- -
- 100%
- +
В углу, на небольшой кровати, застеленной ярким пледом, сидел мальчик в пижаме с синими машинками. Он не плакал. Вцепившись обеими руками в потертого плюшевого волка, он смотрел на нас. И когда его взгляд скрестился с моим, мир окончательно разлетелся на осколки, чтобы собраться заново в совершенно ином порядке.
На меня смотрели мои собственные глаза. Серые, тяжелые, цвета предгрозового неба — невероятно серьезные для такого крохи. В них не было истерики, только пугающая, взрослая сосредоточенность. Я увидел ту самую ямочку на щеке, ту же линию упрямо сжатых губ. Это была не просто кровь. Это был мой генетический слепок, моя копия, которую Громов держал в пластиковом пакете пять долгих лет.
— Папа пришел? — тихо спросил Даня.
Его голос — тонкий, чистый — прошил меня навылет. Мощнее любой пули, страшнее любой угрозы. Пять лет я сжигал свою жизнь, думая, что мщу за предательство, а в это время мой сын учился говорить в бетонном мешке, ожидая человека, которого никогда не видел.
Лера загородила его собой, её плечи ходили ходуном, но руки твердо и быстро сгребли ребенка в охапку.
— Пятнадцать... четырнадцать...
— К выходу! Живо! — я вырвался из ступора, разворачиваясь к коридору.
Мы бросились к входной двери. Тяжелая матовая сталь, которая так плавно впустила меня внутрь, теперь намертво вросла в косяк. Магнитные замки гудели, наливаясь током. Сверху, из скрытых решеток вентиляции, с тихим шипением повалил белый, плотный туман. Он струился по стенам, тяжелым водопадом оседая на пол. В нос ударил резкий, химический холод.
Десять секунд до полной герметизации.
Никаких волшебных хакерских устройств у меня с собой не было. Против промышленного магнита на полторы тонны бесполезно махать пистолетом или монтировкой. Нужно было рубить питание.
Я подлетел к панели управления сбоку от двери. Бронированный пластик. Я выхватил из-за пояса тактический нож с усиленным лезвием и со всей дури вогнал его в стык между панелью и стеной. Скрежет металла о бетон резанул по ушам. Я навалился всем весом, выворачивая рукоять. Пластик треснул с сухим хлопком, открывая нутро — пучок толстых проводов и силовое реле.
— Макар, мне нечем дышать... — Лера зашлась сухим, лающим кашлем, опускаясь на колени и прижимая лицо Дани к своей груди, пытаясь закрыть его тканью кофты.
Газ заполнял комнату стремительно. Легкие начало сводить судорогой от ледяного воздуха, в котором больше не было кислорода. В глазах потемнело.
— Восемь... семь... — продолжал отсчитывать невидимый Громов.
Я впился пальцами прямо в пучок проводов, игнорируя маркировку. Искать нужный не было времени. Я нащупал толстый красный кабель фазы и черный ноль. Выдернул нож, одним резким движением срезал изоляцию с обоих.
Мышцы уже горели от гипоксии. Сознание сужалось до маленькой светлой точки.
Я стиснул зубы и вогнал широкое стальное лезвие ножа прямо между оголенными жилами, замыкая цепь накоротко.
Вспышка была ослепительной. Меня ударило током с такой силой, что отбросило на полметра. Запахло жженой резиной и паленой плотью — моей собственной плотью. Искры брызнули во все стороны, реле внутри стены взорвалось с громким хлопком, выбивая основную сеть.
Гудение магнитных замков мгновенно стихло.
Я вскочил на ноги, не чувствуя обожженной правой руки. Рванулся к стальной створке, впился пальцами в технический паз и рванул на себя. Дверь, лишенная питания, была невыносимо тяжелой, но адреналин сейчас заменял мне домкрат. Со скрежетом, от которого заныли зубы, створка неохотно отползла в сторону на полметра.
Этого было достаточно.
— За мной! — я схватил Даню левой, здоровой рукой.
Мальчик оказался удивительно тяжелым, теплым, настоящим. Его маленькие пальцы инстинктивно вцепились в воротник моей мокрой косухи. Правой, онемевшей рукой я мертвой хваткой вцепился в локоть Леры, буквально выдергивая её из облака оседающего газа.
Мы вывалились на лестничную клетку черного хода. Дверь за нами с глухим ударом закрылась на доводчике.
Бежать. Только вниз.
Бетонные ступени летели под ногами. Эхо наших шагов разносилось по пустой шахте лестницы, как автоматная очередь. Я слышал хриплое дыхание Леры за спиной, чувствовал, как Даня прижимает к моей шее своего потрепанного волка. Мои легкие жадно глотали пыльный, но спасительный кислород.
Я вышиб плечом последнюю пожарную дверь на первом этаже.
Нас окатило ревом проливного дождя. Ледяная вода мгновенно смыла с лица стерильный запах капотненской тюрьмы, запах жженой проводки и страха. Ночь встретила нас глухой, индустриальной темнотой, нарушаемой лишь редкими фонарями промзоны. Никаких лишних звуков. Только мощный, непрерывный ливень, барабанящий по асфальту.
— К фургону! — я тащил их за собой, перепрыгивая через лужи, скрывающие разбитый бетон.
Серый, ничем не примечательный фургон ждал нас в тени ржавых контейнеров, там, где я его оставил. Это был мой «призрачный» транспорт. Машина, купленная через подставных лиц, без GPS-трекеров, без номеров, не подключенная ни к одной базе данных.
Я рывком сдвинул боковую дверь и затолкнул Леру с Даней внутрь салона. Мальчик не издал ни звука, только смотрел на меня из полумрака своими серыми, недетскими глазами.
Я запрыгнул за руль, захлопнув дверь. В салоне пахло старым пластиком и пылью. Мои руки дрожали — сказался удар током, — но я уверенно вставил ключ. Дизельный двигатель взорвался хриплым, грубым рыком, который сейчас показался мне прекрасней любой симфонии.
— Мы уходим, — бросил я, не глядя назад. — Больше этот ублюдок вас не тронет.
Я выжал сцепление и ударил по газам. Фургон рванул с места, разбрасывая грязь из-под тяжелых колес. До выезда из промзоны оставалось меньше сотни метров по прямой аллее между складами. Казалось, мы вырвались. Казалось, система дала сбой.
Но Громов никогда не играл в азартные игры. Он всегда расставлял фигуры до того, как противник успевал сесть за доску.
Когда до спасительного выезда на шоссе оставалось пара десятков метров, я инстинктивно ударил по тормозам, выкручивая руль.
Из-за угла полуразрушенного цеха, разрезая пелену дождя ослепительно-белыми лучами ксенона, плавно выкатились два черных «Гелендвагена». Они встали клином, намертво перекрывая узкий выезд. Две массивные, бронированные стены из стали и тонированного стекла.
Мой фургон пошел юзом по мокрому асфальту и замер, тяжело покачиваясь, в пятнадцати метрах от засады.
Внутри кабины повисла мертвая, удушливая тишина. Только дворники судорожно метались по лобовому стеклу, смахивая потоки воды. Нас ждали. Мой маршрут, мой запасной фургон, мое время прибытия — они знали всё. Это означало только одно: Громов не просто читал мои ходы. Кто-то сливал ему мои алгоритмы. Кто-то, кто знал мои «призрачные» машины.
В этот момент Даня, сидящий сзади на коленях у Леры, подался вперед. Его маленькая рука легла на спинку моего сиденья, а голос прозвучал в абсолютной тишине неестественно громко:
— Мама... а почему дядя Андрей смотрит на нас из той машины?
Моя кровь превратилась в жидкий азот.
Я всмотрелся сквозь пелену дождя и ослепляющий свет фар. В головном «Гелике» стекло пассажирского сиденья медленно, издевательски поползло вниз. И там, в теплом салоне дорогого внедорожника, я увидел лицо Андрея.
Того самого человека, который час назад стоял в моем гараже с конвертом. Того, кто прикрывал мне спину пять лет. Того, кто помог мне купить этот самый «незасвеченный» фургон. Он не просто слил информацию Громову. Он приехал лично, чтобы закрыть капкан.
Предательство перестало быть абстрактным словом. Оно обрело лицо, имя и два бронированных джипа, преграждающих путь к свободе.
Я посмотрел на свои обожженные руки, сжимающие руль. Ловушка была идеальной. Но они забыли, что зверь, загнанный в угол вместе со своим выводком, больше не ищет путей к отступлению. Он начинает рвать глотки.
Я медленно переключил передачу.
Глава 4
Дождь хлестал по лобовому стеклу с остервенением, превращая ночной мир за бортом в размытое, враждебное месиво. Колеса тяжелого дизельного фургона, моего неприметного «призрачного» транспорта, яростно вгрызались в мокрый асфальт, выплевывая из-под глубоких протекторов фонтаны грязной, маслянистой воды. На выезде из промзоны Капотни нас ждал глухой стальной капкан. Два бронированных «Гелендвагена» Громова, черные, монолитные и блестящие в свете фонарей, как панцири гигантских жуков, перекрывали единственную дорогу, смыкая свои челюсти. В головной машине, за медленно опускающимся тонированным стеклом, я успел разглядеть лицо Андрея Семенова. Моего начальника безопасности. Моего лучшего друга. Человека, которому я доверял ключи от своей жизни и свою спину на протяжении последних десяти лет.
Времени на рефлексию не было. Если мы сейчас остановимся, нас просто молча вытащат из кабины, закатают в пластиковые стяжки и вернут в стерильный ад Громова. Только на этот раз — всех троих.
Я до хруста в суставах стиснул обтянутый дешевым пористым пластиком руль. Вместо того чтобы ударить по тормозам, инстинктивно вжал педаль газа в самый пол. Старый, но надежный дизель взревел, захлебываясь от максимального впрыска топлива. Фургон — это не спортивный кастомный байк, на которых я привык лавировать по ночной Москве, чувствуя каждый миллиметр зазора. Это полторы тонны тупой, неповоротливой стали. И прямо сейчас эта инертная масса была моим единственным оружием.
— Держитесь! — рявкнул я, направляя тупой нос машины прямо в заднее крыло второго внедорожника, который еще не успел полностью перекрыть зазор у облупившейся кирпичной стены склада.
Удар вытряхнул из нас дух. Скрежет рвущегося металла, визг сминаемого алюминия и хруст битого бронестекла перекрыли шум ливня, ударивпо барабанным перепонкам. Мощный силовой бампер фургона смял тяжелый зад «Гелика», отбрасывая его в сторону с такой легкостью, словно законы физики на секунду перестали существовать. Отдачей нас швырнуло вправо, борт фургона проскрежетал по кирпичной кладке стены, высекая сноп ослепительных оранжевых искр. Кабину наполнил едкий запах паленого сцепления, стертых тормозных колодок и пыли от раскрошившегося кирпича.
Но мы прорвались.
Вылетев на разбитую подъездную дорогу, я начал лихорадочно, с хрустом перебирать передачи, выжимая из тяжелой машины всё, на что она была способна, уводя нас во мрак ночной трассы. Дворники ритмично, с надрывным скрипом били по стеклу, отчаянно пытаясь справиться с потоками ледяной воды, но ночь впереди оставалась непроницаемой и густой.
В кабине повисла тяжелая, пульсирующая тишина, которую нарушал лишь жесткий, монотонный стук капель по железной крыше — словно тяжелый индустриальный бит, отсчитывающий секунды нашего призрачного спасения. Я тяжело дышал, чувствуя, как адреналин, еще минуту назад спасавший жизнь, начинает отступать, оставляя после себя ледяной озноб и кислотный привкус желчи во рту.
Мой взгляд лихорадочно метался между мокрой дорогой и зеркалом заднего вида, ожидая в любую секунду увидеть там слепящие ксеноновые глаза погони. Но в голове, перекрывая все инстинкты выживания, набатом билось только одно имя: Андрей.
Семенов. Мой верный пес. Мой брат по крови, с которым мы выстроили всю архитектуру безопасности «Монолита». Предательство жгло под ребрами физической болью, разъедая внутренности. Это был не просто слив информации. Это был системный, абсолютный крах. Как долго он работал на Громова? Год? Все пять лет?
Воспоминания начали вспыхивать в мозгу короткими, болезненными замыканиями. Я вспомнил, как мы вместе настраивали сервера. Как напивались в хлам в моем гараже после того, как отец показал мне то сфабрикованное видео с Лерой. Андрей тогда хлопал меня по плечу, подливал виски и философствовал о том, что предательство женщин нужно просто перешагнуть. А сам в этот момент, сука, знал, что моя жена гниет в бетонной коробке. Он знал всё. Он был архитектором моих слепых зон. И осознание того, что враг всегда дышал мне в затылок, обнимал меня за плечи и пил из моего стакана, превращало реальность в зыбучий, тошнотворный песок. Безопасности больше не существовало в природе.
— Ты бледный, Макар. Твои руки дрожат, — голос Леры из полумрака салона прозвучал тише шелеста дождя, но ударил по натянутым нервам как хлыст.
— Это не дрожь, Лера. Это ярость, — отрезал я, не оборачиваясь, потому что боялся, что если посмотрю на неё сейчас, то просто сломаюсь пополам.
Я перевел взгляд на салонное зеркало заднего вида и наткнулся на прямой, немигающий взгляд. Даня.
Мальчик не спал и не плакал, хотя после такого тарана любой ребенок зашелся бы в истерике. Он сидел на заднем сиденье, прижавшись к матери, выпрямив спину, и смотрел на меня в упор через отражение. В этом взгляде не было ни капли детской наивности, испуга или растерянности. В нем читалось только холодное, пугающе взрослое изучение. Он сканировал меня.
Мышцы на моем лице невольно дергнулись: в этом тусклом свете приборной панели я отчетливо видел в зеркале свою маленькую, неиспорченную версию. Тот же упрямый, едва заметный наклон головы вправо, когда он прислушивался к звукам мотора. Те же густые брови, сдвинутые к переносице в попытке понять и проанализировать этот безумный мир. У меня перехватило дыхание, а в груди стало невыносимо тесно. Это была моя кровь. Мой код. Мое прямое продолжение, которое Громов держал взаперти, как лабораторную мышь, пять долгих лет. Пока я топил свое горе в высокооктановом топливе, драках и саморазрушении, мой сын рос, не зная, как звучит голос его отца.
— Не смотри на него так, Макар, — голос Леры внезапно обрел стальную жесткость, став похожим на хруст ломающегося льда под ногами.
Я увидел в зеркале, как она инстинктивно, по-звериному сильнее прижала мальчика к себе, словно выстраивая вокруг него непробиваемый живой щит из собственных костей и сухожилий. Её бледное лицо в полумраке казалось маской бесконечной скорби и недоверия.
— Как «так», Лера? — мой голос прозвучал глухо, как скрежет ржавого металла по бетону.
Она ударила наотмашь, словно вогнала заточку прямо под ребра:
— Словно он — твоя новая собственность. Очередная сломанная деталь, которую ты привез в свой гараж, чтобы перебрать и починить. Зачем ты пришел, Макар? Пришел спасти свои гребаные акции и честь семьи, когда запахло жареным? Или Громов просто разрешил тебе поиграть в спасителя-героя, чтобы посмотреть, как ты в очередной раз облажаешься и отдашь ему всё сам?
Слова застряли в пересохшем горле. Я хотел закричать, что ничего не знал, что искал её следы каждый день, пока не уперся в глухую стену лжи, выстроенную моим собственным отцом и Семеновым. Но я промолчал. Для неё мое неведение было не оправданием, а окончательным приговором. Пять лет назад я поверил в грязь, не задав ни одного вопроса, развернулся и ушел. И теперь я расплачивался за свою слепую гордыню её кристально чистой, заслуженной ненавистью.
Впереди показался крутой, затяжной подъем, и старый двигатель фургона натужно завыл, требуя пониженной передачи. Чтобы освободить правую руку, я машинально вытащил из кармана куртки свою старую зажигалку Zippo и положил её на пластиковый выступ приборной панели. Тяжелый металл негромко клацнул.
В следующее мгновение произошло то, что заставило время в кабине остановиться.
Даня, до этого сидевший неподвижно, внезапно подался вперед. Его маленькие, бледные пальцы потянулись к зажигалке. Я замер, боясь, что он обожжется об остаточное тепло металла или прищемит палец мощной пружиной крышки, но что-то глубоко внутри, какой-то древний инстинкт заставил меня промолчать и оставить руку на руле.
Мальчик взял её осторожно, почти благоговейно, как сложный механизм. Он не пытался крутить колесико или высекать искру. Его большой палец интуитивно нашел край откидной крышки.
Звук открывающейся стали в напряженной тишине кабины прозвучал сухо и четко.
Клац-клац.
Даня начал медленно крутить Zippo в руках, ритмично открывая и закрывая её. Щелчок открытия, пауза, глухой стук закрытия. В точности в том же самом рваном, нервном ритме, что и я в моменты высшего напряжения. Он делал это машинально, глядя в боковое окно на проносящиеся мимо размытые огни мокрого пригорода, словно этот звук помогал ему синхронизировать мысли с окружающим хаосом.
Мое сердце сделало болезненный, судорожный кувырок. Пять минут. Я знал этого ребенка, своего сына, всего пять проклятых минут, а он уже идеально копировал мою главную нервную привычку. Ему никто этого не показывал, он никогда не видел меня до сегодняшнего дня. Это была чистая биология, первобытная правда, переданная через гены, прошитая в подкорке. Эта крошечная, незначительная деталь связывала нас прямо сейчас крепче, чем любые тесты ДНК, любые документы и клятвы. Я судорожно сглотнул подступивший к горлу ком, до боли прикусив губу изнутри, не давая себе ни единого права на слебость.
— Отдай, Даня. Положи на место, это опасно, — тихо, но настойчиво сказала Лера, пытаясь мягко забрать у него холодный металл.
— Оставь ему, — мой голос прозвучал непривычно глухо и мягко. — Пусть держит. Если ему так спокойнее.
Мы стремительно приближались к крупной развилке. Впереди сквозь пелену дождя замаячили желтые огни кольцевой дороги, ведущие к городу, к моим «безопасным» квартирам, оборудованным по последнему слову техники. Но куда ехать? Мозг просчитывал варианты и отбрасывал их один за другим со скоростью пулеметной очереди. Андрей Семенов выстраивал всю мою систему безопасности. Башня «Монолита», конспиративные гостевые дома на окраинах, даже старая, заброшенная дача моего брата Руслана — всё это теперь превратилось в смертельные капканы, в которых нас уже ждали люди с оптикой и приказами стрелять на поражение. Семенов знал мои алгоритмы, мои маршруты отхода и привычки лучше, чем я сам.
Я резко, без поворотников, выкрутил тяжелый руль вправо, сбрасывая скорость, и уводя фургон на разбитую, неосвещенную грунтовую дорогу, уходящую в сторону старых, давно заброшенных промзон и лесополосы.
— Куда мы едем? — в голосе Леры снова вспыхнула плохо скрываемая паника. Она видела, как фургон ныряет в абсолютную темноту, где деревья смыкаются над крышей, как своды пещеры. — Макар! Это не дорога в город. Куда ты нас везешь? В свою новую тюрьму?! Отвечай мне!
Я посмотрел на неё через плечо. В полумраке кабины, освещаемой лишь тусклой зеленоватой подсветкой приборов, мои глаза, должно быть, казались двумя черными, бездонными дырами.
— В единственное место на этой земле, где я могу вас защитить. Даже от самого себя, — жестко ответил я, возвращая взгляд на дорогу. — Мы едем в «Сектор Ноль».
Мой гараж. Мое чистилище. Единственная точка на карте этого насквозь прогнившего города, о которой Громов не знал всей правды. Да, Семенов прекрасно знал адрес моей автомастерской на поверхности — он сам приходил туда всего пару часов назад. Но ни он, ни его люди понятия не имели про «уровень минус два» — забетонированный бункер времен холодной войны глубоко под основным ангаром. Я выкупил этот нижний ярус через цепочку подставных фирм-однодневок и оформил на давно мертвого человека еще до того, как мы с Андреем стали работать вместе. Там не было оптоволокна, не было скрытых камер Андрея, не было умных замков и систем распознавания лиц. Только автономный дизель-генератор, толстая сталь, бетон, инструменты и полная, абсолютная изоляция от цифрового мира.
Фургон тяжело подпрыгивал на глубоких ухабах, залитых водой, мокрые ветки деревьев с пугающим скрежетом хлестали по металлическому кузову, словно пытаясь разорвать его на части.
В этот момент экран тактического планшета, который я бросил на пассажирское сиденье еще в Капотне, внезапно вспыхнул ядовито-синим светом. Пришло короткое, зашифрованное текстовое сообщение. Не с неизвестного номера. От Андрея.
Я скосил глаза на яркий прямоугольник экрана, и холодный пот, контрастирующий с духотой кабины, мгновенно выступил на лбу и потек по вискам.
«Ты зря прорвался, Макар. Ты думаешь, что вырвал их из клетки и спас семью? Ты просто привел ходячие мишени в свою собственную, только меньшего размера. Громову не нужны твои эмоции и твоя ярость, ему нужна кровь Волковых для контроля над Советом. Ты сам везешь ему ключи от империи. Начинай обратный отсчет, брат».
Сообщение погасло так же внезапно, как и появилось, оставив меня в оглушительной, давящей на виски тишине, которую нарушало лишь рычание мотора и ритмичное, сухое клацанье зажигалки в руках моего сына. Фургон всё глубже скрывался в густой тени леса, увозя нас навстречу нашей последней, самой страшной войне, в которой я больше не имел права на ошибку.
Глава 5
Фургон влетел в чрево заброшенного таксопарка, сминая передним бампером намокший от дождя картон и мусор. Здесь, в верхнем ярусе, который я официально использовал как мастерскую, время словно застыло в конце девяностых: пахло вековой пылью, пролитым маслом и гниющим железом. Я ударил по тормозам, и машина замерла в центре огромного ангара, окутанного тяжелыми, почти осязаемыми тенями. Мои руки всё еще сжимали руль так, будто пытались свернуть шею самой судьбе.
Предательство Андрея пульсировало в висках раскаленным свинцом, выжигая остатки доверия к этому миру. Мой лучший друг, мой «брат» по безопасности, оказался тем, кто держал палец на кнопке моего капкана. Каждое слово его последнего сообщения — «ты сам везешь ему ключи от империи» — крутилось в голове издевательским эхом. Загнанный зверь вернулся в нору, но эта нора была лишь первым слоем моей обороны.
Я вышел из машины, и звук захлопнувшейся двери разнесся под сводами крыши, как выстрел. Дождь бешено барабанил по жестяной кровле, создавая какофонию, от которой хотелось зажать уши. Я подошел к пульту управления у въезда и ввел длинный код, блокирующий внешние ворота.
— Выходи, Лера. Мы на месте, — мой голос прозвучал чужо и надтреснуто.
Она приоткрыла дверь фургона, и я увидел её лицо в тусклом свете аварийных ламп. Бледная, почти прозрачная кожа на фоне этого индустриального кошмара казалась галлюцинацией моего воспаленного мозга. Она смотрела на ряды разобранных остовов машин и горы старых покрышек с таким ужасом, будто я привез её прямо в ад.
Лера сильнее прижала к себе Даню, словно пытаясь слиться с ним в одно целое.
— Где мы, Макар? Это... это еще одна тюрьма? — её шепот резал тишину, заставляя моё сердце судорожно сжаться.
— Это единственное место, где нет камер, подключенных к сети Громова. Здесь только я, ты и железо. Но нам нужно глубже. Идите за мной.
Я направился не к жилому лофту, который висел под потолком, а к тяжелой грузовой платформе подъемника в дальнем углу. Именно здесь начиналась правда, о которой не знал Андрей Семенов. Он был уверен, что знает каждый сантиметр моего гаража, но он ошибался.
Даня шел рядом с матерью, крепко сжимая своего потрепанного волка. Мой сын в моем настоящем убежище — эта мысль вызывала приступ головокружения, смешанного с ледяным спокойствием.
Когда мы опустились на «уровень минус два», нас встретил глухой бетонный коридор. Здесь не было окон, не было лишних звуков — только мерное гудение автономного дизель-генератора. Я ввел пароль на массивной стальной двери, и мы вошли в жилой отсек бункера.
Я щелкнул выключателем, и пространство залил теплый, янтарный свет. Лера замерла на пороге, её пальцы судорожно вцеплялись в косяк. Она не делала ни шага внутрь, её взгляд лихорадочно бегал по углам, ища привычные «глаза» видеокамер.
— Здесь их нет, — я бросил ключи на стол. — Я лично проектировал эту автономку еще до того, как мы с Андреем начали работать вместе. Сюда не ведет ни один кабель извне.
— Ты говоришь это так уверенно, — Лера наконец оторвалась от косяка, но стояла неподвижно. — Пять лет назад ты тоже был во всем уверен. Ты был уверен, что я ушла сама. Почему я должна верить тебе сейчас?
Я чувствовал, как ярость, смешанная с невыносимой виной, подкатывает к горлу. Мне хотелось подойти к ней, встряхнуть за плечи и прокричать, что я сдыхал без неё каждый день. Но я просто стоял на месте, боясь сломать ту тонкую нить, на которой она держалась. Моя рука сама собой нырнула в карман куртки, нащупывая металл Zippo.
Клац. Один раз. Как точка в конце предложения.
— Потому что у нас нет выбора, Лера. Либо вы здесь, со мной, либо люди Громова найдут вас через десять минут. Там есть вода. И еда. Вам нужно поесть. Дане — в первую очередь.
Я прошел к кухонной зоне, чувствуя себя неуклюжим медведем в посудной лавке. Достал бутылку минералки, пару контейнеров с едой и с грохотом поставил их на стойку. Металл отозвался неприятным звоном. Лера вздрагивала от каждого звука, её плечи были напряжены до предела.
— Ешьте. Это не ресторан, но это безопасно, — я отошел к стене с мониторами, которые сейчас показывали лишь системные данные, а не прямые трансляции.