертей.

Начиная с сороковых годов прошлого века в ядерных государствах смертельному облучению подвергались учёные, главным образом физики-ядерщики. А также персонал предприятий, где нарабатывали ядерные материалы — уран и плутоний. Последний представляет серьёзную опасность и сам по себе: ионизирующие излучения возникают за счёт его радиоактивного распада.

Но куда большую угрозу несёт не распад, а другой вид ядерных реакций — деление. Если радиоактивных изотопов известно около 400, то делящихся — пальцев на руке хватит пересчитать. А практическое применение нашли только два из них — уран-235 и плутоний-239. Именно эти изотопы используют в ядерных реакторах и боезарядах.

Проблема в том, что ядерные вспышки могут происходить не только при подрыве боезаряда. Аварийные инциденты иногда происходят и при работе с делящимися материалами. В специальной литературе такие нештатные события именуют СЦР — самоподдерживающиеся цепные ядерные реакции. Это карликовые, обычно в пределах рабочего помещения, но самые настоящие атомные взрывы[1][1]. И случилось их в атомной индустрии немало.

В 1945 году настал черёд Хиросимы и Нагасаки, где счёт жертв перевалил за сотню тысяч.

Вот они, дубликаты первых атомных бомб. Без ядерной начинки, естественно.

На переднем плане — «Малыш» (для Хиросимы), а пузатая, на заднем плане — «Толстяк» (Нагасаки). Какие же эти первенцы были огромные, длиной около 3 метров! Да, снимок сделан в Ядерном центре США (Лос-Аламосская национальная лаборатория, штат Нью-Мексико) 30 лет назад, так что качество фото желает лучшего… Ваш покорный слуга — справа, в серой рубашке.

Сегодня радиация находит широкое применение в самых разных областях. Но опасна далеко не всякая радиация.

Однако трагедия первых рентгенологов — это предупреждение для нас. Недооценка опасности может стоить жизни. Ведь Хиросима и Нагасаки — далеко не конец истории. Ясно, что аварии — неизбежное следствие любой новой технологии. Чернобыль и Фукусима только подтвердили это. А раз такое происходят регулярно — нужно как-то оценивать тяжесть последствий. Выделяя при этом наиболее крупные аварии — с учётом человеческих жертв и экономического ущерба. То есть систематизировать, типа отметок в школьных дневниках. И поэтому в 1988 году ввели семибалльную систему оценок. Называется она международной шкалой ядерных событий, сокращённо — INES. С ней мы кратко познакомимся в следующей главе.

Глава 3. Как оценить опасность? Что такое риск?

— Как отличить ядовитую змею от

неядовитой? — спросили Ходжу

Насреддина.

— По укусу, — ответил Ходжа. —

укус ядовитой змеи обычно

смертелен.

Радиация может нести угрозу для жизни и здоровью. Но какая радиация опасней? Редкие аварии на АЭС — или, скажем, флюорография, которую проходят сотни миллионов людей ежегодно? Как можно сравнить эти угрозы? И чего следует опасаться в первую очередь? Поговорим об этом.

Начнём с вопроса: как оценить масштаб радиационной аварии? Для этого используют так называемую шкалу INES. Она делит аварии на семь уровней. Нас интересуют самые серьёзные — с 5-го по 7-й уровень. Те, что приводят или могут привести к смертельному облучению многих людей. Причём не только персонала аварийного объекта, но и населения.

Шкала INES

Аварии высшего, седьмого уровня называют глобальными. Сильный выброс радионуклидов, тяжёлые последствия для здоровья населения и окружающей среды, возможно, даже в соседних странах. Таких аварий за всю историю случилось всего две, и обе на АЭС: в 1986 году в Чернобыле и в 2011 году в Фукусиме.

Аварии шестого уровня называют серьёзными. Чтобы ликвидировать их последствия, требуются полномасштабные мероприятия по восстановлению (укрытие, эвакуация и прочее). Единственная авария шестого уровня случилась в 1957 году в СССР на производственном объединении «Маяк». Это закрытый город Челябинск-65, ныне Озёрск Челябинской области. Радиоактивное загрязнение, так называемый ВУРС — Восточно-Уральский радиоактивный след, — накрыло огромную территорию. При допустимой дозе техногенного облучения 0,001 зиверт проживавшие на следе получили дозы в 500 раз выше (второй столбик справа на рисунке[2][2]).

Да, дозы меньше одного зиверта (1 Зв) не приводят к лучевой болезни, но увеличивают шансы раковых заболеваний.

Пятый уровень — радиационные аварии с широкими последствиями. Здесь требуются частичные мероприятия по восстановлению. За всю историю было четыре таких аварии.

Крупнейшая радиационная авария в Европе случилась в 1957 году в британском городе Уиндскейл. Англичане так расстроились, что стёрли это название со всех карт. Вместо Уиндскейла теперь повсюду - Селлафилд.

Британский завод по переработке ОЯТ "Magnox" в Селлафилде

Самая интересная для нашей темы, то есть «грязной бомбы» — другая авария пятого уровня. Она способна перевернуть существующие представления об оценке радиационной опасности. Об этом событии мы побеседуем позднее.

Шкала INES устанавливает уровень уже случившейся аварии. А можно ли оценить степень угрозы заранее? Одно дело — возможная авария на АЭС. Совсем другое — облучение врача или пациента в рентгеновском кабинете. И там, и там — радиация или, как сейчас принято говорить, ионизирующие излучения. Но радиационные последствия будут разными.

Говоря об оценке опасности, нам не обойтись без такого понятия, как риск. До этого мы рассматривали только одну сторону опасности — тяжесть последствий. Но важно и другое: насколько часто происходят опасные события. Хиросима и Нагасаки, Чернобыль и Фукусима — очень тяжёлые случаи. Зато редкие, можно сказать — единичные. А вот рентгеновскому облучению подвергается — только в России — сто миллионов людей. Ежегодно! Зато дозы облучения здесь маленькие. Но как понять, что опасней: Чернобыль или флюорография? Для ответа на этот вопрос как раз и рассчитывают риски.

Риск — это произведение. Вероятность нежелательного события, умноженная на тяжесть его последствий.

Вроде бы ничего сложного, но…

Начнём с вероятности. Это шанс, что событие — авария или диверсия — случится. Какие шансы, скажем, что ядерный реактор взорвётся? Или того, что террористы сбросят «грязную бомбу»?

А тяжесть последствий — это ответ на другой вопрос: что на кону? Какие при этом будут жертвы? И экономический ущерб — при самом худшем сценарии? Миллионы рублей или десятки миллиардов долларов?

Обойдёмся без сложных расчётов: скоро вы убедитесь, насколько лукавы любые цифры. Оценивать вероятность и тяжесть мы будем, что называется, на глазок: низкая, средняя, высокая.

А для начала попробуем ответить на вопрос: почему обе аварии седьмого, высочайшего уровня случились на атомных электростанциях? Казалось бы, уж с мирным-то атомом всё должно быть в порядке. Теоретически вероятность аварий седьмого уровня на АЭС не превышает одной миллионной. Таких аварий попросту не должно быть. Но… Странно, не так ли?

Любая странность — это подсказка, ведущая к истине.

Что же не так?

Чтобы понять это, предлагаю взглянуть на одну публикацию. Всего лишь реферат тогда ещё студентки Уфимского государственного авиационного технического университета Е. Е. Лифановой[3][3]. Но до чего сильная работа! Она не оставляет камня на камне от наукообразных расчётов вероятностей и рисков аварий на АЭС. Какая может быть оценка вероятности, если не учитывать человеческий фактор?

Цитирую:

«Чернобыльская была единственной АЭС, на которой ни директор, ни главный инженер не являлись специалистами-атомщиками. Рассказывают, что первый хорошо разбирался в паровых турбогенераторах, главный инженер попал на АЭС с должности начальника электроцеха. Как и директор, профессионального атомного образования и опыта работы он не имел, зато до поступления на ЧАЭС приобрел большой опыт работы по подключению коровников и свинарников к районным электросетям. Однако в те времена было очень престижно работать на АЭС, а ещё престижнее руководить ими. Зарплата по тем временам на АЭС была заметно выше, чем на ГЭС или ТЭС. И материальные блага в атомной энергетике сыпались на сотрудников более густо, чем в других отраслях. Министерство энергетики стало заполнять штаты быстро строящихся АЭС не профессионально подготовленными кадрами, а «своими» людьми — специалистами по турбинам, пару, водоподготовке, электричеству, механике и т. п.»

А тяжесть последствий вообще не учитывалась:

«Последствия в финансовом отношении могут также быть катастрофическими. Ликвидация последствий аварии Чернобыльской атомной электростанции потребовала от СССР затратить в три с лишним раза больше денег, чем было получено в результате работы ВСЕХ советских АЭС в 1954–1990 годах».

В последнее время стало модно пугать нас искусственным интеллектом. Да ведь «естественный» интеллект бывает во сто крат опасней! Это какой разум надо иметь, чтобы спроектировать и построить Фукусимскую атомную электростанцию в сейсмоопасном и цунамиопасном районе! Да и насчёт Чернобыля — невольно вспомнишь слова покойного академика Легасова: «Взорвали и ещё взорвут».

Летят два математика в самолёте. Один другому говорит: — В последнее время я так боюсь летать. — С чего вдруг? — Я рассчитал вероятность того, что на борту окажется бомба. Она оказалась выше, чем падение метеорита на мою голову. Второй математик отвечает: — Я тоже проделал такие вычисления. Ты прав. Но я пошёл дальше: рассчитал шансы того, что в одном самолёте окажутся сразу две бомбы. И эта цифра оказалась ничтожно мала. Так что мне вот не страшно. — Подожди, я не понял. Две бомбы? Откуда… — Одну из них я всегда беру с собой.

Человеческий фактор — вот где начинаются проблемы. Но Чернобыль и Фукусима — лишь цветочки. Причиной этих катастроф послужила слабость человеческого разума, попросту именуемая глупостью. А когда мы перейдём к «грязной бомбе» — речь пойдёт не о слабости, а о силе. Злой силе.

Итак, риск — это не просто цифра. Это жизни людей, их благополучие; это будущее регионов и целых стран.

Но прежде, чем двигаться дальше, нам придётся немного отвлечься. Чтобы ответить на вопрос, который неизбежно возникает в головах читателей. А кто ты такой, автор? Почему мы должны тебе доверять? И что особенного можешь ты предложить, чего нет в интернете?

Глава 4. О себе, любимом

Как я хотел бы стать пророком

и людям гибель предрекать.

Они б не верили, смеялись.

А я бы говорил: «Ну-ну»

Личный опыт — лучший учитель. Сложный профессиональный путь автора в атомной промышленности позволяет взглянуть на проблему радиационной безопасности с разных сторон.

Так получалось, что ключевые поступки я чаще совершал не благодаря чему-то, а вопреки. Поперёк программы.

1966 год. Завершая учёбу в Свердловском горно-металлургическом техникуме, прохожу девятимесячную практику на Кировградском медеплавильном комбинате. Суконная спецовка, валенки (даже летом), на боку — коробка противогаза, конец шланга зажат в зубах. Так называемая шахтная печь — высокий, в несколько этажей, агрегат. По узкоколейке, размещённой на площадке верхнего этажа, вдоль печей курсирует электровоз. Вагонетки заполнены медной рудой, коксом, флюсами, медьсодержащим ломом. Мы, бригада из трёх-четырёх человек, раскачав нелёгкую вагонетку, опрокидываем её — содержимое летит в печь. Потом следующую. Под тяжестью содержимого вагонеток дверцы печей открываются — в морду лица рвётся сернистый газ, куски кокса и прочая гадость. Слёзы из глаз, сопли из носа, — и жара, жара! Одежда мокрая насквозь, за смену выпиваешь 10–12 литров газировки. Печи прожорливы — составы с загрузкой идут и идут. А ты ежеминутно вглядываешься в часы — когда же закончится эта долбаная смена?! Судьба моя была горбатиться в этом аду. Всю жизнь. Пусть не загрузчиком, пусть мастером.

НУ УЖ НЕТ!

Поступаю на Физтех Уральского политехнического института: здесь готовят кадры для атомной промышленности. По окончании УПИ, в 1973-м, распределился в одно из лучших, по слухам, мест — в Свердловск-44, на Среднеуральский машиностроительный завод. На самом деле это крупнейший в мире изотопно-разделительный завод. В те годы он работал исключительно на оборонку — нарабатывал ВОУ, высокообогащённый уран для ядерных боеголовок.

После голодного и загазованного Свердловска я попал в рай! Зелёный, почти курортный город, в магазинах полно дефицита, в столовых кормят не хуже, чем в свердловских ресторанах. Я просто охренел. Не может быть такого в стране развитого социализма!

И на работе тоже чудно. Молодого специалиста не спрашивали, где он хочет работать — меня поставили сменным инженером-технологом в цех по переработке отходов ВОУ. Ну да, радиация: высокообогащённый уран в сотню раз активней природного. Но ведь не Хиросима же. Зато ни большой пыли, ни ядовитых газов, ни жары, ни изнурительного труда. И зарплата — вдвое, чем в среднем по стране.

Я держу на ладони слиток ВОУ. Небольшой, но увесистый — килограммов на пять. Дюжины подобных штучек хватило, чтобы стереть Хиросиму. Вот он — секрет благоденствия стотысячного закрытого города. В 1970-е таких слитков у Советского Союза было больше, чем у Пентагона.

Казалось бы, работай себе да радуйся.

НЕТ!

Уже через три года лямку тянуть стало скучно — запросился в ЦЗЛ, центрально-заводскую лабораторию: в науку захотелось.

Работа в ЦЗЛ — рай в квадрате. Инженер-исследователь лаборатории по охране окружающей среды УЭХК (Уральский электрохимический комбинат — так стало называться наше предприятие) — это круто. Спустя время защитил диссертацию по теме «Обезвреживание жидких радиоактивных отходов».