Книга для тех, кто ненавидит читать

6 Вес одного слова

Катя обычно приходила к отцу ужинать в начале недели. Раньше они называли это семейной традицией. Теперь Катя говорила: «Зайду, если успею», — и Василий не знал, означает ли это отказ от семьи или нормальное расписание девятнадцатилетнего человека.

В тот вечер она пришла с коробкой деталей.

— Для проекта, — объяснила она.

— Учебного?

— Не совсем.

Василий уже собрался спросить, что значит «не совсем», но увидел у неё порез на пальце.

— Где это?

— В мастерской.

— Я же говорил, надо осторожнее.

— Пап, я теперь и осторожнее, и с твоим выступлением. Заживёт быстрее.

Он принёс пластырь. Она молча дала ему руку. Это маленькое согласие оказалось важнее ответа.

После ужина они разобрали программу пилота. Катя рисовала на листе путь пользователя, Василий отмечал условия.

«Сохранение бесплатного доступа к базовым информационным материалам».

— Какие материалы базовые? — спросила Катя.

В приложении перечислялись аннотации, краткие обзоры и справочные карточки.

— А сами книги?

— Расширенный доступ через партнёрские сервисы.

— Бесплатно?

Василий нашёл сноску. На этот раз он искал её специально.

«Условия определяются поставщиком сервиса».

— То есть не знаем, — сказала Катя.

Он кивнул и написал на полях: «Не определено».

Раньше он написал бы: «Требует уточнения». Новая формулировка была короче и почему-то честнее.

На другой странице говорилось: «Не предполагается сохранение индивидуального заказа изданий, не включённых в перечень повышенного спроса».

Катя замолчала.

— Это два «не»?

— Два.

— Они взаимно уничтожаются?

— Только в школьной алгебре. Здесь они совместно уничтожают заказ.

Они переписали фразу: «Если книгу редко спрашивают, заказать её будет нельзя».

— Но редкую книгу и так спрашивают редко, — сказала Катя.

— Да.

— И что тогда делает библиотека?

Василий не ответил. Он искал, сколько ещё в проекте вещей, которые выглядели разумно, пока не попадали к конкретному человеку.

На полке над столом стоял отцовский сборник. Катя потянулась за ним, чтобы подложить под лист, и из книги выпало письмо.

Василий резко накрыл его ладонью.

Дочь отдёрнула руку.

— Извини.

— Ничего.

Оба поняли, что ничего не было бы, если бы он не сказал это так быстро.

Лист лежал лицом вверх. В начале стояло: «Вася, ты только не думай, что я…»

Дальше шли две зачёркнутые строки, затем пустое место.

Отец написал письмо за неделю до смерти. Василий нашёл его позже, разбирая кухонный ящик. Он знал, какое слово должно было стоять после «я». Разочарован. Сердит. Обижен. Он перебирал варианты восемь лет, как будто один из них непременно был оригиналом.

— Он не дописал? — спросила Катя.

— Не успел.

— А может, передумал писать?

Василий посмотрел на неё.

— Ты его плохо помнишь.

— Помню не всё. Но это всё равно возможно.

Ему захотелось объяснить ей, что есть вещи, в которых нельзя так легко сомневаться. Потом он взглянул на исписанный ими проект: половина страницы состояла из вопросов именно к тому, в чём кто-то уверенно не сомневался.

— Возможно, — сказал он, хотя слово далось трудно.

Катя вернула книгу на полку без письма. Лист остался между ними на столе.

— Я всё равно думаю взять перерыв в учёбе, — сказала она.

— Что?

— Один семестр. Работать в мастерской. Я давно хотела рассказать.

Василий услышал «бросить». Она сказала «перерыв». Он заметил разницу только после того, как успел испугаться.

— Давай сначала разберёмся, — произнёс он.

— Именно это я и предлагаю.

Впервые за вечер читать пришлось без бумаги.

7 Комната забытых голов

Чтобы подготовиться к обсуждению, клуб решил разобраться, как люди понимают инструкции.

Александр предложил начать с инструкции к новому принтеру. Она лежала в коробке уже два месяца, и устройство до сих пор работало. Галина Егоровна не захотела рисковать.

Вместо неё взяли короткий вымышленный текст о порядке бронирования комнаты для занятий. Катя написала его сама. В комнате было шесть мест, забронировать её можно было на час, отменить бронь следовало заранее. После двух пропусков человеку предлагалось записываться только в день посещения. Рядом стояла оговорка: если пропуск связан с внезапной болезнью или иной уважительной причиной, нужно сообщить сотруднику.

— Я уже ненавижу эту комнату, — сказал Андрей.

— Подожди, ты ещё не видел стулья, — ответил Александр.

Половина клуба дважды прочитала текст. Остальные после первого чтения закрыли его и попытались записать правила по памяти. Потом им разрешили проверить записи и исправить ошибки.

Ирина заранее предупредила:

— Это занятие, не научный эксперимент. Нас мало, условия не выровнены, и каждый уже знает, чего от него хотят. Сегодня мы можем заметить что-то про себя. Доказывать устройство человечества будем в другой раз и с гораздо большим количеством скучной работы.

Василий прочитал правила дважды. Они были ясны. Он даже заметил неудачную запятую.

Через двадцать минут, после чая и обсуждения протекающей крыши, Ирина спросила, что произойдёт после двух пропусков.

— Человек лишается права пользоваться комнатой, — уверенно ответил Василий.

Катя подняла бровь.

— Что?

— Проверь.

Он открыл текст. Человек не лишался права. Менялся порядок записи.

— Я имел в виду предварительную запись.

— Ты этого не сказал.

— Но подумал.

— Пап, у нас нет доступа к внутреннему протоколу.

Все засмеялись. Василий тоже, хотя без особого удовольствия.

Раиса Семёновна, которая восстанавливала правила по памяти, записала их неточно, но заметила свою ошибку во время проверки. Теперь она помнила нужное условие.

— Значит, ошибаться полезно? — спросила она.

— Замечать и исправлять ошибку бывает полезно, — сказала Ирина. — Не всякая ошибка сама по себе образовательный подарок. Если год повторять неверное, можно отлично выучить неверное.

Она рассказала об исследовании Джеффри Карпике и Джанелл Блант. В нём студенты работали с учебными текстами, а затем проверялось, что они усвоили. Практика восстановления материала из памяти показала преимущество перед некоторыми другими способами работы, в том числе перед построением концептуальных схем в условиях этого исследования. Важен был не красивый конспект сам по себе, а усилие извлечь и связать знание. Однако из этого не следовало, что после каждого абзаца любого романа нужно устраивать себе допрос.

— Когда я читаю детектив, я и так всё время пытаюсь вспомнить, кто кому соврал, — сказал Андрей. — Мне ещё свой рабочий чат читать.

— Вот, — кивнула Ирина. — Задача имеет значение. Для экзамена полезно проверить, сможете ли вы объяснить материал без открытой страницы. Для отдыха такая проверка может быть лишней. А для инструкции к устройству лучше ещё убедиться, что вы правильно выполняете действие.

Василий посмотрел на свою запись. Он знал правила, пока правила были перед глазами. Это знание выглядело прочным только при поддержке бумаги.

— Почему кажется, что понимаешь?

— Знакомость приятна. Текст уже встречался, слова узнаются. Но это не всегда означает, что мы восстановим смысл сами.

Александр признался, что недавно трижды посмотрел ролик о замене смесителя, а потом не смог вспомнить, с какого соединения начинать.

— И что сделал? — спросил Серёжа.

— Перекрыл воду и посмотрел ещё раз. Героизма в сантехнике не надо.

Они решили включить в общественное обсуждение простую вещь: полный текст должен оставаться рядом с кратким. Человек может понять не всё, забыть условие, вернуться. Возможность проверить — часть доступа, а не признак плохого пользователя.

Когда Василий уходил, Галина Егоровна попросила его принести в следующий раз паспорт.

— Для чего?

— Читательский билет оформить.

Он уже открыл рот, чтобы сказать, что пришёл не читать. Потом заметил под мышкой две взятые книги и закрыл рот.

Дома он попробовал вспомнить, что именно обещал дочери насчёт её учёбы. Оказалось, он помнил собственные тревоги значительно лучше её доводов.

Он написал ей: «Я понял, что ты хочешь один семестр работать. А что должно получиться к его концу?»

Ответ пришёл не сразу.

«Спасибо, что спросил именно так».

Василий перечитал сообщение. Повторное чтение в данном случае он признал полезным без дополнительных исследований.

8 О чём был непонятный абзац

Анатолий Петрович принёс статистику.

Он был человеком тихим и точным. В страховой компании его не любили те, кому он задавал вопросы, и ценили те, кому потом не приходилось платить за отсутствие вопросов.

В отчёте о библиотеке были посещения, выдачи, мероприятия и участники мероприятий. За последний год число выдач снизилось. Павлов обвёл этот показатель красным.

— А часть фонда была закрыта из-за протечки? — спросил Анатолий Петрович.

Галина Егоровна кивнула.

— Три месяца. Ещё школьный класс рядом ремонтировали, они к нам перестали приходить.

— В отчёте это есть?

— В пояснениях.

— Которые никто не читает, — сказал Василий.

— Я прочёл, — ответил Анатолий Петрович.

Он не улыбнулся. Василию показалось, что иногда скромность — это просто отсутствие потребности торжествовать.

Они сравнили месяцы. Картина стала сложнее. Посещений в некоторые недели было меньше, но число обращений за помощью выросло. Цифровых выдач в старой системе не учитывали. Часть мероприятий записали дважды, потому что одно провели совместно с домом культуры.

— Это нам выгодно исправлять? — спросила Галина Егоровна.

Анатолий Петрович посмотрел на неё.

— Нам выгодно знать.

Она взяла ручку и зачеркнула повтор.

Василию понравилось, что защитники библиотеки тоже могли потерять красивую цифру. Хотя для презентации она бы очень пригодилась.

Ирина принесла лист с коротким описанием неизвестной процедуры. В нём предлагалось разделить предметы, выбрать режим, не перегружать устройство и дождаться окончания цикла. Александр сказал, что это похоже на службу в армии, но устройство смутило его.

Когда выяснилось, что речь идёт о стирке, абзац сразу стал понятнее.

— Это не оригинальный текст эксперимента, — пояснила Ирина. — Я сочинила пример по его принципу. В исследованиях Джона Брансфорда и Марсии Джонсон, опубликованных в 1972 году, разбиралось, как контекст помогает понять и запомнить неоднозначный материал. Подходящая подсказка до чтения могла многое изменить. Не потому, что люди становились умнее за минуту. Они получали основу, к которой можно присоединить слова.

— Значит, надо всегда сначала рассказывать концовку? — спросил Серёжа.

— Нет. В инструкции нужен предмет и цель. В детективе неизвестность может быть частью удовольствия. Контекст не обязан быть спойлером.

Василий подумал о людях, которым писал сообщения. Он часто начинал с «В соответствии с решением…», не объясняя, что случилось и кого это касается. Формально всё было на месте. Человеческая стиральная машина запускалась без белья.

Вечером ему позвонила тётя Тамара, сестра отца. Они разговаривали нечасто: поздравления, здоровье, погода. Между этими темами лежало гораздо больше, чем они успевали обойти.

— Катя сказала, ты в библиотеке теперь, — произнесла тётя.

— Не совсем.

— У нас вся семья не совсем. Твой отец тоже говорил: я не коллекционер. А потом мы нашли шесть ящиков радиоламп.

Василий улыбнулся.

— Ты помнишь, он перед больницей письмо писал?

На другом конце стало тихо.

— Тебе?

— Да. Там начало: «Ты только не думай…»

— Он много чего начинал.

— Но ты не знаешь, о чём?

— Не знаю, Вася.

Он ожидал, что она предложит утешительную версию. Тётя Тамара этого не сделала.

— У меня его тетради есть. Если хочешь, приезжай. Только это тетради, а не ответ на всё.

— Я понимаю.

— Пока не понимаешь. Но приезжай всё равно.

После разговора Василий долго сидел на кухне. Он считал письмо ясным, потому что сам много лет предоставлял ему контекст. Отец начинал предложение. Сын заканчивал обвинение.

Возможно, обвинение было верным. Возможно, нет. Неизвестность не делала легче. Зато впервые оставляла место для того, чего Василий ещё не знал.

На следующий день он переделал начало пояснения к проекту.

Вместо «В целях информирования населения о ходе реализации…» написал: «Город обсуждает изменение работы библиотеки на Речной. По нынешнему проекту большую часть книг увезут в хранилище. Ниже — что известно об изменениях и какие вопросы пока остаются без ответа».

Текст стал длиннее.

Василий оставил его таким.

9 Слишком удобное доказательство

За две недели до обсуждения Катя показала клубу плакат.

На нём стояло: «Чтение делает людей добрее».

Под надписью был нарисован человек с книгой, уступающий место человеку без книги. По замыслу Кати, вторым мог быть любой. По мнению Александра, первым мог быть только тот, кто выходил на следующей остановке.

— Красиво, — сказала Галина Егоровна.

Ирина помолчала.

— А что? — спросила Катя.

— Слишком большой вывод.

— Но ведь художественная литература помогает понимать других?

— Может давать повод смотреть на чужую жизнь. Исследования отдельных связей и эффектов существуют. Но фраза на плакате обещает нравственное улучшение каждому читателю. Это мы не установили.

— Нам же нужно защитить библиотеку.

— Тем более не стоит защищать её тем, что мы сами не можем обосновать.

Катя отвернулась к окну. Василий узнал это движение: она так делала, когда чувствовала себя школьницей перед проверкой.

— Можно просто написать про воображение? — предложил он.

— А можно про людей, — тихо сказал Андрей. — У нас автобусом начальник парка ездит редко, зато читает много. Добрый он по четвергам, когда проверки нет. Не надо книги за него назначать ответственными.

Галина Егоровна взяла плакат и положила на стол.

— Знаете, я сорок лет выдаю книги. Среди читателей были щедрые люди, неприятные люди, очень образованные хамы и человек, который крал только тома с буквой «М». Я так и не поняла почему. Если мы скажем, что книга гарантирует доброту, кто-нибудь справедливо принесёт нам читателя в опровержение.

Серёжа предложил лозунг: «Здесь можно стать добрее. Можно не стать. Стулья всё равно есть».

— Это слишком честно для плаката, — сказал Анатолий Петрович.

Василий удивился. Анатолий Петрович редко шутил, поэтому его шутки приходилось узнавать без предупреждения.

Катя в конце концов написала: «Здесь есть время понять».

— Это тоже обещание, — заметил Василий.

Дочь посмотрела на него с усталостью.

— Здесь действительно есть время. Я не написала, что ты им воспользуешься.

Он поднял руки в знак капитуляции.

Позже они остались вдвоём у принтера. Катя стояла к отцу боком, придерживая бумагу.

— Тебе было приятно, что меня поправили?

— Нет.

— Ты сразу включился.

Василий хотел объяснить, что помогал. Потом вспомнил, сколько раз сам прятал удовольствие от правоты за словом «помощь».

— Наверное, немного. Прости.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Это ты репетируешь?

— Что?

— Короткое извинение.

— Получилось?

— Почти. Не добавляй сейчас «но».

Он не добавил.

В тот же вечер Павлов прислал новую презентацию. На одном слайде утверждалось: «Большинство жителей предпочитают краткие форматы». Основанием был опрос посетителей городского приложения.

Анатолий Петрович заметил, что опрос проводили среди людей, уже пользующихся приложением. Тех, кто не мог зарегистрироваться или не хотел им пользоваться, там не было.

— Это не значит, что результаты ложные, — сказал он. — Это значит, что они отвечают на более узкий вопрос.

Василий записал эту фразу себе. Она годилась и для плаката Кати, и для презентации Павлова, и, что было неприятнее, для значительной части его собственных убеждений.

Он позвонил руководителю проекта.

— Андрей Аркадьевич, кого именно вы опрашивали?

— Пользователей.

— А остальных?

— Остальные не пользователи.

— Библиотекой они пользуются.

В трубке помолчали.

— Пришлите замечания.

Это ещё не было согласием. Но уже не было словом «рабочим».

10 Тетрадь с квитанциями

К тёте Тамаре Василий поехал в воскресенье. Она жила на другом конце города, в доме с лифтом, который делал перед отправлением паузу, словно обдумывал своё отношение к пассажирам.

Тётя встретила его в переднике.

— Есть будешь?

— Я недавно.

— Это не ответ на вопрос.

На столе уже стояли котлеты. У тёти Тамары гостеприимство не зависело от обратной связи.

Она была старше отца на четыре года и до сих пор говорила о нём «наш младший». Василию всякий раз становилось странно: человек, которого он помнил большим, сильным и окончательным, для кого-то оставался младшим.

После обеда тётя достала пакет с тетрадями.

— Тут всё вперемешку. Я не разбирала. Сначала было тяжело, потом показалось, что уже поздно. Вот и прошли годы. У поздно хороший аппетит.

В первой тетради оказались расходы на ремонт. Во второй — записи радиопередач, номера телефонов и размеры балконной двери. В третьей отец выписывал понравившиеся фразы. Иногда без автора. Иногда с автором, фамилия которого была записана неверно.

Василий узнал почерк: широкие буквы, длинная перекладина у «т», цифра семь с военным ремнём.

На одной странице было: «Вася звонил. Устал. Не расспрашивать про деньги».

Он перечитал.

— Что там? — спросила тётя.

— Ничего.

Она не стала поправлять его. Подвинула чашку.

Дальше шла запись о починке выключателя. Потом рецепт маринада. Потом: «Кате нужен стол повыше. Не покупать без них».

Отец умер, когда Катя была маленькой. Василий почти забыл, как тот мерил высоту её стула и обещал сделать надставки. В памяти остались другие вещи: спор о работе, тяжёлый телефонный разговор, сказанное на ходу «ты не понимаешь».

Тетрадь не оправдывала отца и не оправдывала сына. Она просто содержала жизнь, в которой ссоры занимали не все страницы.

— Он жаловался на меня? — спросил Василий.

Тётя Тамара подумала.

— Жаловался.

Он напрягся.

— Что редко приезжаешь. Что всё на бегу. Что споришь.

Василий кивнул. Вот, значит, оно.

— А ещё хвастался, — продолжила тётя. — Что у тебя работа сложная. Что ты сам всего добиваешься. И говорил: не мешайте ему, у него семья.

— Одновременно?

— Вася, он же человек был, а не постановление.

Василий опустил глаза.

Он очень хотел найти правильную версию отца. Такую, с которой можно наконец согласиться или окончательно поспорить. Вместо этого находились несовместимые на первый взгляд записи, и все были сделаны одной рукой.

В конце третьей тетради лежала квитанция за свет. На обороте отец написал: «Не забыть спросить у Васи про принтер».

Василий засмеялся, а потом почему-то не смог сразу остановиться. Они много раз спорили о важных вещах, но принтер всегда объединял их. Устройство зажёвывало бумагу с такой последовательностью, что делало семейные разногласия частным случаем общего человеческого несчастья.

— Письмо всё-таки про что было? — спросил он.

— Не знаю.

— Ты уверена, что не помнишь?

Тётя посмотрела на него внимательно.

— Я могу придумать хорошее. Ты этого хочешь?

Он покачал головой.

Она разрешила забрать тетради. В прихожей долго искала пакет покрепче, потом высыпала из одного картошку.

— Не надо, у меня сумка.

— Бумаге сухо будет.

Её забота была устроена просто: она не знала, что сказать о письме, зато знала, во что положить тетради.

В автобусе Василий не стал читать дальше. Он держал пакет на коленях, придерживая рукой, когда автобус поворачивал.

За окном проплывали магазины, остановки, люди с покупками. Город был занят продолжением жизни и не подозревал, что один пассажир впервые за восемь лет везёт домой отца, который умел не только упрекать.

11 Чтение без показателей

На следующий день Василий взял из библиотеки сборник рассказов.

Он выбрал его не по списку обязательного чтения. Книга лежала на столе возврата, и из неё торчала бумажная закладка с рисунком чайника. Василию понравился чайник. Это было несерьёзное основание, но он устал от серьёзных, которые приводили к плохим решениям.

Вечером он сел в кресло и открыл первый рассказ.

Через две страницы ему захотелось проверить телефон.

Он проверил.

В телефоне не случилось ничего такого, чего нельзя было узнать на семь минут позже. Однако сам факт проверки почему-то казался необходимым. Будто мир мог обидеться, если Василий перестанет участвовать в его непрерывном обновлении.

Он положил телефон на кухне и вернулся.

Теперь мешало кресло. Потом лампа. Потом мысль о том, что люди, умеющие читать, наверное, не тратят столько времени на расположение собственного тела.

Василий закрыл книгу.

Внутри тут же появился знакомый голос: вот видишь, не твоё.

Голос говорил уверенно, хотя не предъявлял ни опыта работы, ни документов.

Василий снова открыл рассказ. Решил прочитать до конца страницы. Не для привычки, не ради результата. Просто там человек стоял у чужой двери с пирогом, и хотелось узнать, пустят ли его.

Пустили не сразу.

Потом он читал ещё. Квартира постепенно перестала требовать поправок. Герой рассказа сказал что-то нелепое, хозяйка ответила ещё нелепее, и Василий засмеялся вслух. Смех в пустой квартире прозвучал неожиданно громко.