Системный Пожарный I

Глава 2. Четыре рубля двадцать копеек

Утром я проснулся и первые полминуты был совершенно счастлив, потому что не помнил.

Потом вспомнил. Потолок бревенчатый, таракан на пакле, чужие руки с чужой мозолью и вексель на триста рублей, который вчера развернули передо мной и разгладили ладонью, чтоб я успел рассмотреть. Ладони, кстати, болели так, что я не сразу смог сжать кулак: свежие волдыри от раскалённой дужки за ночь налились и стали как две подушки. Работать ими сегодня не выйдет, а значит, сегодня я буду ходить и смотреть.

Оно и к лучшему. Смотреть я умею лучше, чем работать.

Дуня сидела на лавке у окна с тетрадкой на коленях и грызла карандаш. Карандаш был короткий, обкусанный со всех сторон, и, судя по виду, служил ей вместо табака, вместо молитвы и вместо разговора с живым человеком.

— Не спишь, — сказала она, не поднимая головы. — Хорошо. Я считаю.

— Что на этот раз?

— Расход. — Она перевернула страницу, и я увидел, что страница расчерчена: три столбца, ровные, проведённые по линейке, и в линейках у неё явно была своя линейка. — Вчера было четыре рубля двадцать. Аграфене Тимофеевне восемьдесят копеек за отвар, я утром отнесла, она пересчитала при мне и сказала «благодарствую, милостивица». Осталось три рубля сорок.

— Отнесла уже?

— А чего тянуть. — Дуня наконец подняла на меня глаза. — Тянуть — значит, она будет говорить про это каждый день. Это дешевле отдать сразу и один раз, чем слушать про это тридцать раз.

Я сел на лавке и некоторое время смотрел на неё.

Слушайте, у меня в отряде был начальник тыла, дядька пятидесяти лет, который вот такими же словами объяснял мне, почему подписанную бумагу надо нести в бухгалтерию в тот же день, а не в пятницу. Он был прав, и она права, и разница между ними только в том, что ему платили сто двадцать тысяч, а ей двенадцать лет.

— Записывай дальше, — сказал я. — Хлеб и соль.

— Четырнадцать копеек. Хлеба на три дня, соли на десять, у Кривого соль серая, зато на копейку дешевле. Итого три рубля двадцать шесть.

— И на этом всё?

— И на этом всё, — согласилась Дуня. — Триста рублей до Покрова и три рубля двадцать шесть копеек в сундуке. Я вчера посчитала, сколько надо зарабатывать в день, чтоб успеть. Два рубля двенадцать копеек. Каждый день. Сто сорок один раз подряд.

— Сколько подёнщик зарабатывает?

— Четыре копейки, — сказала она. — Я знаю, что ты знаешь. Я это к тому говорю, что ты вчера сказал «разберёмся», и я хочу понимать, чем ты собираешься разбираться.

Хороший вопрос. Правильный вопрос. И главное — вовремя заданный, потому что в голове у меня со вчерашнего вечера крутилось ровно три мысли, и все три никуда не годились. Мысль первая: продать что-нибудь. Продавать нечего, кроме отцовского кафтана за рубль сорок, и это, извините, полпроцента долга. Мысль вторая: занять — у кого? У Овчины, который и есть кредитор? У Аграфены Тимофеевны, которая берёт восемьдесят копеек за отвар? Мысль третья, и самая дурацкая: заработать Даром. Не давать воде киснуть в погребах по всему Зарядью, по копейке с погреба. Три тысячи погребов, и все они у людей, у которых нет копейки.

— Пока не знаю, — честно сказал я. — Но знаю, с чего начать.

— С чего?

— С того, чтоб понять, за что тут вообще платят.

Дуня подумала, кивнула и записала это в тетрадку. Не знаю уж какими словами.

— Дунь. А над Даром моим сильно смеются?

Она отложила карандаш. Это, как я потом узнал, означало у неё высшую степень серьёзности: когда карандаш в руке, она говорит между делом, а когда откладывает — значит, тема важная.

— Сильно, — сказала она. — Не при тебе. При тебе не смеются, потому что ты дворянин и потому что батюшку жалели. А так — да. Водолей, мокрый барин, шесток. У Гундосовых мальчишка меня спросил прошлым летом, правда ли, что ты можешь квас в бочке остудить, и можно ли за это копейку взять.

— А ты что?

— А я сказала, что за копейку он у меня в лоб получит, и он получил. — Дуня пожала плечами. — Потом батюшка мне объяснил, что драться нельзя, потому что мы бедные и нас никто не защитит. Я перестала драться и стала записывать.

— Что записывать?

— Кто что сказал, — спокойно ответила она. — Я думаю, когда-нибудь пригодится.

Я посмотрел на эту тетрадку уже совсем другими глазами.

— И много там?

— Четыре страницы, — сказала Дуня. — С позапрошлого года. Я и цены туда же пишу, чтоб отдельную не заводить, бумага дорогая.

А я тем временем занялся вещью, которая со стороны выглядела бы полным сумасшествием, и хорошо, что смотреть было некому.

Я допрашивал Ведомость.

Началось с того, что я спросил про бочку. Мне со вчерашнего дня не давало покоя, что воды в этом дворе один ушат, и я хотел понимать порядок цен.

ВЕДОМОСТЬ. Справка.

Бочка водовозная, на ходу, сорок вёдер: 9 рублей.

Так. Отвечает. Уже кое-что.

— А лошадь?

Лошадь рабочая: 8 рублей. Добрая упряжная: 25 рублей.

— Корова?

4 рубля.

Прекрасно. У меня в голове поселился прейскурант, и он работает быстрее, чем я успеваю удивляться. Ладно, проверим границы.

— Кто поджёг Ртищевский двор?

Сведений не имею.

— Почему приписка в векселе сделана другими чернилами?

Сведений не имею.

— Аграфена Тимофеевна мне враг?

Сведений не имею.

Три раза подряд, одной и той же строчкой, ровно и без выражения — и я, дурак, почувствовал что-то вроде обиды. Как будто со мной не хотят разговаривать.

Потом дошло. Она отвечает только на то, у чего есть число: сколько, почём, сколько осталось, на сколько. А «кто» и «почему» — не её епархия вообще. Это не собеседник, не голос свыше, не ангел-хранитель и не подсказчик. Это счётная контора, и контора отвечает строго по своей номенклатуре, а на всё остальное у неё одна отписка, которую я потом буду слышать тысячу раз.

— Сколько осталось до срока? — спросил я для проверки.

До срока: 141 день.

Спасибо, дорогая. Ты умеешь утешить.

Из дому я вышел в чужих сапогах, которые жали, и пошёл смотреть Зарядье.

Я знал, куда иду, и не знал, зачем. Точнее, знал, но сформулировать смог только к вечеру, а с утра это выглядело как блажь: человек, которому надо триста рублей, идёт искать не деньги, а воду.

Логика была простая, и она у меня была единственная. Я умею ровно одно. Ни торговать, ни писать прошений, ни ходить по присутствиям я не умею, а тушить умею лучше всех в этом городе, и это не гордыня, это арифметика: тут просто больше некому. Вчера при мне сорок взрослых людей лили воду в сгоревшую баню. Значит, моё умение здесь чего-то стоит. А чтобы оно стоило, нужна вода.

И вот я шёл по Зарядью и считал воду.

Считалось плохо. Улицы в полторы сажени, местами в сажень, и по ним не то что телега с бочкой — по ним двое встречных расходятся боком. Дворы стоят вплотную, заплот к заплоту, свес к свесу, и между кровлями местами меньше аршина. Топят по-чёрному. Сушат на верёвках через улицу. Курят на завалинках, вытряхивая трубки прямо в сухую щепу.

Я прошёл от Варварки до Москворецкой и насчитал шесть мест, где при северном ветре сгорело бы подряд по десять дворов, и ещё четыре, где сгорело бы по двадцать.

А воды не было нигде.

То есть она была: река в трёхстах саженях, если по прямой. Только по прямой не выйдет — спуск идёт через Мокринский переулок, а Мокринский в самом узком месте полторы сажени, и там стоят возы, и возы стоят всегда. Колодцы есть, приходские и дворовые, и они летние, мелкие: два ведра, третье с песком. Прудов нет. Бочек на весь квартал — я насчитал четыре, и три из них были рассохшиеся, стояли без дела и текли бы, если б в них что-нибудь налили.

К полудню я сформулировал.

Здесь не потому плохо тушат, что люди глупы. Здесь плохо тушат потому, что нечем. Организации нет, техники нет, воды нет, и главное — нет человека, чья это работа. Пожар в Зарядье — не происшествие, а погода: пришла, постояла, ушла, кого унесло, того унесло. Как град.

И вот в этом месте у меня впервые за два дня стало хорошо на душе, потому что я увидел не катастрофу, а незанятую нишу.

Правда, прежде чем занимать нишу, стоило выяснить, чем именно я её собираюсь занимать. И я свернул к глухому заплоту за съестными рядами, где стояла кадка с дождевой водой, и полчаса занимался тем, что в прошлой жизни называлось бы проверкой матчасти.

Выяснилось следующее. Два ведра — потолок, и потолок жёсткий: ни уговорами, ни злостью, ни разбегом сверх двух вёдер не берётся, на третьем темнеет в глазах, и темнеет мгновенно, как будто выключили. Держать эти два ведра я могу долго — сколько именно, Ведомость обещала шесть часов, и проверять я не стал, потому что у меня были другие планы на день. Форму вода держит любую: горб, полоса, столб, лепёшка в аршин шириной и в палец толщиной. Двигать её можно саженей на две от себя, дальше она становится тяжёлой, как чужой шкаф.

И вот последнее оказалось самым интересным. Я растянул эти два ведра в плоскую пелену и провёл по заплоту — и заплот на аршин в ширину стал мокрым насквозь, до тёмного. Двумя вёдрами. Если бы я те же два ведра просто выплеснул, они ушли бы в землю и намочили пятно в ладонь. То есть дело не в количестве, а в том, что я умею положить воду туда, куда надо, и ровно столько, сколько надо. Как форсунка. Плохонькая, ручная, на два ведра — но форсунка.

— Барин колдует, — сказали за спиной с восторгом.

Их было трое, лабазных мальчишек лет по двенадцати, и они, судя по лицам, стояли тут давно и бесплатно смотрели лучшее представление недели.

— Колдую, — согласился я.

— А чего колдуешь-то? Забор мочишь? — Старший из них засмеялся, и засмеялся не зло, а от чистого сердца, и это было хуже злого. — Дядь, ты водолей, что ли?

— Водолей.

— А чего умеешь?

Хороший вопрос. Я честно подумал.

— Могу, чтоб вода в погребе не закисла, — сказал я. — Могу портянки высушить. Могу вот забор намочить.

Они ржали, наверное, с полминуты. Потом младший, отсмеявшись, сказал с искренним сочувствием:

— У Опалевых Жар. Они, знаешь, барин, свечку с десяти шагов зажигают, я сам видал. А тебе не повезло.

— Не повезло, — согласился я.

Они убежали. А я остался стоять у мокрого заплота и, к собственному удивлению, не злился совершенно.

Потому что мальчишка был прав дважды. Мне действительно не повезло — если мерить тем, чем меряют здесь. И мне действительно повезло — если знать то, чего здесь не знает никто: что вода, положенная в нужное место в нужную секунду, стоит дороже любой свечки, зажжённой с десяти шагов, и что через месяц-другой эти же трое будут таскать за мной вёдра.

Правда, для этого нужно было, чтоб у меня были вёдра. И бочка. И люди.

Водовозный двор стоял на Москворецкой, у самого спуска: длинный навес, шесть бочек под ним, коновязь, сарай и запах, который я узнал бы с закрытыми глазами, — мокрое дерево, конский пот и тина.

Гнать меня начали с двадцати шагов.

— Куда?! — Мужик в фартуке, лет за пятьдесят, с руками как корневища, вышел из-под навеса и пошёл наперерез. — Барин, шёл бы ты. Тут не про тебя.

— Мне бы поговорить.

— Поговорить, — повторил он с непередаваемым выражением. — Тут все поговорить. Один вчера поговорил, а после у меня пенька пропала. Иди отсюда.

Хорошее начало. Я бы на его месте сделал то же самое.

Я и не стал спорить: отошёл на десять шагов, сел на перевёрнутую кадку у забора и стал смотреть, как они работают, — и это, честное слово, было интереснее любого разговора. Работали они плохо. Не лениво — плохо. Двое таскали вёдрами из колодца в бочку, хотя рядом стоял ворот, которым можно было поднимать сразу два. Бочку заливали через верх, разливая, и под бочкой уже стояла лужа. А главное — вот это я заметил сразу и не мог оторваться — у ближней бочки при каждом наклоне из нижнего крана шло. Не капало. Шло.

Я просидел там, наверное, с четверть часа, и за эту четверть часа из бочки ушло ведра три.

— Ты долго сидеть будешь? — спросил мужик, не выдержав.

— Пока не пойму.

— Чего не поймёшь?

— Почему у вас клапан не держит, — сказал я. — Он у вас кожаный, да? Кожа старая, сухая, села, и по краю уже не прилегает. Вы её водой мочите, она разбухает и день держит, а назавтра высыхает и опять течёт. Так?

Мужик молчал секунд пять.

— Так, — сказал он. — А тебе, барин, какое дело?

— Мне никакого. Просто у вас из-за него по три ведра с оборота уходит, а оборотов в день… сколько вы делаете?

— Шесть, ежели с реки. Восемь, ежели от колодца.

— Значит, двадцать четыре ведра в день. — Я посчитал вслух, потому что иначе не умею. — Ведро вы продаёте по копейке. Двадцать четыре копейки в день. Рублей семь в месяц. С одной бочки.

Тишина стала другой.

Я такие тишины знаю. Это когда человек, который тебя сейчас выгонял, вдруг понимает, что ты не попрошайка и не жулик, а просто зачем-то посчитал то, чего он сам не считал никогда, потому что считать было некогда.

— Ты кто такой? — спросил он уже иначе.

— Ртищев. Артемий Григорьевич. Горелый.

— А-а. — Он кивнул, и по этому кивку я понял, что про Ртищевский двор тут знают все. — Слыхал. Свиблов я, Трофим Кондратьич. Ну и чего ты предлагаешь, Артемий Григорьевич?

— Дайте посмотреть клапан.

— Руками?

Я показал ему ладони. Он посмотрел на волдыри, потом мне в лицо, потом опять на волдыри.

— Это где ж тебя так?

— Вчера. На Плотниковой бане.

— А-а, — сказал он ещё раз, и на этот раз в этом «а-а» было уже что-то совсем другое. — Это, стало быть, ты вчера у Опалевых распоряжался. Мне говорили, я не поверил.

Клапан я разбирал час.

Работать было больно и неудобно — ладони я обмотал тряпками и половину делал костяшками и кончиками пальцев, — но это была первая за два дня вещь, от которой мне стало по-человечески хорошо. Знакомое дело. Железо, кожа, вода, и задача, у которой есть правильное решение.

Штука была простая и сделана бестолково. Кожаный кружок прижимался к медному седлу, седло было выработано неровно, кожа задубела и по краю пошла трещинами, а сверху её прижимала пружина такой слабости, что ею впору было подтяжки держать.

— Кожа новая нужна, — сказал я. — Толстая, юфть. И воск. И пенька на подмотку. И седло надо шабрить, у вас тут выбоина в полвершка.

— Шабрить — это чего?

— Это ровнять. — Я поискал слово. — Пришабривать по месту. Дайте любую железку с ровным краем и мелкий песок, я покажу.

Свиблов посмотрел на меня долгим взглядом.

— Кожа денег стоит, — сказал он.

— Сколько?

— Полтину. С воском и пенькой — восемьдесят копеек.

Восемьдесят копеек. Второй раз за три дня. Какое-то, извините, проклятое число в этом веке.

У меня в кармане лежало три рубля двадцать шесть копеек, и это были все деньги рода Ртищевых. Отдать из них восемьдесят чужому человеку за чужую бочку — это, если считать по-честному, поступок идиота.

Я посчитал ещё раз.

Семь рублей в месяц с одной бочки. Шесть бочек. Сорок два рубля в месяц утекает у них в землю, и они об этом не знают, потому что никто не садился и не считал.

— Беру, — сказал я и достал деньги.

— Ты погоди, — сказал Свиблов. — Ты мне бочку чинить будешь на свои?

— На свои. И покажу вам, как чинить остальные пять. А потом мы с вами поговорим про то, что мне от вас нужно.

— А что тебе нужно?

— Вода, — сказал я. — На пожар.

Он засмеялся. Не зло — устало, как смеются на глупость, которую слышали двести раз.

— На пожар воду не возят, барин. На пожар воду носят. Вёдрами. Кто добежит, тот и носит.

— Знаю, — сказал я. — Потому и пришёл.

Вот тут я её и увидел.

Она стояла у крайней бочки, шагах в восьми, и, судя по всему, стояла там уже давно. Лет двадцати, в подоткнутом переднике, рукава закатаны выше локтя, руки в цыпках — рабочие руки, не девичьи. Волосы убраны под платок туго, чтоб не мешали.

В руках у неё была деревянная кружка. Она зачерпнула из бочки, поднесла ко рту, отпила глоток, подержала во рту и поморщилась.

— С Балчуга брали, — сказала она. — Я ж говорила не брать.

— А где брать, Устинья? — с раздражением отозвался Свиблов. — На реке очередь в сорок возов.

— На Псковском брать. — Она выплеснула остаток на землю. — Была бы там вода.

И ушла под навес, не посмотрев в мою сторону ни разу.

— Дочь, — сказал Свиблов без выражения. — Устинья. Ты, барин, на неё не гляди, она колодезного дела больше моего понимает и оттого сердитая.

Клапан я доделал к вечеру. Собрали, залили, погоняли; Свиблов сам наклонял бочку и сам щупал под краном ладонью, и щупал долго, будто не верил. Потом выпрямился и вытер руку о фартук.

— Сухо, — сказал он.

— Сухо, — согласился я.

— Покажешь на остальных?

— Завтра покажу. И послезавтра. Мне спешить некуда: у меня до Покрова сто сорок один день и триста рублей.

И вот тут я сделал то, чего делать вообще-то не собирался, — спросил у Ведомости при свидетелях. Не вслух, конечно. Просто спросил.

Мне было интересно.

Я только что сберёг человеку семь рублей в месяц. Восемьдесят четыре в год. С шести бочек — пятьсот. Это, между прочим, полтора моих долга, и сделано это моими руками и моей головой за один день.

ВЕДОМОСТЬ. Приход.

Отвращённый убыток: 0 рублей.

Зачтено в рост: 0 рублей.

Остаток к расчёту: 12 рублей.

Я стоял посреди чужого двора, смотрел на эти три строчки и медленно закипал.

Ноль.

Я починил вещь. Я сберёг деньги. Я сделал ровно то, за что в прошлой жизни людям платят жалованье, — а эта контора написала мне ноль, и написала без малейшего смущения.

Значит, вот как. Значит, она платит не за пользу. Она платит за отвращённый убыток, а убыток — это то, что горит, тонет и погибает. Течь из клапана убытком не считается. Сберёг — молодец, иди дальше, в рост не идёт.

Хорошо, подумал я. Я тебя понял.

Ты платишь за беду, которой не случилось. Значит, мне нужна беда.

Эта мысль была такой мерзкой, что я её тут же и отложил, и следующие три месяца делал вид, что её не было.

Домой я пошёл в сумерках, вдоль заплотов, и по дороге считал дворы, у которых поленницы стояли под свесами. Насчитал одиннадцать и бросил.

У ворот меня догнали.

— Артемий Григорьевич.

Устинья Свиблова стояла в двух шагах, уже без передника, в платке, надвинутом на лоб, и в руках у неё была та же деревянная кружка. Зачем она таскала её с собой, я тогда не понял.

— Вы отцу бочку починили, — сказала она. — Задаром.

— Не задаром. За восемьдесят копеек своих.

— Это и значит задаром, только наоборот. — Она помолчала. — Вы правда хотите воду на пожары возить?

— Хочу.

— Тогда вам надо знать, где она есть. — Устинья говорила ровно, без интереса, как говорят с человеком, которого через неделю не будет. — В Зарядье воды четыре места. Река — до неё сорок минут оборот, если через Мокринский, а через Мокринский возы. Приходский колодец у Николы — там два ведра, третье с песком, летом садится. Колодец у Опалевых — он ваш, считай, но ворот заедает и в нём мелко. И колодец на Псковском.

— На Псковском хороший?

— На Псковском лучший в квартале, — сказала она. — Там жила глубокая, там и в августе вода. Сорок вёдер зараз, и чистая.

— Так это же всё меняет. — Я уже считал: сорок вёдер, две бочки, оборот. — Почему ж им не берут?

— Потому что его четыре года не чистили.

Я остановился.

— Четыре года?

— Четыре. — Она смотрела на меня и, кажется, чего-то ждала. — Деньги на чистку приход выдаёт каждый год. Три рубля. Я знаю, потому что мой отец два раза брался и два раза ему сказали не надо.

— Как это — не надо?

— А вот так. — Устинья наконец сунула кружку в карман передника, которого на ней не было, спохватилась и сунула за пояс. — Деньги выдают, а чистить не велено. Кто велел — не знаю, и отец не знает, и в приходе говорят «не твоего ума». Он стоит заваленный четвёртый год, и вода в нём есть, и достать её нельзя.

Она пошла было, потом обернулась.

— Вы вчера у Опалевых кричали, чтоб заплот ломали. Мне рассказывали трое, и все трое врали по-разному, но заплот у вас во всех трёх один и тот же. — Устинья чуть склонила голову набок. — Вы завтра придёте?

— Приду.

— Приходите к шести. Отец в семь уезжает, а до семи он добрый.

И ушла.

А я стоял у чужих ворот, в чужих сапогах, с замотанными ладонями, и в голове у меня билось одно.

Лучший колодец в квартале. Сорок вёдер зараз. Четыре года завален. Деньги выдают каждый год.

И чистить его почему-то не велено.

Глава 3. Казённая цена

Два дня я чинил клапаны.

Звучит скучно, и это было скучно, и это были два лучших дня из тех трёх с половиной, что я прожил в восемнадцатом веке. Пять бочек, пять кожаных кружков, пять выработанных медных сёдел, песок, тряпка, воск, юфть, и тупая счастливая работа руками, которую не надо ни с кем обсуждать. Ладони под тряпками саднили, к вечеру тряпки прилипали, Устинья молча меняла их на чистые и так же молча уходила. Трофим Кондратьич первые полдня стоял над душой, к обеду перестал, а под вечер второго дня принёс мне кружку кваса и сел рядом на кадку.

— Ты, барин, не серчай, — сказал он. — Я тебя первого дня гнал, потому как ходят.

— Ходят?

— Ходят. — Он покрутил в пальцах щепку. — Приказчики ходят, от Овчины ходят, от старшины нашего ходят. Всем чего-то от воды надо, и всем задаром. А ты пришёл и восемьдесят копеек свои положил, и я, признаться, всю ночь думал, в чём подвох.

— И придумали?

— Придумал, — кивнул он серьёзно. — Ты, барин, хочешь, чтоб я тебе бочку на пожар давал. Бесплатно.

— Хочу, — сказал я.

— А я не дам. — Трофим Кондратьич сказал это без всякой злобы, как говорят про погоду. — Не потому, что жадный. Бочка на пожаре — верная бочка в лом. Лошадь пугается, народ прёт, кто-нибудь непременно топором по обручу заедет. А она девять рублей, и она у меня одна из шести на ходу. Была не на ходу, теперь на ходу — твоими руками, спасибо.