Системный Пожарный I

— А есть и второй путь, — добавил Кузьма после паузы. — Получше.

— Какой?

— Будь своим человеком. — Он чуть подался вперёд, и мне опять пришлось наклониться. — Ты на пожарах первый. Ты в чужие дворы входишь, и тебя пускают, и тебе спасибо говорят. Ходи, туши, а заодно примечай. У кого в лабазе что лежит, у кого сколько мехов, у кого замок худой. Приходи ко мне и рассказывай. За это плачу. Хорошо плачу.

— Сколько?

— Рубль в неделю, — сказал Кузьма. — Для начала.

Рубль в неделю. Четыре в месяц. Сорок восемь в год — четверть жалованья квартального надзирателя, и это, по здешним меркам, для девятнадцатилетнего погорельца без гроша просто огромные деньги.

И знаете, что самое мерзкое? Я посчитал.

Автоматически, за долю секунды, прежде чем успел себя остановить, ровно как посчитал тогда сто двадцать рублей за невынесенного бондаря. Рубль в неделю — это сто тридцать шесть дней до Покрова, это девятнадцать недель, это девятнадцать рублей. Шесть процентов долга.

Шесть процентов. За то, чтоб быть наводчиком.

— Нет, — сказал я вслух.

— Подумай.

— Я подумал. Нет.

Кузьма не рассердился. Он вообще, по-моему, не умел сердиться — во всяком случае, я за всю книгу ни разу не видел, чтоб он повысил голос.

— Ну нет так нет, — сказал он и опять занялся ногтями. — Ты, Артемий Григорьевич, человек, видно, честный. Это ничего, это проходит.

Я встал, чтоб уйти.

— Постой, — сказал Кузьма. — Работа-то тебе нужна?

Я остановился. Вот на этом месте я и попался, и попался красиво, по всем правилам, и до сих пор снимаю шляпу.

— Нужна.

— Есть работа. — Он говорил всё так же тихо и ни разу не посмотрел на меня. — Погорелое место на Ветошном ряду. Сгорело в позапрошлую пятницу, хозяин помер прошлым годом, наследников нет, место отходит к разбору. Надо разобрать: головни вывезти, что целое — отложить, железо собрать, кирпич обить. Работа грязная, недели на полторы, если вдвоём.

— Кто платит?

— Я плачу. — Кузьма пожал плечами. — Я подряд взял на вывоз. Шесть рублей задатком, остальное по концу. Возьмёшься?

Шесть рублей.

Я стоял в тёмной комнате и очень чётко видел две вещи сразу.

Первое: шесть рублей — это девяносто дней хлеба. Это ровно та дыра, которую я утром не знал чем заткнуть.

Второе: этот человек только что предложил мне стать наводчиком, я отказался, и через полминуты он предложил мне деньги. Не из доброты. И «взял подряд на вывоз» — это, может быть, правда, а может быть, и нет, и проверить я это не могу никак.

Правильный ответ был — спросить. Спросить прямо: Кузьма Ерофеич, а вы на этом месте что собираетесь строить и почему вам так важно, чтоб его разобрал именно я? Спросить и посмотреть, что он ответит.

Я не спросил.

Я не спросил потому, что у меня дома сидела сестра, которая утром собиралась нести отцовский кафтан к ростовщику за рубль двадцать. И потому, что мне очень, очень нужны были эти шесть рублей.

— Возьмусь, — сказал я.

Кузьма выложил на стол шесть рублей серебром, ровным столбиком, и подвинул ко мне щепкой, не касаясь руками.

— Прошку бери в помощь, — сказал он. — Он тебе всё равно уже приглянулся, я вижу.

Вот тут я понял, что Прошка привёл меня сюда не случайно, и что за это ему, скорее всего, тоже заплатили, и что я сижу в этой комнате ровно потому, что кто-то полчаса назад решил, что я тут буду сидеть.

— И вот ещё что, — сказал Кузьма, когда я был уже в дверях. — Ты, Артемий Григорьевич, до Ильина дня пока не усердствуй.

Я обернулся.

— Почему до Ильина?

— Потому что к Ильину дню, — сказал Кузьма Рваный очень тихо и очень спокойно, — в квартале станет просторнее.

Место на Ветошном оказалось хуже, чем я думал, и лучше, чем я боялся.

Хуже — потому что сгорело оно основательно: два строения, лабаз и жильё, сложились внутрь, и теперь это была куча в две сажени высотой из обгорелых брёвен, битого кирпича, кровельного железа и прочего, что бывает, когда дом умирает.

Лучше — потому что в такой куче я как раз разбираюсь.

— Не туда лезешь, — сказал я Прошке на второй час. — Вон оттуда начинай.

— А чего оттуда? Тут же ближе.

— Тут ближе, а вон та балка держит вон ту стену. — Я показал. — Ты из-под неё вытащишь одну головню, и стена тебе на голову. Разбирают сверху и с того края, куда падать будет.

Прошка посмотрел на балку. Потом на стену. Потом на меня.

— Ты откуда всё знаешь-то? — спросил он с раздражением. — Тебе девятнадцать.

— Мне сто девятнадцать, — сказал я. — Таскай.

Работали мы два дня и вымотались как собаки. Прошка, к моему удивлению, оказался работящим: он вертелся, врал, отлынивал первые полчаса, а потом втянулся и таскал наравне, и на второй день уже сам показывал мне, где под завалом пустоты, потому что чувствовал их лучше меня.

К обеду второго дня он сел на бревно, вытер лицо и сказал ни с того ни с сего:

— Барин, а сколько ты за это получишь?

— Двенадцать рублей. Шесть задатком, шесть по концу.

— А мне сколько?

Я остановился с ломом в руках.

Вот это, между прочим, был правильный вопрос, и я его не ждал, потому что за полтора дня успел привыкнуть, что парень просто ходит за мной.

— Половину, — сказал я.

— Шесть рублей? — Прошка поперхнулся. — Ты чего, барин.

— Работаем вдвоём. Значит, пополам.

— Так ты ж барин, а я кто.

— Ты человек, который два дня таскает головни, — сказал я. — Барин тут ни при чём, барин у меня в бумагах, а не в работе.

Прошка помолчал, пожевал свою верёвочку и вдруг сказал совсем другим голосом:

— Мне сорок надо.

— Сорок чего?

— Рублей, — сказал он. — Сорок рублей.

Я сел рядом.

— Зачем?

Он долго не отвечал, и я уже решил, что не ответит.

— Мать выкупить, — сказал Прошка. — Она в кабале у Овчины. Четвёртый год.

— За сорок рублей?

— За сорок. — Он смотрел в землю. — Батя помер в шестьдесят девятом, и осталось одиннадцать рублей долгу, и она пошла в кабалу, а по кабале что ни год, то больше, потому как процент идёт, а отрабатывается едой. Нынче сорок.

— Она где?

— У него в лабазах. Метёт, стирает, за птицей ходит. — Прошка сплюнул. — Он её не бьёт, я не говорю. Он её просто не отпустит, покуда сорок не будет.

Я сидел и считал. Сорок рублей при заработке подёнщика в двенадцать рублей в год — это, если ничего не есть, три года и четыре месяца.

— Поэтому ты форточник, — сказал я.

— Поэтому я форточник, — согласился Прошка. — Только у меня за четыре года семь рублей скопилось, вот и вся моя ловкость. Я, барин, вор плохой. Я крыши знаю хорошо, а воровать не умею: мне всё жалко.

Он поднялся и взялся за носилки.

— Ты не думай, я не жалуюсь, — сказал он. — Я к тому, что шесть рублей — это хорошо. Это шестая часть.

Я записал эти сорок рублей себе в голову в тот же день и носил их два года.

А на второй день, к вечеру, в глубине кучи затлело.

Такое бывает: в пепелище неделями держится жар, под слоем золы, без доступа воздуха, и стоит разворошить — как оно вздыхает и берётся. Мы разворошили, и оно взялось, и в пяти саженях стоял соседский дровяник, полный сухих дров.

— Воду! — заорал Прошка и рванул к бочке.

— Стой! — Я его поймал за плечо. — Не туда. Дровяник поливай.

— Да там же горит!

— Там горит куча головней, которая всё равно сгорит, — сказал я. — А дровяник ещё нет. Поливай дровяник, потом вернёмся.

Мы полили дровяник. Потом я собрал свои два ведра и положил их плотной пеленой на очаг — не выплеснул, а прижал, — и оно зашипело, задохнулось и погасло, и всё заняло минуты четыре.

ВЕДОМОСТЬ. Приход.

Отвращено: 30 рублей — дровяник с дровами, двор Селиванова.

Зачтено в рост: 7 рублей — работа Дара.

Остаток к расчёту: 15 рублей.

Прошка стоял и смотрел на меня, и в руках у него было пустое ведро.

— Барин, — сказал он. — А ты это как сделал?

— Что сделал?

— Ну вот это. — Он показал ведром. — Вода-то… она у тебя не вылилась. Она легла.

Я не сразу нашёлся. Мне до сих пор в голову не приходило, что со стороны это как-то выглядит.

— Дар у меня такой, — сказал я. — Влага. Четвёртый разряд.

— Шесток?

— Шесток.

Прошка подумал, сплюнул и сказал с непередаваемым уважением:

— Ну ни фига себе шесток.

Домой я пришёл затемно, вывалил на стол шесть рублей серебром и впервые за неделю увидел, как моя сестра растерялась.

Она не обрадовалась. Она посмотрела на деньги, потом на меня, потом опять на деньги и взялась за карандаш, и я видел, что она считает не приход, а что-то другое.

— Артемий, — сказала Дуня. — А за что?

— За разбор погорелого места на Ветошном. Задаток. Работы недели на полторы.

— Кто платит?

— Кузьма Рваный, — сказал я. — Он взял подряд на вывоз.

Дуня положила карандаш. Вот это, как я уже говорил, было у неё дурным знаком.

— А ты спросил, — сказала она, — зачем ему это место?

Я открыл рот и закрыл.

— Нет, — сказал я.

— Он платит шесть рублей задатком, — проговорила Дуня медленно, как считают вслух. — За разбор. А место это, я знаю, потому что Матрёна говорила, за место это давали двадцать два рубля, и хозяйка не продала, а потом хозяйка померла. И наследников нету. И оно сгорело.

— Дуня.

— Двадцать два рубля стоит место, — сказала она. — А он на разбор кладёт шесть рублей задатка, значит, всего рублей двенадцать. Половину цены места — за то, чтоб его разобрали. Кто ж так делает?

Я сидел и молчал.

Она была права. Она была права настолько, что мне стало холодно: я прошёл мимо этого, потому что смотрел на кучу головней глазами человека, который умеет их разбирать, а не человека, который умеет считать. А ведь считать — это, по идее, теперь моё главное умение.

— Ты деньги-то возьмёшь? — спросила Дуня.

Шесть рублей лежали на столе. Девяносто дней хлеба.