Спасти мир и обмануть скунса

Пуаронов вызывает пустоту

— Суд вызывает свидетеля, которого нет, — объявил Равновесов.

— Имя? — спросил Дословцев, готовя перо.

— Пропущенное слово.

В зал внесли опись Хранилища, накладную пристава и судебный протокол. Пуаронов положил три документа рядом.

В первом было написано: «Принят предмет прямоугольной формы».

Во втором: «Принята запечатанная шкатулка».

В третьем: «Получено главное доказательство».

— Где исчез предмет? — спросила Вера.

— Между первым и вторым документом, — ответил Эраст. — Накладная подтверждает шкатулку, но не её содержимое.

— А третий снова добавляет содержимое без проверки, — сказал капитан.

Пуаронов указал на пустое место перед словом «шкатулка» в накладной.

— Здесь раньше было «содержащая предмет». Волокна бумаги примяты, чернила соскоблены.

Дословцев пожал плечами.

— Кто угодно мог убрать слова.

— Убравший использовал секретарский нож с треугольным сколом.

Нож Дословцева оказался цел.

— Ошибка, господин сыщик.

— Это не ваш нож, — согласился Пуаронов.

Он попросил Наличина показать инструмент для исправления описей. У хранителя был нож с треугольным сколом.

Наличин рухнул на стул.

— Секретарь сказал, что формулировка лишняя. Шкатулка уже запечатана, значит, содержимое подразумевается.

— Когда сказал?

— После отправки. Он прислал распоряжение по трубе.

Распоряжение сохранилось. Подписи не было, зато внизу стояла буква «Д».

— Дословцев, — сказал капитан.

— Дежурный, — ответил секретарь. — Или доставка. Или дыня.

— На деревянном штампе тоже «Д», — напомнила Вера.

— Дерево.

Тарас уважительно покачал головой.

— С таким запасом слов он мог бы оправдать алфавит.

Пуаронов вызвал вторую пустоту: промежуток времени между шестью десятью и шестью двадцатью. По журналу футляр покинул Архив в шесть десять, а в Хранилище прибыл через десять минут. Дорога занимала две минуты.

— Восемь минут никто не описал, — сказал он. — Где был предмет?

Цепочкин вспомнил, что его остановили у судебной столовой. Секретарь попросил передать срочную папку и подержал футляр, пока пристав расписывался.

— Я не открывал футляр, — сказал Дословцев.

— Не требовалось. Вам нужно было приложить пластину к сырной печати и оставить запах, который позже укажет на столовую.

— Зачем мне оставлять улику против себя?

— Запах вёл не к вам. Он вёл к Тарасу, если тот признается в сыре, или к Корочкину, если не признается.

Тарас обиделся.

— Я признаюсь в сыре только при наличии сыра.

Тарас и презумпция сыра

Тарас потребовал отдельного заседания по вопросу своей гастрономической невиновности.

— Презумпция невиновности означает, что обвинение доказывает вину, — сказал капитан.

— А презумпция сыра?

— Что сыр считается несъеденным, пока не доказано обратное, — предложила Вера.

— Прекрасный закон.

Пуаронов попросил принести оставшийся круг из столовой. На нём сохранился не только оттиск печати, но и тонкий прямоугольный след.

Пластину приложили к сыру. Она совпала по ширине, но была на два пальца короче следа.

— Подмена, — сказал капитан. — К сыру прикладывали другую пластину.

— Или след продолжился от предмета, лежавшего рядом, — заметил Эраст.

Пуаронов осмотрел след через лупу. В длинной части сыр был гладким, в короткой — покрытым мелкими параллельными бороздками.

На прозрачной пластине имелись те же бороздки от печатной формы.

— Пластину положили сюда, — сказал он. — А рядом лежал секретарский нож. Его лезвие продолжило прямоугольник.

Нож Дословцева подошёл по длине и ширине.

— Мой нож мог оказаться в столовой отдельно от меня.

— Мог, — согласился Пуаронов. — Поэтому посмотрим, что он резал.

На лезвии обнаружились сургуч, древесная пыль и крошечная крупинка сыра.

— Он вырезал деревянный штамп, — сказала Вера.

— И обрезал пробный оттиск, — добавил капитан.

Дословцев всё ещё держался.

— Нож служебный. Им пользуется весь суд.

Тарас взял нож и попытался отрезать ломтик.

— Лезвие заточено только с левой стороны.

— И что? — спросил Дословцев.

— След на сыре тоже скошен слева, — сказал Тарас. — Кто резал, держал нож гербом вверх. Иначе скос был бы справа.

Вера улыбнулась.

— Хорошее наблюдение.

Тарас выпрямился.

— Я много лет исследую сыр с разных сторон.

Пуаронов записал вывод на доске:

«Штамп вырезали служебным ножом Дословцева. Нож лежал рядом с пластиной. Человек, державший футляр восемь минут, имел возможность сделать и то и другое».

— Возможность не равна вине, — сказал судья.

— Именно, — ответил Пуаронов. — Теперь нужна ошибка, которую мог совершить только автор плана.

Он попросил Дословцева продолжить протокол с того места, где тот остановился.

Секретарь обмакнул перо и написал: «После обнаружения матрицы в крышке…»

Пуаронов поднял руку.

— Мы при всех называли предмет пластиной. Слово «матрица» появилось только после того, как Эраст прочёл отпечаток. Но в вашем заранее написанном решении оно стоит на предыдущей странице.

Кому выгодно сомнение

Дословцев положил перо.

— Я догадался, что пластина является матрицей.

— Когда? — спросил капитан.

— Сейчас.

— А написал вчера.

— Я заранее догадался сейчас.

Судья Равновесов вздохнул.

— Даже для суда это слишком.

Пуаронов не спешил. Он попросил принести книги учёта заверенных копий. За последний месяц Дословцев оформил двести семьдесят соглашений: если оригинал утрачен, повреждён или признан недопустимым, его судебная копия становится единственной версией.

Среди них были договоры Полестова, приказы Совета готовых ответов и список владельцев городских вопросов.

— Вы готовились присвоить не одно дело, — сказала Вера. — Вы хотели заменить копиями весь архив.

— Копии аккуратнее оригиналов, — ответил Дословцев. — В оригиналах люди ошибаются, возражают, меняют мнение. В копии всё остаётся на месте.

— Особенно владелец, — сказал Эраст.

Пуаронов построил на столе цепочку событий.

Сначала Дословцев изучил чертёж шкатулки и обнаружил, что штифт реагирует на магнит.

Затем изготовил копию печати и проверил её на сыре. В это же время он подержал футляр, приложил матрицу к сыру и получил её точный запах.

Пустынской он дал магнитный напёрсток. Упаковщица закрыла скрытый лоток, сама того не зная.

Наличину велел убрать из накладной слова о содержимом. Цепочкину не сообщил о нажимной ножке. В экипаже шкатулка перевернулась, лоток ушёл в крышку, и доказательство стало невидимым.

Утром Дословцев подготовил решение о нарушенной цепочке хранения. После него все оригиналы, связанные с матрицей, теряли силу, а его заверенные копии получали её.

— Но зачем поддельная печать? — спросила Прасковья. — Настоящая осталась цела.

— Запасной план, — ответила Вера. — Если лоток не сработает, он мог заменить содержимое и снова запечатать шкатулку.

— Тогда на новой печати не было бы царапины, — добавил Тарас. — Потому и проверял копию на сыре.

Пуаронов кивнул.

— План имел два пути, но одну цель: создать сомнение, которое невозможно устранить обычной процедурой.

— Сомнение полезно, — сказал судья. — Оно защищает невиновного.

— Полезно честное сомнение, выросшее из неполных фактов. Дословцев изготовил сомнение как поддельную печать и собирался продавать средство от него.

Скунс подошёл к секретарю.

— От вас пахнет сыром слабее, чем от шкатулки. Но сильнее, чем от человека, который просто обедал.

— Это не доказательство.

— Верно, — сказал Пуаронов. — Это последнее совпадение после цепочки доказанных действий. Приговор нельзя строить на запахе. Зато запах помогает выбрать карман.

Капитан проверил внутренний карман Дословцева. Там лежал маленький магнит в зелёной ткани и семь сантиметров красной нити.

— Нить от шкатулки? — спросил он.

Пуаронов приложил её к обрезанному концу. Волокна совпали.

— Вот почему в накладной было два метра, а на шкатулке осталось метр девяносто три. Он отрезал кусок для пробного опечатывания.

Приговор пустой шкатулке

Главный суд впервые рассматривал дело, в котором вещь признали невиновной.

Шкатулку поставили на скамью подсудимых. Она выглядела прозрачной, хрупкой и совершенно не раскаивалась.

— Обвинение утверждало, что шкатулка пуста, — начал Равновесов. — Следствие установило, что она полна скрытых отделений, чужих предположений и одного главного доказательства.

— А ещё отпечатков пальцев, — добавил капитан.

— Их суд вернёт владельцам по описи.

Приговор Дословцеву решили не поручать Дословцеву. Прасковья записывала только произнесённое и оставляла широкие поля для возражений.

Наличина отстранили от Весов несомненности. Настоящие весы показали, что шкатулка с матрицей тяжелее пустой на двести восемьдесят граммов.

— Почему никто не заметил? — спросила Вера.

— Потому что все смотрели на прикрученную табличку, — ответил Эраст.

Пустынской разрешили продолжить работу, но магнитный напёрсток заменили обычным. Она немедленно нашла в Хранилище сто семь иголок, которые раньше считались отсутствующими.

Цепочкин снял железную цепь с плеча и завёл журнал людей. Первой строкой написал: «Передал я». Второй: «Приняла Пустынская». Третьей: «Оба посмотрели друг на друга».

— Последнее обязательно? — спросил капитан.

— После этого дела — да.

Судья распорядился снять с фасада сломанные весы. Когда их открутили, из стены выпал небольшой конверт.

На нём было написано:

«Вскрыть после вынесения приговора по делу о матрице».

— Опять заранее, — сказала Вера.

Пуаронов проверил печать. Она была настоящей и очень старой.

Внутри лежала тюремная ведомость. В ней значился один заключённый без имени. Его вина была заперта в камере номер семь, а сам заключённый — в камере номер восемь.

Сегодня утром камера восемь осталась запертой изнутри, заключённый исчез, а вина по-прежнему сидела в соседней камере и требовала адвоката.

Тарас перечитал ведомость.

— Если человек сбежал, а вина осталась, он теперь невиновен?

— Нет, — сказал капитан.

— Если вина сидит, а человек гуляет, кто отбывает наказание? — спросила Вера.

Судья снова потянулся за второй повязкой.

Скунс понюхал конверт.

— Камень, ржавчина, дождь. И свобода.

— Свобода пахнет? — удивился Эраст.

— Когда долго была заперта.

Книга перелистнула сразу несколько страниц, словно торопилась первой добраться до тюрьмы.

На чистом листе появились слова:

«ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ. ТЮРЬМА, ИЗ КОТОРОЙ СБЕЖАЛА НЕВИНОВНОСТЬ».

— В ведомости сбежал заключённый, — заметил капитан.

Буквы исправились:

«ТЮРЬМА, ИЗ КОТОРОЙ СБЕЖАЛА ВИНА».

— Вина осталась в камере, — сказал Эраст.

Книга сердито зачеркнула заголовок и написала третий:

«ТЮРЬМА, КОТОРАЯ САМА НЕ ЗНАЕТ, КТО ИЗ НЕЁ СБЕЖАЛ».

Пуаронов надел шляпу.

— Наконец честная формулировка.

Тарас завернул судебный сыр в копию повестки.

— Свидетеля берём?

— Берём, — решил капитан. — Но допросишь его только после ужина.

Они вышли из суда. За спиной шкатулка тихо щёлкнула и вернула скрытый лоток на дно.

Теперь она знала правду о себе.

И впервые никто не попросил заверенную копию.

Тюрьма, которая сама не знает, кто из неё сбежал

Глава сто шестьдесят девятая