Скверная жизнь дракона. Книга первая
- -
- 100%
- +
– Дальше.
– Нет возможности, древнейший, иначе мы оставим затронутую гниением часть.
– Понятно. Где животное? – на мой вопрос все промолчали, но в шатёр завели козу. Я схватил её искалеченной пастью. – Действуй, орк, – я вгляделся в размытый силуэт вождя.
– Это название используют другие разумные. Оно не наше. Мы – дети первородных Почтенных Зверей, что назвали себя Мкаату́х. Имя нам – накту́ук ну са́ак Мкаа́тух, а мы – народ Суттаа́к.
Позади меня свистнул рассекаемый воздух. Белая вспышка застелила сознание, слух перекрыл звон. Но постепенно это всё проходило. Я напрягся всем телом, сдерживаясь. Эти твари не услышат моего крика.
Я активировал [Магическое исцеление], откачивая [жизни] козы. Они не остановят кровотечение, но животные нужны для другого.
Жизнь: 2100/3440 (урон здоровью: 25 единиц в секунду)
Урон в тысячу [жизней] от одного удара мечом? Слишком много, но организм измучен за последние дни, и много повреждений. Вот только потеря крови и заражение в [негативных состояниях] не отображаются. В прошлом мире я как-то сломал руку, и [система] сразу оповестила об этом.
Через двадцать секунд [Магическое исцеление] выкачало все жизни козы, и я сказал вести новую, чтобы тут же в неё вцепиться. Если всё пройдёт хорошо, то мне не придётся запускать самолечение при орках. Я смогу скрыть его, что всяко пойдёт на пользу.
Вокруг меня суетились орки. Под деревяшку они подставили чан и собирали в него кровь, а отрубленный кусок хвостика заворачивали в ткань. Третьим животным оказался баран. Его привели сразу, даже пяти секунд не прошло, и это сохранило мне много [жизней].
Жизнь: 850/3440 (урон здоровью: 15 единиц в секунду)
– Нужно ещё. Я на грани. Жизнь уходит из меня вместе с кровью.
Вождь молча посмотрел на стоявшего рядом с ним орка с выпиравшей из-под одежды грудью. Руки её затряслись, но она очень быстро успокоилась.
– Кто же был тем разумным, чья жизнь стала твоей. Сколько же у него было сил? – спросил вождь.
– Не знаю, но я тогда едва не умер.
– Ты говоришь удивительные вещи, древнейший, – вождь закончил фразу, и в шатёр ввели овцу. – Мы выполним условия. Нактуу́к ну саа́к Мкаа́тух всегда следуют своим словам.
Я отбросил в сторону мёртвую овцу и схватил новую. Что бы орк ни говорил, но меня распотрошат сразу, стоит оркам почуять неладное.
Вскоре привели ещё одно животное, потом ещё, и ещё. Меня беспокоит молчание орков и их невозможно слаженная работа, будто у них есть мыслеречь. Но ведь сестра с мамой говорили, что разумные не приспособлены к мыслеречи. Да и орки говорили и кричали, когда меня притащили. Тогда почему они сейчас молчат? Заметили, что я практически не вижу, вот и используют специальные жесты.
Жизнь: 250/3440
(урон здоровью: 0 единиц в секунду)
Шестая животинка, откачка её [жизней] перекрывает [урон]. На следующей всё закончится, а там я сразу запущу самолечение в хвостик, а то уже чувствую слабость из-за потери крови.
– Кровь больше не идёт, древнейший, – чуть холодно сказал вождь, когда я отбросил в сторону тушу барана и схватил следующее животное. И последнее, судя по интонации вождя.
– Сколько с меня вытекло крови?
Вождь замешкался. Прошло несколько секунд, прежде чем орки позади меня зашевелились. Они поднесли чан к моей морде. В нём покачивалось как минимум пять литров крови. И кто знает, сколько пролилось мимо.
– Много, – я случайно отправил свою мысль старосте.
– Но теперь твоей жизни не угрожает заражённый хвост. Скажи, древнейший, что делать с кровью? Твой хвост в обмен на кров, лечение и животных. Но про кровь речи не было.
– Мы договорились, что вернёмся к этому разговору, когда я поправлюсь.
– Мы так и сделаем, древнейший. Сейчас мы говорим не о крови в тебе, но о крови вне тебя.
Вождь хочет на что-то обменять кровь в чане? Сейчас я могу прогадать, да и что вообще требовать, если я у них в руках? Но ведь они специально устроили этот спектакль с уважением, чтобы я ощущаю себя главнее, рассчитывая на их беспрекословное подчинение.
– За это количество крови каждые семь дней, в течение месяца, вы будете приводить ко мне трёх коз, овец или баранов. Живых.
– Это… – вождь замолк и повернулся к орчихе. И некоторое время молча переглядывался с ней. – Мы согласны. Через месяц разговор состоится вновь. Что ты будешь лечить первым делом, древнейший?
– Ты спрашиваешь, в какую часть тела восстановят жизни животных? Или что будут лечить твои лекари?
– Оба.
– Твои лекари должны протереть хвост, и сделать всё, чтобы он вновь не загноил. То же самое касается лап, груди и морды. А суставы и сломанные кости вправят потом, позже. Сейчас я слишком слаб.
– Конечно, древнейший, но что с животными?
– Сначала исцелю глаз и верну зрение. Остальное потом, – отрезал я, понимая, что вождь пытается выяснить, есть ли у меня способность к регенерации.
Из шатра молча вышли орки. Нервная орчиха вышла первой, едва не плюнув в мою сторону. Затем двоица унесла залитый кровью чурбан. Последним вышел орк с мечом. Мы остались с вождём наедине, а спустя секунду вбежало трое орков. Они облепили меня мухами, долгими прикосновениями изучая каждый миллиметр моего тела, анализируя и рассчитывая, как и что можно отрезать. В какой-то момент я почувствовал давление в области крыльев. Стоя на табуретке одной ногой и занося другу, орк упёрся руками мне в спину и пытался оседлать меня.
– Залезешь – убью, – я пробился в сознание орка.
– Но иначе нам не осмотреть твою спину, древнейший, – вместо лекаря ответил вождь.
– Она в порядке. Пусть осмотрит крыло. Я всё сказал, – я разорвал канал мыслеречи. Плевать, что случится дальше. Я не откажусь от своей гордости и не позволю ни одной твари забраться мне на спину.
Вождь ничего не ответил, но лекарь вернул ногу обратно на стул. И в отместку дёрнул сломанное крыло. Я едва не вскрикнул от боли и, рефлекторно, сжал передние лапы, чтобы удержать крик. И получил новую боль, моральную: я попытался сжать то, чего не было. В груди резко похолодело. Сердце пропустило удар, грудь сдавил спазм. Я резко мотнул головой, пытаясь откинуть слабость, и глубоко вздохнул. Меня укачивало от потери крови.
– Мы закончили осматривать тебя, древнейший.
– Говори, – я сконцентрировался на разговоре, как на якоре для ускользающего сознания.
– Их жизненные силы, – вождь показал на кучу туш животных, – не прошли даром. Раны на хвосте и лапах затянулась прозрачной плёнкой. Мы сможем излечить твои переломы. Но нам не под силу исцелить то, что ты назвал вывихами. Суставы разорваны. Оба. Мы не высшие эльфы и не способны магией сращивать разорванное.
– Ясно. Займусь сразу, как исцелю морду.
– Пусть будет так, древнейший, – вождь ответил слишком быстро, в его планах моя жизнь оборвётся намного раньше. – Но это ещё не всё. Твой глаз уничтожен. Нужно очистить глазницу, иначе будет гноить.
– Я хочу посмотреть.
Осматривавшие меня орки выбежали из шатра в полной тишине. Вскоре один из них вернулся и поднёс к моей морде зеркало. Оставшимся левым глазом, повреждённым и едва видящим, я сквозь белую дымку кое-как различил в зеркале чёрное пятно. В его нижней части полосу тёмно-розового цвета обрамляли две белёсых полосы. Взрыв той чёрной штуки сорвал мясо с правой стороны морды, обнажил кости, выбил зубы и оторвал кусок языка. Правого глаза больше нет, но и вырвать его остатки я не позволю: раз за последние дни ничего не начало гнить, то и потом не начнёт.
– Сам выпадет, – сказал я и чуть не потерял сознание. Размытый силуэт орка практически растворился в серой дымке.
– Но, древнейший, может слу…
– Ничего не случится.
– Но…
– Он выпадет сам, – отрезал я. Меня ужасает маниакальное желание вождя взять с меня хоть немного больше. – Можешь потом забрать его, а сейчас оставь меня. Я хочу отдохнуть.
– Конечно, древнейший. За пологом шатра стоит наш ноо́крус. Лишь дай ему знать, и я приду, – вождь несколько секунд неподвижно смотрел на меня, прежде выйти из шатра.
Я едва не уронил голову на землю от накатившей слабости. Казалось, что в теле не осталось и кровинки. Я направил потоки маны в остаток хвоста и запустил самолечение, и с трудом притянул тушку козы. Но оставшейся левой челюстью я не мог нормально разгрызть кости, так ещё остатки языка болели. Даже удивительно, что получилось сожрать того разумного, в реке. И я даже не подумаю сокрушаться о том, что я его сожрал. Он – мёртв, я – жив, и это главное.
Вскоре сеанс самолечения закончился, и головокружение притупилось, но всё равно казалось, что сознание прокручивает через постоянно вращающуюся мясорубку, но головокружение спадало с каждым проглоченным кусочком перемолотого мяса и костей. Неужели всё это время я голодал? Странно, живот не болел, и всё было как обычно. Похоже это из-за обширных ран. Мне, так-то, чтобы наесться хватает одного оленя или двух кабанчиков, но сейчас мой организм явно тратит много ресурсов на восполнение потерянной крови.
Я дотянулся до сваленных в кучу туш животных и вытащил очередную козу. Овец и баранов лучше отложить на потом, у меня от шерсти изжога.
Странно вообще работает [Магическое исцеление]. Когда я гарцевал на мишке с разорванной грудью и сейчас – почти нет отличий в ситуации. Единственное, что козы и бараны, как травоядные, все нулевого [уровня], а у мишки [уровень] был высокий, и [жизней] не меньше пяти тысяч. И за секунду из мишки выкачивалось намного больше, чем сейчас из коз. Я опустошаю их за двадцать секунд, а раз у таких животных почти всегда сто [жизней], значит – откачка идёт по пять процентов в секунду. А из медведя, получается, я откачивал сразу сто [жизней], перекрывая [урон] от ран. Думаю, во время лечения магия действительно останавливает кровопотерю и чем больше [жизней] у животинки, тем сильнее эффект. А раз так, то на [жизни] выторгованных животных можно не рассчитывать.
Я решил провести небольшой эксперимент и, запомнив значение [выносливости], я стал считать про себя секунды. Спустя десять минут [выносливость] восполнилась на двадцать пунктов. Обычно она восполнялась быстрее, но сейчас не обычная ситуация. Потребуется примерно двадцать восемь часов на полное восполнение [выносливости]. [Мана] всё так же как восполняется по единичке в минуту. Ей потребуется день.
Полный запас [выносливости] и [маны] – это тринадцать сеансов самолечения, по два сеанса в лапки и хвост, чтобы не допустить повторного заражения; по одному в грудь, разорванные суставы и сломанные кости; один в правую сторону морды; оставшееся четыре – в левый глаз. Зрение приоритетно, смогу увидеть, если на меня кто-то пытается напасть.
Радует, что орки не знают, из-за чего именно я потерял сознание. Так что постараюсь сохранить в тайне произошедшее. Буду надеяться, что скверных приступов больше не будет, и тогда…
Мысль я додумать не успел. Сознание обволокло чернилами и выкинуло из тела.
Внимание, вас поглощает скверна
Внимание, благодаря достижению [???] процесс поглощения прерван
Внимание, частица вашей души осквернена
Глава 6
Ко мне подвели третьего барана. Я схватил его челюстями и запустил [магическое исцеление], чувствуя, что орки надо мной издеваются. Но настораживает, что вождь пришёл с другим орком, который и заводил баранов. У вождя цвет кожи близок к серо-зелёному, а у второго орка он практически розовый.
– Это последнее животное, древнейший. Как твой глаз, древнейший? Вижу, что пелена всё ещё застилает твой взор, – услужливо сказал вождь.
– Тогда зачем спросил? – вождь всяко меня за идиота держит, раз уточняет такие очевидные вещи.
– Древнейшего в его истинной форме мы принимаем впервые. Представители расы Кта’сат каждое лето посещают нас, но лишь Мкаату́х знают, кто скрыт под их личинами.
– До лета ещё не один месяц. Сколько я здесь?
– Девять дней.
– Значит, два дня, – я случайно проговорил по мыслеречи. Этого хватило, чтобы вождь напрягся. – Я считал про себя дни и думал, что прошло ровно семь дней. Но хватит об этом. Кто пришёл с тобой?
– Это жена нашего ноо́кру, сильнейшего воина племени. Он займёт место вождя, когда придёт время.
– Что-то такое я от тебя уже слышал, когда оказался здесь, – я откинул тушку умершего барана.
– Если ты про ноо́крус, то я говорил это как о воинах племени, ушедших на поиски добычи.
– Тогда при чём тут жена вашего сильнейшего воина?
– По твоим словам, древнейший, я могу судить, что не был ты в землях ку́раак Мкаа́тух ну Са́актак. Я прав? – в голосе вождя промелькнула едва слышимая издёвка.
– В чём ты прав, если я даже не понял, о каких землях ты говоришь? – только закончил я говорить и понял, что вождь проверял, знаю ли я их язык или нет.
– Я речь веду о землях, что были отданы детям первородных Почтенных Зверей, что берут своё начало от жизни в небесах. В их великий круг входит первородный Синий Аист. От его духа мы берём своё начало.
– Тогда бы прямо сказал, что говоришь о своём народе. Не забывай, мы верим в разных богов.
– А в каких богов верит древнейший?
– Зачем здесь жена вашего воина?
Вождь не выказал недовольства, что я так нагло ушёл от его вопроса. Сейчас он должен изображать из себя благолепного идиота, но чем ближе день моей казни, тем наглее будут становиться орки.
– К ней можешь обращаться её именем, Кагата. Она будет приводить каа́рракт ну га́аг, животных, чьи жизни станут твоими. Она проконтролирует наших лекарей и узнает, всё ли у тебя в достатке. Она заменит меня и станет той, к кому ты сможешь обратиться. А сейчас, стоит ли нашим лекарям заняться твоими членами, или отложить это?
– Пусть приходят, но я убью их, если они попробуют залезть мне на спину.
– Но им будет тяжело выпрямить твоё крыло.
– Я перевернусь набок, и проблем у них не будет, – я попытался отодвинуться назад и вздрогнул от боли в разорванном колене. – Я всё сказал и повторять не буду.
– Да будет так, древнейший. Мы увидимся через двадцать дней. Выздоравливай и наполняйся сил.
Вождь хотел выйти, но остановился около орчихи. Он простоял так всего несколько секунд, но мне начало казаться, что вождь боролся с желанием накинуться на Кагату и свернуть её шею. И простоял неподвижно несколько секунд, прежде чем уйти, с силой дёрнув пологом шатра. Раздался хлопок, Кагата вздрогнула. Я прокинул канал мыслеречи в сознание орчихи, отчего та опять вздрогнула.
– Маа́с ну гаа́рда… – заговорила та ртом голосом нежным и тихим, замученным рутиной, но бесполезно говорить со мной иначе как через мыслеречь. – Всё готово, древнейший. Лекари скоро прибудут.
– Я слышал вождя. Тебя Кагата зовут?
– Так меня назвала руу́кта думкаа́д ну Руссу́ут, – с лёгкой горечью произнесла орчиха. – Так меня назвала моя мать, вождь моего племени.
– Значит, Кагата. Почему вы баранов не обстригли?
– О чём спрашивает древнейший? – от удивления тембр голоса Кагаты перешёл в низкий, и какой-то потаённый. – Неужели древнейший преисполнен ненавистью к племени Синего Аиста?
– Я не знаю, о какой ненависти ты говоришь, но от баранов мне нужны лишь их жизни и мясо. Почему вы не обстригли их?
– Но это – предательство собственных слов, забери племя что-нибудь у них.
– А сейчас племя может состричь с них шерсть?
– Может, но зачем древнейшему шерсть, отдельная от тела? – удивлённо спросила орчиха. Неужели она думает, что я собрался сплести тёплые перчаточки, передними лапками для передних лапок, которых нет?
– Мне шерсть не нужна. Кто у вас стрижёт овец? – спросил я, едва скрывая раздражение. Я и так плохо себя чувствую из-за недавнего приступа «осквернения», и не хочу добавлять изжогу от шерсти.
– Если древнейший хочет, то я могу это сделать. Но твоя просьба необычна.
– У вас в племени мясо едят сырым?
– Нет. Это другие разумные считают нас дикарями, но у нас есть гордость. Мы варим из мяса похлёбки, сушим его, вялим, солим, консервируем в Тракотской специи и в Шаке. Сырое мясо мы едим только во время ритуалов.
– Ттогда, почему ты считаешь мою просьбу странной?
– Древнейшие перед поеданием овцы очищают её?
– Я не скажу за всех древнейших, но… – я остановился. Вдруг именно эта орчиха может определять ложь? – Я говорю за себя, и сейчас их шерсть повредит мне. Ты сострижёшь её?
– Я могу это сделать, если такова просьба древнейшего, – Кагата отвечала медленно, старательно выговаривая каждое слово, словно спрашивала разрешение. А получив его – юркой мышкой выскользнула из шатра и осталась рядом со входом. Слышалось, как она переговаривалась с мом надзирателем.
Кагата вернулась вместе с пятью орками. Они хотели сначала заняться моим сломанным крылом, но я чуть не набросился на них, стоило только Кагате объяснить способ, каким лекари собирались наложить шину на крыло. Они хотели пробить мне кожу крыла, чтобы верёвками стянуть направляющие шины. Я сразу предупредил, что отгрызу голову любому, кто посмеет так сделать.
Лекари говорили на своём наречии, а Кагата переводчиком всё объясняла через мыслеречь. Мы долго переговаривались, прежде чем лекари нехотя согласились на мой способ. Своё недовольство они выражали настолько изощрённым способом, что у меня от боли из глаза брызнули слёзы. Я стиснул оставшиеся зубы, чтобы эти твари не услышали моего крика. Они резко вытянули мне крыло, но издевательски медленно вправляли кость на место. А когда закончили и ещё раз вытянули крыло, чтобы верёвками притянуть к задней вывихнутой ноге – так вообще едва слышно злорадно посмеивались.
Со сломанной ногой орки так же не церемонились, выкручивая её куском плюшевой игрушки. Что-то щёлкнуло, кости наконец-то встали на места. Лекари приложили к ней шины и так туго обмотали верёвками, что я едва мог пошевелить стопой. И едва не терял сознание от пережитой пытки.
Орки что-то произнесли на своём наречии, но слух отказывался работать, слышалось только какое-то прерывистое бульканье. Я сказал Кагате быть свободными, и лекари вышли из шатра. Но орчиха осталась.
– Что-то ещё? – спросил отрывисто я, чувствуя, как от слабости мою голову качает из стороны в сторону.
– Я хотела узнать перед тем, как уйти за ножницами: древнейший что-нибудь ещё желает?
– Нет.
Кагата махнула рукой, показав на чан с водой, и вышла из шатра. Практически сразу силы покинули меня, голова гирей полетела к земле. Последними струнами воли я напряг мышцы понимая, что отключусь, едва коснувшись земли. Но у меня нет права на слабость, по крайней мере пока не встречусь с мамой и сестрёнкой.
Напрягшись, я смог выпрямить шею – в голове зазвенело, кровь ритмичным барабаном разрывала череп. Это явно последствия голода, но нужно подождать, пока орчиха не обстрижёт баранов. Странно, что в лог-файле нет негативных состояний: я совсем недавно пришёл в сознание после очередного приступа, а пять минут назад мне кости выкручивали так, что слёзы потекли.
Решив не терять время – я активировал самолечение, собираясь отправить четыре заряда в исковерканные переломы. Хотелось бы всё отправить в глаз, чтобы избавиться от белой дымки в глазу, но если в переломах появится опухоль, то мне даже последствия представить страшно. Тем более учитывая истощение моего организма, после всего случившегося.
Кагата вернулась в шатёр и долго скребла чем-то металлическим по первой тушке барана, а когда закончила и подтащила её ко мне – то я погрустнел. Без шерсти баран оказался меньше в два раза. Надо было договариваться на свиней, они пожирнее будут, но я в тот момент надеялся хотя бы выжить. Страшно представить цену, которую орки затребуют за одно животное во время будущей сделки. Тем более что разменной монетой будет моя кровь.
– Древнейший так и не сообщил, что делать с шерстью, – сказала орчиха, закончив стричь баранов.
– А что мне с ней делать, сшить колпак для хвоста?
– Но ведь древнейший лишился хвоста? И как древнейший может свалять шерсть, если лишён передних лап?
– Я об этом и говорил, что она мне не нужна, – если этот разговор продолжится, то я действительно отупею. – Ты умеешь с ней обращаться?
– Я владею свершением [Ткачество], и могу спрясть из шерсти пряжу, могу свалять её в дуу́кта. Плотный настил, которым мы застилаем пол наших жилищ.
– Тогда она твоя, – за секунду я перебрал с десяток догадок, ведь орчиха сказала кое-что полезное.
– Кто моя? – недоумённо переспросила орчиха.
– Шерсть. Она… – я глубоко вздохнул, успокоившись. – Я. Дарю. Тебе. Шерсть. Которую. Ты. Состригла. С. Баранов. Она. Твоя. Понимаешь?
Кагате потребовались долгие секунды на осмысление услышанного.
– Если это дар, то я с радостью принимаю его. Могу ли я попросить древнейшего подождать, пока я схожу за мешком.
– Котят топить? – я даже не пытался скрыть сарказм.
– Дарраа́! – ртом закричала орчиха с бесконечной злостью.
– Ду маа́с, – прорычал влетевший в шатёр орк. В его руке что-то длинное блеснуло металлом. Я приготовился сражаться, но орк повернулся к Кагате и что-то ей сказал. Она ему ответила. Взмах руки, звонкий шлепок по лицу, Кагата отшатнулась. Орк молча вышел из шатра. Потянулось время, наполненное тишиной. Ничего не происходило.
– Почему ты кричала? – спросил я Кагату, убедившись, что убивать меня не собираются.
– Дитя раша́а ну Руссу́ут не способно нанести вред потомкам Руссу́ут. – голос орчихи подрагивал от удерживаемых слёз.
– Дай угадаю: эти твои руссуу́т ничто иное…
– Руссу́ут, древнейший. Я вела речь о раша́а ну Руссу́ут, о первородной Рыси. Ты же ведёшь речь о черпаке для котла.
– Я об этом и подумал, что котята и Руссу́ут как-то связаны. Приношу свои извинения, я не знал об этом и обидел тебя.
– Древнейшему нет надобности извинятся перед шлаа́сур.
– Тогда второй вопрос: что произошло? – я буду игнорировать непонятные слова, а то уже голова раскалывается.
– Ноо́кру племени Синего Аиста следит за твоим покоем, древнейший.
– Обо мне заботится не только жена сильнейшего воина, но и он сам охраняет меня? Какая честь.
– Это честь для племени Суттаа́к, принимать тебя.
Кагата замолчала. Пришлось добавить, что она может идти за мешком. Но и вернувшись орчиха начала собирать шерсть только получив разрешение. Так ещё и не ушла, закончив, чем жутко раздражала. Я недавно очнулся от скверного забвения, меня пытали, в животе от голода колет, а орчиха то ли кукла безвольная, то ли смотрит на меня как на музейный экспонат. Прекрасный день в жизни, ничего не сказать.
– Я должна убедиться, – наконец-то заговорила Кагата, – что у древнейшего всего в достатке.
– Не в достатке.
– Чем я могу…
– Лапок не хватает, и хвостика тоже, – я даже не пытался скрыть сарказм. – Вот там лежат туши баранов, я их съем. В чане есть вода. Чего ещё желать?
– Тогда я могу передать вождю, что сегодня древнейший ни в чём не нуждается?
– Сегодня? Ты и завтра придёшь?
– Конечно. Моя обязанность теперь каждый день приходить к древнейшему и узнавать его нужду.
– Тогда увидимся завтра, – орчиха в ответ поклонилась и покинула шатёр. Я сразу же набросился на бараньи туши, стараясь как можно быстрее утолить голод. И осмыслить всё случившееся.
Проблема или нет, но скверна прогрессирует. Когда мне отрубили хвост – я отключился на сутки, а два дня назад скверна пришла вновь. Как назло, в эти дни вождь видел моё бессознательное тело. Именно поэтому он приставил ко мне Кагату, наблюдать. Если моё предположение верно, то через двенадцать дней я опять отключусь уже на четыре дня. Как объяснить оркам потери сознания? Надо что-то придумать, тем более что в планах орков я вряд ли доживу до лета: вождь специально рассказал мне о прибытии ящеролюдов, чтобы «успокоить» меня.
Да и проблема в том, что орки не поверили в моё враньё о самоизлечении. Они страхуются, чтобы я не исцелился раньше срока. А срок этот обозначен их ритуалом преображения, ради которого они мою кровь собирают. Мне всенепременнейше необходимо узнать, когда именно состоится этот ритуал. Думаю, Кагата для этого пригодится.
Своими ритуалами и, скорее всего, культурой орки похожи на индейцев или даже степняков из прошлого мира. И неважно, что миры разные, главное, что условные монголо-индейцы и орки – кочевники, культура и прочее должны быть схожи похожи. Ведь именно условия обитания формируют культуру народа.
Все мои дальнейшие действия зависят от Кагаты, может ли она быть из другого племени, или нет.
Орчиха говорит не так, как другие орки. Слова нашедших меня орков начинались на мягкие согласные, а Кагата начинала с твёрдых. Но я очень плохо знаю говор орков, так как и мама его не особо хорошо знала.
Кагата болезненно отзывалась о своём старом племени. Это может быть наигранным фарсом, но орчиха что-то говорила про первородную Рысь, а меня держат в плену Синего Аиста. Кстати, а нет ли у этих животных чего-то общего с пауками на дворфийских гобеленах? Может быть, эти звери тоже существовали, и каждому из них поклоняется своё племя? Звучит логично, ведь если женщина Рыси оказывается в племени Аиста, то из-за уничтожения племени и захвата женщин, обмена заложниками или политического брака. В любом случае она обязана скучать по дому.