Спасти мир и не стать депутатом

Анфиса пыталась восстановить порядок, но деревянный свисток в ее руке свистнул сам. Из чемодана выбежала девятилетняя Фиса.

Она была босая, сердитая и держала карту до конца радуги, нарисованную на обратной стороне служебной инструкции.

— Ты зачем стала ревизором? — спросила девочка взрослую себя.

— Чтобы прошлое больше никого не обманывало.

— А меня зачем спрятала?

Анфиса вспомнила: в детстве она ушла искать конец радуги, заблудилась и вернулась поздно. Взрослые не обрадовались возвращению, а долго объясняли, какой неправильной она была. После этого Фиса решила проверять каждый шаг заранее.

— Я хотела никогда больше не ошибаться.

— Получилось?

Служащие вокруг выписывали друг другу акты на акты. Машина исправлений горела правильным синим пламенем. Утро по-прежнему отказывалось входить.

— Не вполне, — признала Анфиса.

Фиса протянула ей карту.

— Пойдем искать радугу.

— Сейчас ночь.

— Поэтому можем не найти. Это удобнее, чем снова прийти не туда.

Анфиса сняла служебный жакет. Под ним оказалось простое платье, в кармане которого много лет хранился кусочек цветного стекла.

Ревизор и девочка шагнули за ворота. Они дошли до холма, где ночь уже становилась серой.

— Я могу исправить тот день, — сказала взрослая Анфиса. — Не уходить из дома.

— Тогда ты никогда не узнаешь, что умеешь возвращаться.

Анфиса долго смотрела на карту, затем порвала акт о собственном нарушении.

Утро выглянуло из-за горизонта.

— Проверять будете?

— Нет, — ответила Анфиса. — Но если наступишь плохо, попробуешь еще раз завтра.

День согласился произойти на испытательный срок.

Солнце поднялось без разрешения. Петух прокричал с ошибкой в третьей ноте и отказался подавать объяснительную.

Чемодан Управления раскрылся. Накопленное прошлое высыпалось наружу и разошлось по владельцам — не исправленным, а признанным.

Фиса растворилась в Анфисе, оставив на ее лице веснушки, которых не было в служебной фотографии.

— Проверка окончена? — спросил Эраст.

— Нет, — сказала Анфиса. — Теперь она впервые начнется честно.

Глава двести двадцать шестая

Акт выполненных нарушений

Честная проверка заняла меньше часа. Анфиса убрала печати, закрыла Машину исправлений и стала спрашивать не «правильно ли», а «что из этого вышло».

Из разбитой чашки вышли вина и первый урок ответственности. Из неправильно открытой двери — Вера, дети, Дом и несколько миров, которые предпочли бы никогда не читать гарантийные условия.

Из ошибок Тараса вышли долги, истории и странная способность находить выход там, где разумный человек не стал бы искать вход.

— Полезность спорная, — заметила Анфиса.

— Поэтому универсальная, — ответил Тарас.

Очевидец Никифорович принес очищенный от легенд протокол. В нем Эраст не был безупречным героем: он боялся, опаздывал, сердился, иногда хотел уйти и несколько раз спасал мир главным образом потому, что не успел придумать, как отказаться.

— Подписываете? — спросил свидетель.

— Теперь да.

Вера добавила на полях: «Еще храпит после особенно тяжелых подвигов».

Эраст попытался возразить, но честная версия прошлого уже пользовалась семейным большинством.

Анфиса составила итоговый акт: «Нарушения имели место, последствия продолжаются, устранение нарушений признано опасным для лиц, возникших благодаря им».

— А виновные? — спросил Савелий.

— Живы. Это достаточная мера ответственности.

Она вернула Эрасту ошибки. Те заняли свои места в памяти, но теперь не прятались под вывесками опыта. Самая крупная потребовала отдельную комнату и обещала больше не повторяться без предварительного уведомления.

Тарас получил обратно «почти беспроигрышное вложение». Ошибка немедленно предложила ему новую схему возврата потерянного.

— Нет, — сказал Тарас.

Все замолчали.

— Запишите дату, — прошептал Дом. — Возможно, это историческое событие.

— Я просто понял урок.

Ошибка обняла его.

— Не волнуйся. Я приду в другой одежде.

Два спасенных мира прислали акты самостоятельной приемки. Первый попросил больше не называть его спасенным. Второй назначил комиссию по выяснению, действительно ли он просил не назначать комиссии.

Анфиса вернула в чемодан только официальные легенды. Очевидец Никифорович оставаться там отказался и устроился летописцем в Республику черновиков.

— Что будете писать? — спросила Мира.

— Несколько версий. И оставлять место для тех, кто был внутри события.

Детство Эраста и Тараса не вернулось полностью. Оно оставило во дворе доску-корабль, рогатку без камней и разрешение иногда не знать, зачем именно взрослые делают разумное лицо.

Анфиса закрыла чемодан. Теперь он был почти пуст.

— Управление придется распустить, — сказала она. — Если прошлое нельзя исправлять без настоящих потерь, наша работа становится опасной.

— Разве это мешало государственным учреждениям? — удивился Тарас.

— Нет. Но теперь я это помню.

Она сняла табличку ревизора и повесила ее на Машину исправлений. Машина немедленно проверила саму себя, нашла конструктивную ошибку и сложилась в обычный письменный стол.

За стол сел Савелий и начал черновик закона о праве человека на неисправленное прошлое. Первую версию он сразу зачеркнул, чем подтвердил ее основную мысль.

Вечером Антонина Марковна поставила на стол восстановленную чашку. Трещина осталась видна.

— Можно было склеить ровнее, — сказал Эраст.

— Можно. Но тогда ты опять обвинишь кота, а он уже сметану получил.

Седой кот устроился рядом и потребовал проценты за нравственные страдания.

Дом закрыл неправильную дверь, не запирая. Утро оставило расписку, что вернется завтра без гарантий.

Казалось, прошлое наконец заняло свое место — позади, но не под замком.

Тогда чистая карточка будущего, висевшая у календаря, начала заполняться сама.

На ней появилось: «Настоящим уведомляем: сегодня вы были избраны депутатом вчерашнего созыва».

Эраст перечитал фразу трижды.

— Как можно быть избранным сегодня во вчерашний созыв?

Анфиса Поздновна заглянула через плечо.

— Если Управление прошлого распущено, все его незакрытые должности распределяются между участниками проверок.

— Я не соглашался.

Карточка допечатала: «Согласие получено в исправленной версии события, которая официально отменена, но кадрово учтена».

Тарас сел на бывшее председательское кресло. Оно было уже двумя табуретками, поэтому он промахнулся между ними.

— Поздравляю, Эраст. Ты первым сумел не стать депутатом будущего и стать депутатом прошлого.

В дверь постучали сразу вчера, сегодня и немного завтра.

За порогом стояла делегация бывших событий с урной для голосования.

— Кунилин Эраст Акакиевич? — спросило его собственное рождение. — Просим принять полномочия представителя прошлого. Отказ возможен только до того, как вы родились.

Часть двадцать девятая

Парламент заднего числа

Глава двести двадцать седьмая

Избиратели, которые уже случились

Делегация прошлого вошла в Дом без приглашения, потому что приглашение, как выяснилось, было отправлено вчера и считалось полученным независимо от адресата.

Впереди шло рождение Эраста — маленькое, красное и возмущенное тем, что его до сих пор используют как начало биографии. За ним двигались разбитая чашка, неправильная дверь, два спасенных мира и несколько пауз, в которых Эраст когда-то не нашел нужных слов.

Урну для голосования несли четыре понедельника. Один из них был лишним, но никто не мог вспомнить, в каком месяце.

— Мы ваши избиратели, — сказала неправильная дверь. — Каждый из нас уже произошел и потому не способен передумать. Это делает электорат исключительно надежным.

— Я не выдвигался, — ответил Эраст.

— Выдвижение состоялось в исправленной версии прошлого.

— Ее отменили.

— Отменили событие, но не протокол. Протокол переживает реальность при правильном хранении.

Тарас заглянул в урну. Внутри лежали бюллетени с единственным кандидатом и графой «затрудняюсь вспомнить».

— А другие кандидаты?

— Не прошли возрастной ценз. На момент выборов еще не родились.

Рождение Эраста потребовало, чтобы депутат защищал право каждого начала не отвечать за продолжение.

Разбитая чашка хотела закон о компенсации вещам, ставшим нравственным уроком без согласия владельца.

Несказанные слова требовали предоставить им время в эфире, желательно двенадцать лет назад, когда от них еще был смысл.

Первый спасенный мир просил запретить выражение «мы вас спасли» после истечения срока благодарности. Второй настаивал на референдуме о том, был ли первый референдум достаточно историческим.

— У избирателей противоречивые требования, — сказал Эраст.

— Поздравляю, — ответила Анфиса. — Ваш мандат подлинный.

Вера спросила, где находится парламент вчерашнего созыва.

Делегация указала на старую дверь в кладовой. На ней висела новая табличка: «Заседание уже состоялось. Вход продолжается».

Дом отказался открывать дверь.

— Я только избавился от одного парламента. У меня архитектурная усталость от представительной власти.

Неправильная дверь предложила заменить его собой. Дом согласился при условии, что она хотя бы раз откроется туда, куда написано.

Дверь открылась в зал, которого вчера не было, но сегодня он считался памятником давно работающего учреждения.

Эраст попытался остаться на кухне. Его свидетельство о рождении вытянулось в мандат, обвилось вокруг талии и повело депутата на первое заседание.

— Я пойду с тобой, — сказала Вера.

— Супруги допускаются только в качестве семейных обстоятельств, — предупредила Анфиса.

— Тогда я буду отягчающим.

Тарас назначил себя помощником депутата на общественных началах и сразу потребовал оплатить окончания.

Мира и Гриша взяли седого кота. Кот представлял чашку, сметану и независимую судебную практику.

Перед входом Эраст оглянулся на настоящее. Оно стояло за спиной без протокола и выглядело единственным местом, где его пока никто не избрал.

— Скоро вернусь, — сказал он.

Карточка будущего допечатала: «Обещание депутата зарегистрировано. Исполнение не предусмотрено».

Глава двести двадцать восьмая

Мандат из свидетельства о рождении

Парламент заднего числа заседал в круглом зале, чтобы у прошлого не было крайнего. Вместо депутатов на местах сидели события: выпускной вечер, несостоявшаяся драка, первый заработок, чужая свадьба и одна среда, которую все почему-то считали важной.

Председательствовал Юбилей Памятович Годовщин — торжественная дата с лентой через календарь.

— Новый представитель прибыл с опозданием на всю жизнь, — объявил он.

— Меня выбрали без согласия, — сказал Эраст.

— Согласие относится к настоящему времени. Мы работаем с формами, которые уже подписаны.

Мандат усадил Эраста на скамью. Скамья была сделана из школьной парты, первого рабочего стола и семейного дивана, поэтому одновременно требовала отвечать урок, соблюдать должностную инструкцию и не крошить печенье.

Первым пунктом повестки значился закон «О правильном значении совершенных поступков».

— Факты менять запрещено, — объяснил Юбилей Памятович. — После закрытия Управления у нас осталась возможность менять их толкование. Она дешевле и почти не оставляет следов.

Парламент постановил, что все опоздания Эраста следует считать стратегическими задержками, страх — осторожностью, а удачу — результатом дальновидного планирования.

— Я против, — сказал Эраст.

— Отмечаем скромность героя, — продиктовал председатель.

— Я не герой в каждом эпизоде.

— Отмечаем исключительную скромность.

— Иногда я просто ошибался.

— Скромность с элементами самокритики. Единогласно.

Вера поднялась с места семейного обстоятельства.

— Вы превращаете человека в памятник при жизни.

— Памятник удобнее человека. Он не спорит с надписью.

Тарас предложил оставить на памятнике место для рекламы. Парламент внес его инициативу в раздел исторического вандализма с коммерческим потенциалом.

Седой кот запрыгнул на трибуну и потребовал вернуть в протокол чашку. Секретарь ответил, что в официальной биографии Эраста эпизод с котом признан незначительным.

Кот столкнул со стола чернильницу.

— Теперь значительный, — перевел Гриша.

Следующим обсуждали происхождение мандата. Свидетельство о рождении утверждало, что раз Эраст появился в прошлом, то обязан его представлять.

— По этой логике каждый живой человек депутат прошлого, — сказал Савелий.

Зал замолчал. Мысль оказалась опасной: если все депутаты, исчезала возможность назначить кого-нибудь одного виноватым за историю.

Юбилей Памятович внес поправку: депутатом считается тот, кто случайно оказался рядом в момент распределения полномочий.

— Это уже похоже на правду, — признал Тарас.

Мандат сжал Эраста крепче и открыл вторую страницу. Там перечислялись его обязанности: говорить от имени событий, не способных говорить сами; оправдывать решения людей, давно передумавших; обеспечивать прошлому достойный вид на фотографиях.

— А право у меня есть?

— Разумеется. Вы вправе добровольно исполнять обязанности.

Эраст взял свидетельство о рождении и разорвал его пополам.

Обе половины превратились в два мандата: один представлял факт рождения, другой — последствия.

— Документы прошлого размножаются при попытке уничтожения, — сказала Анфиса. — Особенно если у них есть копия в архиве.

Тарас забрал второй мандат.

— Последствия я возьму. Они мне привычнее.

Последствия Петровна посмотрела на него поверх папки.

— Не льстите себе. Вы их обычно не берете. Вы их производите.

Глава двести двадцать девятая

Заседание, которое уже закончилось

Когда Эраст потребовал обсуждения своего отказа, секретарь сообщил, что этот вопрос уже рассмотрели вчера и перенесли на позавчера из-за отсутствия будущего решения.

— Но меня здесь не было.

— Ваше отсутствие присутствовало и проголосовало за вас.

На месте Эраста действительно сидела прозрачная фигура. Она имела его очертания и выражение человека, которому давно всё равно.

— Я ваше Отсутствие Акакиевич, — представилась фигура. — Пока вы жили, я посещал собрания, встречи и семейные разговоры, на которых вы мысленно находились в другом месте.

Вера узнала его сразу.

— Особенно хорошо вы представляли мужа во время разговора о ремонте.

Отсутствие поклонилось.

— Мой лучший созыв.

Эраст потребовал протокол вчерашнего заседания. Ему выдали пустую книгу: решения вносились только после того, как становились необратимыми.

Председатель объявил, что парламент принял три закона.

Первый запрещал прошлому меняться в памяти без согласования с официальной версией. Второй требовал ежегодно повторять выводы из ошибок, независимо от того, сохранились ли ошибки. Третий устанавливал памятные даты для событий, которые никто не помнил.

— Как можно отмечать то, чего никто не помнит? — спросила Мира.

— Торжественно. Чем меньше воспоминаний, тем больше речи.

В зал внесли забытый подвиг. Он был небольшим: когда-то Эраст уступил место уставшему человеку и не рассказал об этом никому.

Парламент хотел превратить его в государственный праздник скромности.

— Тогда это уже не скромность, — сказал Эраст.

— После утверждения календаря смысл вторичен.

Забытый подвиг испугался оркестра и спрятался под скамьей.

Тарас предложил отмечать праздник без выходного дня, чтобы граждане не злоупотребляли благодарностью. Юбилей Памятович назначил его председателем рабочей группы по торжественному отсутствию отдыха.

— Я пошутил.

— Шутки, внесенные в протокол, становятся инициативами.

— Тогда вычеркивайте.

— Вычеркивание станет поправкой.

— Сжигаю.

— Исторический акт несогласия. Благодарим за вклад.

Тарас впервые встретил систему, способную извлечь пользу даже из его сопротивления, и почувствовал профессиональную ревность.

Эраст обратился к событиям напрямую.

— Вы действительно хотите, чтобы я говорил за вас?

Разбитая чашка хотела сметаны для кота. Рождение хотело покоя. Неправильная дверь мечтала перестать называться неправильной. Несказанные слова просили не произносить их теперь, когда они только причинят новую боль.

— Нет, — ответили события. — Мы хотим, чтобы нас наконец услышали, а не представляли.

Мандат ослабил хватку.

Председатель ударил календарным молотком.

— Прямой разговор избирателей с прошлым подрывает основы представительства!

— Тогда зачем депутат? — спросил Гриша.

— Чтобы объяснять избирателям, чего они хотели, до того как они начали говорить сами.

Отсутствие Акакиевич поднял руку.

— Я заявляю о сложении полномочий.

— По какой причине?

— Хочу впервые где-нибудь не присутствовать по-настоящему.

Он исчез. На его месте осталось свободное кресло и ощущение, что заседание только теперь началось.

Глава двести тридцатая

Поправка к собственному детству

Парламент решил проверить лояльность Эраста самым надежным способом — предложил улучшить его детство без изменения фактов.

— Мы не будем ничего исправлять, — заверил Юбилей Памятович. — Только придадим правильный смысл.

Во двор внесли доску-корабль. В официальном толковании она стала ранним проявлением управленческого таланта: маленький Эраст назначал друзей матросами, распределял обязанности и первым покидал судно, когда мама звала обедать.

— Это была игра, — сказал Эраст.

— Все великие карьеры сначала называют игрой, пока не появляется бюджет.

Рогатку Тараса объявили прототипом дальнобойной системы общественного воздействия. Разбитое окно — первым испытанием прозрачности власти.

Тарас растрогался.

— Всю жизнь чувствовал, что опережал эпоху. Особенно когда убегал от хозяина окна.

Анфиса Поздновна нашла среди документов собственную карту до конца радуги. Парламент предложил признать ее ранней схемой территориального планирования.

— Нет, — сказала Анфиса. — Я просто хотела найти радугу.

— Детские мотивы не обладают достаточной государственной зрелостью.

Мира положила карту на стол.

— А взрослые мотивы обладают?

Юбилей Памятович сослался на закрытый отчет, написанный взрослыми мотивами о собственной зрелости.

Савелий предложил поправку: «Детство не является черновиком взрослого человека».

Парламент возразил, что без такой трактовки невозможно доказать неизбежность биографии выдающейся личности.

— Я не был неизбежным, — сказал Эраст. — И сейчас не очень уверен.

— Скромность героя уже учтена в предыдущем законе.

Тогда маленький Эраст выбежал из Дома, забрал доску и объявил парламент пиратским кораблем.

— На каком основании? — спросил председатель.

— Потому что вы крадете чужое детство.

Дети подняли черный флаг из школьного фартука. Гриша командовал пушками, сделанными из табуреток. Мира составляла требования экипажа: вернуть играм право ничего не предвещать.

Парламент направил к пиратам комиссию по делам несовершеннолетнего исторического значения. Комиссию взяли в плен и заставили играть в прятки без протокола.

Взрослые события начали переходить на сторону детей. Первый заработок признался, что вовсе не доказывал трудолюбие Эраста: ему просто хотелось купить вещь, которую родители считали глупостью.

Школьная драка сообщила, что не была борьбой за справедливость. Два мальчика не поделили мелочь, а потом оба забыли какую.

Первая любовь отказалась становиться уроком нравственного взросления.

— Я была глупой, прекрасной и закончилась не вовремя. Оставьте меня такой.

Официальные толкования стали отваливаться от событий, как старые таблички. Под ними обнаружились причины поменьше, зато живее.

Юбилей Памятович приказал Эрасту восстановить историческое значение детства.

— Как депутат вы обязаны защитить прошлое от его участников.

Эраст снял один из двух мандатов и повязал его на мачту корабля.

— Как депутат я объявляю парламентскую неприкосновенность игры.

— Такой нормы нет.

— Теперь есть. Мы только что придумали.

— Прошлое не терпит новых норм!

— Тогда почему выбрало нового депутата?

Зал загудел. Вопрос оказался новее, чем позволяла его дата.

Маленький Эраст протянул взрослому руку.

— Оставайся капитаном.

— Мне нельзя. Я взрослый.

— Это должность?

Эраст посмотрел на свой мандат.

— Хуже. Привычка.

Глава двести тридцать первая

Оппозиция несказанных слов

Несказанные слова заняли левую половину зала. Правая пустовала: сказанные вовремя слова редко доходили до политики.

Оппозицию возглавляло короткое «прости», которое Эраст не произнес много лет назад. Оно было тихим, но за годы молчания приобрело значительный вес.

Рядом сидели «останься», «мне страшно», «я был неправ» и одно особенно раздраженное «нет», замененное когда-то вежливым согласием.

— Требуем немедленного произнесения, — заявили слова.

— Адресаты изменились, — сказал Эраст. — Некоторые ушли. Некоторые уже не ждут.

— Задержка произошла по вине говорящего.

Парламент поддержал оппозицию. Несказанные слова признали задолженностью речи и начислили им право быть услышанными независимо от последствий.

Первым выпустили старое «я тебя люблю». Оно нашло человека, которому предназначалось до встречи Эраста с Верой, и постучало в чужую семейную жизнь.

Вера поймала фразу за воротник.

— Любовь была тогда?

— Мне так казалось, — ответило слово.

— Тогда и оставайся там. Сейчас ты уже не признание, а вмешательство.

Фраза задумалась и превратилась в теплое воспоминание, не требующее ответа.

Следующим рванулось «я был прав». Оно хотело вернуться в давний спор и победить человека, который давно забыл тему.

Тарас остановил его.

— Бесполезно. Если спор забыт, победителем считается тот, кто рассказывает последним. Я уже рассказал.

Слова возмутились: им обещали справедливость, а получили обстоятельства.

Савелий объяснил, что право быть сказанным не означает обязанности другого человека слушать через десять лет.

— Тогда что нам делать? — спросило «прости».

Эраст взял его на ладонь.

— Иногда извинение нужно не для возвращения прошлого. А чтобы перестать оправдывать себя в настоящем.

Он произнес слово без свидетелей, адреса и требования прощения.

«Прости» стало легче и растворилось.

«Мне страшно» выбрало остаться. Эраст сказал его Вере сейчас, перед всем залом.

— Чего? — спросила она.

— Что парламент превратит мою жизнь в биографию человека, которого я не узнаю.

— Не превратит. Я храню домашнюю версию. Там ты споришь с чайником и забываешь, куда положил ключи.

Юбилей Памятович потребовал исключить семейную редакцию как подрывающую государственное величие.

Седой кот принес ключи из-под дивана и положил на трибуну. Государственное величие отступило перед вещественным доказательством.

Самым последним оставалось «нет». Оно было сказано «да» на предложение, которое Эраст не хотел принимать. Из этого согласия выросла цепь обязанностей, знакомств и одна спасенная жизнь.

— Если вернуть «нет», исчезнет хорошее, возникшее после, — сказал Эраст.

— А если оставить «да», ты снова предашь себя, — ответило слово.

Анфиса Поздновна посмотрела на него.

— Прошлое не выбирает повторно. Но настоящее может признать, что тот выбор был несвободным.

Эраст поставил «нет» рядом с «да». Оба слова остались в истории: одно как поступок, другое как правда о нем.

Парламент пришел в ужас. Две версии одного решения разрушали удобную однозначность.

Несказанные слова перестали быть оппозицией. Они разошлись по воспоминаниям — не требовать позднего исполнения, а возвращать людям утраченный голос.

На пустой левой стороне зала появилось новое слово.

Оно было сказано только что и звучало просто:

— Хватит.

Глава двести тридцать вторая

День голосует против календаря

Слово «хватит» оказалось процедурно сложным. Парламент назначил голосование на вчера, когда его еще никто не произнес.

Для кворума созвали дни из биографии Эраста. Пришли первый день школы, день свадьбы, два конца света, три совершенно обычных вторника и день, который недавно отказался происходить.

Каждому выдали по календарному листку. Памятные даты получили золотые бюллетени, обычные — серые, а забытые дни должны были доказать, что существовали.

Один обычный вторник возмутился.

— Почему свадьба весит больше меня? В ней было шесть часов. Во мне — двадцать четыре.