Спасти мир и не стать депутатом

— Вы все время удаляли меня как невозможное. Но невозможность тоже хочет однажды произойти и узнать, зачем.

Павел подошел к Тихону.

— Если впустим его, не сможем вернуть прежнюю связь.

— Прежней уже нет. Она держалась на страхе человека, который помнил всё.

Мальчик посмотрел на взрослого себя:

— Ты можешь остаться. Но без должности.

— Кем?

— Не знаю.

Взрослый Тихон засмеялся. Сначала тихо, затем неловко, будто пользовался смехом после долгого служебного перерыва. Последняя красная линия исчезла.

Министерство счастливого исхода лишилось исхода и стало обычным зданием. Сотрудники впервые не знали, что будет после обеда, поэтому половина уволилась, а вторая половина пошла обедать заранее.

Прогноз Прокофьевич снял значок.

— Чем мне теперь заниматься?

Тарас предложил страхование от будущего. Прогнозы можно было продавать отдельно, а ответственность не включать в базовый тариф. Они ударили по рукам и немедленно разошлись во мнениях о долях.

Среда снова подошла к двери Дома.

— Гарантируете, что я закончусь хорошо?

— Нет, — ответил Тихон.

— Что закончусь плохо?

— Тоже нет.

— Тогда на каком основании мне наступать?

Эраст открыл дверь шире:

— На том же, на каком мы живем. Основание шаткое, зато другого пока не выдали.

Среда вошла. Сразу ничего не произошло. Потом пошел дождь, суп оказался пересолен, Тарас потерял будущую прибыль, а Дом завел в подвале еще одну дверь и отказался сообщать куда.

Тихон перестал видеть финалы. Он испугался — по-настоящему, без справки и полезного вывода. Вера взяла его за руку.

— Страшно?

— Очень.

— Значит, теперь у тебя не прогноз. Теперь у тебя будущее.

Взрослый Тихон начал исчезать. Но не весь: остался человек лет тридцати, не помнивший отмененных миров и подозрительно интересовавшийся ремонтом велосипедов.

— Я умею? — спросил он.

— Нет, — сказала Мира. — Поэтому получится настоящее дело.

К вечеру среда собралась уходить. Она ничего великого не совершила и была этим довольна.

На пороге появился четверг с конвертом. Внутри лежало удостоверение на имя Эраста Акакиевича.

— Я никуда не избирался, — заранее сказал Эраст.

— Именно, — ответил четверг. — После отмены идеального будущего учрежден новый общественный пост: гражданин, лично отвечающий за то, чего не мог предвидеть.

— И кто меня назначил?

— Никто. Поэтому назначение считается свободным от административного давления.

Эраст разорвал удостоверение. Половинки не превратились в новые варианты. Они просто упали на пол.

Он облегченно выдохнул.

Из конверта выполз второй документ: уведомление о том, что отказ от должности гражданина возможен только путем избрания депутатом.

Тарас прочитал и просиял:

— Наконец-то у тебя появился настоящий выбор: невозможный или неприемлемый.

Эраст посмотрел на четверг. Тихон больше не мог сказать, чем тот закончится.

И впервые это не мешало дню начаться.

Часть тридцать четвертая

Гражданин без мандата

Глава двести шестьдесят седьмая

Добровольное избрание

Четверг наступил без происшествий и сразу был заподозрен в подготовке более крупного происшествия. После последних событий спокойное утро воспринималось как человек с чемоданом без подписи: возможно, внутри белье, но опыт советовал лечь на пол.

Эраст разорвал уведомление об избрании депутатом еще раз. Половинки спокойно лежали на столе и этим особенно раздражали: документы, переставшие колдовать, начинали действовать юридически.

В девять утра к Дому подъехала избирательная комиссия. Ее председатель, Урний Урнович Большинствов, нес переносную кабинку, три печати и выражение лица человека, который уже знает результат, но хотел бы красиво потратить бюллетени.

— Гражданин Кунялин, вы выдвинуты на внеочередных выборах представителя настоящего при будущем.

— Кунилин, — поправил Эраст. — И я не выдвигался.

— Поэтому вы считаетесь независимым кандидатом. От себя особенно.

— Снимаю кандидатуру.

— Снятие возможно после регистрации. Регистрация — после согласия. Отказ от согласия приравнивается к подтверждению принципиальности.

Эраст посмотрел на Веру.

— Если я сейчас убегу?

— Получишь образ кандидата, близкого народу и далекого от кабинета, — ответила она.

Тарас уже печатал листовки «Эраст не хочет власти. Неужели он что-то знает?» и принимал пожертвования на борьбу с финансированием кампании.

Урний Урнович установил кабинку в гостиной. Дом немедленно пристроил к ней второй этаж и потребовал признать помещение избирательным округом.

— Зачем вообще нужен представитель настоящего? — спросил Тихон.

— Чтобы будущее знало, кого обвинять в несвоевременном наступлении, — объяснил председатель. — После исчезновения прогнозов дни входят без гарантии. Нужен ответственный.

— За то, чего он не может предвидеть?

— Именно. За предвидимое отвечает Министерство, за случившееся — история, а за остальное всегда требуется конкретная фамилия.

Павел взял удостоверение. Красные линии на его руках больше не появлялись, но бумага узнала бывшего Редактора и зашуршала уважительно.

— Этот пост существовал и раньше, — сказал он. — Только назывался иначе: хранитель причинности, редактор исходов, верховный исправитель. Каждый раз человеку обещали полномочия, а выдавали чужую ответственность.

— Почему выбрали Эраста? — спросила Мира.

— Он единственный достаточно последовательно не хочет стать главным.

— Прекрасный критерий, — заметил Эраст. — Осталось назначать пожарными тех, кто боится огня, а поварами — тех, кто не любит есть.

Из переносной урны высунулась белая лента и обвилась вокруг его запястья. На ленте проступило слово «МАНДАТ».

Эраст дернул руку. Урна подпрыгнула следом.

— Это что?

Урний Урнович смутился:

— Воля избирателей. Пока в личиночной форме.

— Избирателей еще не было.

— Воля всегда прибывает раньше людей. Иначе ее труднее организовать.

Дом захлопнул крышку урны. Изнутри постучали — вежливо, властно и три раза, как будто уже приняли закон о порядке стука.

— Когда выборы? — спросила Вера.

— Завтра.

Из коридора послышался испуганный голос пятницы:

— Я не соглашалась нести историческую ответственность!

Урний Урнович выдал ей повестку календарного участка. Пятница прочитала и попыталась объявить себя выходным.

— До голосования кандидат обязан провести кампанию, — продолжил председатель.

— Против себя?

— Закон не запрещает. Более того, по нашим наблюдениям, это самая убедительная форма агитации.

Тарас поднял пачку листовок:

— Кампания уже началась. Пока ты отказывался бесплатно, я потерял целых сорок минут монетизации.

Глава двести шестьдесят восьмая

Кандидаты против Эраста

Чтобы не победить без борьбы, Эраст потребовал зарегистрировать других кандидатов. Комиссия согласилась: без соперников выборы выглядели назначением, а назначение плохо сочеталось с плакатом о народной воле.

Первым выдвинулся Тарас. В программе он обещал повысить доходы каждого гражданина лично — при условии, что гражданин лично повысит доходы Тараса.

— Ты же понимаешь, что можешь победить? — спросил Эраст.

— Понимаю. Поэтому залог внес фальшивыми будущими деньгами. Меня снимут до подсчета, но после бесплатного эфира.

Вторым кандидатом стал Дом. Он представил справку о постоянном проживании в округе, список жильцов и архитектурную программу расширения государства за счет пристройки полезных комнат.

Комиссия отказала: недвижимость не может занимать должность.

Дом предъявил фотографии нескольких чиновников и попросил пояснить принципиальную разницу.

Отказ временно отозвали для консультации с мебельным отделом.

Третьей подала документы среда, хотя уже закончилась. Ее программа состояла из одного пункта: каждый день должен иметь право пройти без исторической миссии.

— Вы не существуете в день выборов, — сообщил Урний Урнович.

— Для представителя будущего это преимущество.

Четвертым явился взрослый Тихон. После утраты памяти отмененных миров он называл себя просто Тихоном Старшим и чинил велосипеды в бывшем Министерстве счастливого исхода. За два дня он не починил ни одного, зато три владельца научились ходить пешком и сочли это услугой.

— Зачем тебе должность? — спросил мальчик.

— Хочу доказать, что могу отвечать только за те ошибки, которые совершу сам.

— Для этого не обязательно избираться, — сказала Вера.

— Тогда снимаюсь.

Комиссия записала его первым сторонником Эраста.

Пятым кандидатом оказался Никто. Он вошел незаметно, сел на свободный стул и пользовался огромной поддержкой людей, много лет голосовавших именно за него, хотя в бюллетенях были другие фамилии.

— Ваша программа? — спросил Урний Урнович.

— Ничего не обещаю.

Зал зааплодировал. Тарас немедленно обвинил Никого в популизме.

Эраст обрадовался сильному сопернику, но комиссия отказала Никому из-за отсутствия паспорта, налоговой задолженности и самого кандидата.

Тогда Эраст предложил Павла.

— Я уже управлял реальностью, — сказал тот. — Ничего хорошего из человека, привыкшего править чужие жизни, не получится.

— Это первый честный пункт программы за всю кампанию.

— Поэтому меня и нельзя допускать. Избиратели могут поверить.

К вечеру в списке остались Эраст, Тарас и Дом, признанный временно одушевленным объектом муниципального значения.

Социологический опрос показал: за Эраста готовы голосовать шестьдесят процентов, потому что он не хочет должности; за Дом — тридцать, потому что в нем тепло; за Тараса — десять, потому что именно столько людей получили деньги за участие в опросе.

— Чем больше я отказываюсь, тем выше рейтинг, — сказал Эраст.

— Попробуй пообещать работать, — предложила Вера.

Эраст вышел к избирателям и торжественно заявил, что в случае победы будет ежедневно присутствовать на заседаниях, внимательно читать проекты и лично отвечать на каждое обращение.

Рейтинг вырос до семидесяти двух процентов. Люди решили, что настолько нелепая ложь свидетельствует о тонкой самоиронии.

Тарас посоветовал признаться в корысти, тщеславии и любви к служебной машине.

Эраст признался. Рейтинг достиг восьмидесяти.

— Народ любит раскаявшихся заранее, — объяснил Урний Урнович. — После выборов на это обычно нет времени.

Из урны снова высунулась белая лента. Она уже носила золотую кайму и примеряла к Эрасту размер шеи.

Тихон коснулся ленты и отдернул руку.

— Это не воля людей.

— А что? — спросил Гриша.

— То, от чего люди отказались, когда решили, что кто-то другой будет отвечать вместо них.

Глава двести шестьдесят девятая

Тёща ведет кампанию

Маргарита Всеволодовна прибыла вечером без предупреждения, потому что предупреждение давало родственникам нечестное преимущество в подготовке.

Она вошла в Дом, осмотрела агитационные плакаты, переносную урну и Эраста, обмотанного белой лентой мандата.

— Я ненадолго оставила вас без присмотра, — сказала она. — Ты уже женился, спас мир и полез в политику. Первые две ошибки еще можно было объяснить молодостью.

— Я как раз пытаюсь не стать депутатом.

— Значит, пытаешься плохо. У тебя лицо человека, которого скоро покажут на плакате крупнее собственных убеждений.

Маргарита Всеволодовна назначила себя руководителем антикампании. Комиссия возразила, что руководитель должен заключить договор.

— Я теща. У меня пожизненный договор без права расторжения.

Первым делом она сняла все листовки Тараса и заменила их честными: «Не голосуйте за Эраста. Он забывает купить хлеб, спорит с пророчествами и однажды привел домой государство».

Рейтинг вырос на семь процентов. Избиратели увидели в бытовых недостатках близость к народу.

Тогда Маргарита Всеволодовна организовала встречу с кандидатом. Эраст должен был молчать и выглядеть непредставительно.

Он молчал. Люди решили, что политик наконец умеет слушать.

Он надел старый пиджак. Люди увидели скромность.

Он споткнулся о ступеньку. Люди увидели борьбу с системой.

— Безнадежный материал, — сказала теща. — Любой недостаток электорат превращает в достоинство, если заранее решил ошибиться.

Она пригласила дракона. Тот должен был напугать публику и случайно подпалить программу.

Дракон вышел на площадь, вдохнул и вместо пламени чихнул букетом искр. Дети захлопали, взрослые назвали это бережным отношением к городской среде, а рейтинг Эраста достиг девяноста процентов.

— Я могу съесть кандидата, — предложил дракон.

— Получится мученик, — сказала Вера. — Рейтинг станет посмертным и неснимаемым.

Маргарита Всеволодовна потребовала показать ей мандат. Белая лента нехотя выползла из урны.

Теща взяла ее двумя пальцами, как носок, найденный под семейным диваном.

— Кто тебя стирал?

Лента задрожала.

— Не стирали, — перевел Тихон. — Ее все время передавали дальше.

На белой ткани проступили имена. Тысячи людей когда-то сказали: «Пусть решат наверху», «От меня ничего не зависит», «Для этого есть специальные люди» и «Я политикой не занимаюсь». Каждая фраза становилась новой нитью.

— Так вот из чего делают мандаты, — сказал Павел. — Не из доверия. Из переданной ответственности.

— У доверия подпись живая, — заметила Маргарита Всеволодовна. — А здесь одна химчистка от чужой совести.

Она попыталась разорвать ленту. Та стала шире и превратилась в торжественную перевязь.

— Силой нельзя, — сказал Тихон. — Она питается желанием избавиться от нее.

Маргарита Всеволодовна задумалась. В семье это было опаснее драконьего огня: после ее размышлений обычно двигали шкафы, судьбы и границы допустимого.

— Значит, нужно вернуть каждому его нитку.

— Как?

— Через выборы. Раз уж устроили глупость, заставим ее поработать.

Тарас уважительно снял шляпу:

— Маргарита Всеволодовна, вам нельзя в политику.

— Почему?

— Вы способны довести обещание до результата. Система может не пережить конкуренции.

Глава двести семидесятая

Самый громкий день тишины

Перед выборами наступил день тишины. Агитацию запретили, поэтому кандидаты заговорили особенно громко — якобы о погоде, семейных ценностях и случайно расположенных рядом фамилиях.

Тарас продавал пустые плакаты. На каждом ничего не было написано крупными буквами. Комиссия не могла доказать нарушение, но чувствовала себя оскорбленной типографски.

Дом агитировал скрипом. Один скрип означал доступное жилье, два — коммунальную реформу, три — что на чердаке кто-то снова выращивает маленьких драконов без согласования.

Эраст молчал дома. Его молчание транслировали на площадь как обращение кандидата к думающей части населения.

— Я даже не выходил к ним, — возмутился он.

— Это усиливает образ политика, не отрывающегося от семьи, — сообщил Урний Урнович.

Тихон, Гриша и Мира ходили по городу и раздавали не листовки, а вопросы: «Что вы передали мандату?», «Какое решение хотите получить обратно?», «Кого вы обвиняете, когда говорите, что ничего не зависит?».

Люди сначала принимали вопросы за рекламу банковских услуг. Потом начинали отвечать.

Один сапожник признался, что передал наверх право решать, где ему ставить вывеску. Учительница — право выбирать, как объяснять трудную тему. Старик — право посадить дерево у собственного дома, потому что ждал программу озеленения двадцать лет.

После каждого ответа на белой ленте появлялась слабая нитка, тянувшаяся обратно к человеку.

Мандат заметил потерю веса и перешел в наступление. По городу разнеслись обещания: после выборов представитель решит вопрос с дорогами, дождями, воспитанием детей, одиночеством и неправильной длиной зимы.

— Он обещает всё, что люди не хотят решать вместе, — сказала Вера.

— И то, что вообще нельзя решить, — добавил Эраст. — Особенно удобно отвечать за длину зимы: жалобу можно рассматривать до весны.

Маргарита Всеволодовна устроила собрание во дворе. Никаких речей не было. Каждый должен был сделать одно маленькое дело, которое привык требовать от неизвестного ответственного.

Сапожник прибил вывеску. Учительница провела урок под деревом. Старик посадил саженец без торжественного открытия и этим лишил местную администрацию фотографии.

Тарас бесплатно починил скамейку. Потом долго ходил вокруг нее и пытался понять, где допустил финансовую ошибку.

Белая перевязь на Эрасте стала уже.

— Получается, если люди делают сами, мандат исчезает? — спросил Гриша.

— Не совсем, — ответил Павел. — Общее решение все равно нужно. Но оно перестает быть складом, куда сдают всю ответственность вместе с квитанцией.

К вечеру комиссия объявила тишину состоявшейся. Для отчета измерили уровень шума, исключили голоса кандидатов и получили идеальный показатель.

Пятница стояла у двери и боялась входить. На ней висели урны, списки и обязанность войти в историю.

— Ты можешь быть просто пятницей, — сказал Тихон.

— После выборов?

— Даже во время. День не становится виноватым оттого, что люди назначили на него глупость.

Пятница вошла. Солнце взошло без наблюдателей, комиссия составила акт о самовольном рассвете, а избирательные участки открылись ровно в восемь.

Первая урна распахнула крышку и проглотила печать.

Вторая потребовала слова.

Третья — та самая, из которой вырос мандат, — встала на ножки и пошла к Эрасту.

— Она хочет проголосовать, — сказал Урний Урнович.

— Урны не имеют избирательного права.

— После Дома это придется уточнить в суде.

Урна выплюнула бюллетень. В нем уже стояла отметка за Эраста, сделанная белой лентой.

— Вот и тайна предварительных данных, — сказала Маргарита Всеволодовна. — Оказывается, воля народа умеет заполнять себя сама, пока народ занят.

Глава двести семьдесят первая

Тайна пустого мандата

Эраст перевернул бюллетень. На обороте мелким шрифтом было написано: «Голос передается представителю вместе с правом избирателя удивляться последствиям».

Урний Урнович заявил, что мелкий шрифт является древней традицией демократии: крупно пишут надежду, мелко — способ ее использования.

Тихон положил ладонь на урну. Он больше не видел будущего, зато впервые услышал прошлое предмета.

Когда-то урна была обычным ящиком. В нее люди бросали решения, которые боялись произнести вслух. Потом ящик научился считать молчание. Позже обнаружил, что молчащих всегда больше, и объявил себя большинством.

— Мандат пустой, — сказал Тихон. — Внутри нет общей воли. Только сложенные отказы.

— Пустота тоже может управлять, — возразил Павел. — Особенно если у нее есть печать.

Белая лента вырвалась и обвила колонны участка. На каждой появились должности: ответственный за дороги, ответственный за детство, ответственный за правду, ответственный за погоду и заместитель ответственного за отсутствие ответственного.

Люди облегченно выстроились к табличкам. Назвать виноватого оказалось быстрее, чем договориться.

Эраст подошел к урне:

— Чего ты хочешь от меня?

Мандат ответил тысячами голосов:

— Решай за нас.

— А если ошибусь?

— Мы скажем, что не выбирали тебя.

— А если поступлю правильно?

— Мы скажем, что так и требовали.

— Удобное сотрудничество.

— Для нас.

Мандат показал Эрасту власть. Одной подписью можно было остановить войну, распределить хлеб, запретить плохие пророчества и обязать драконов летать по утвержденным маршрутам.

— Ты сможешь спасти мир навсегда, — прошептали голоса.

— Навсегда я уже видел. Там исправная крыша и никого дома.

Тогда мандат показал другое: если Эраст откажется, к полудню событие без причины вернется. На этот раз оно разорвет не связь поступков, а способность людей действовать вместе. Каждый останется прав по отдельности, и поэтому все проиграют.

— Это правда? — спросила Вера.

Тихон не мог проверить. Павел тоже лишился редакторского зрения. Даже взрослый Тихон только пожал плечами и предложил осмотреть тормоза.

— Мандат знает, чего мы боимся, — сказал Эраст. — Но страх иногда сообщает правду. Именно поэтому он так убедителен.

Маргарита Всеволодовна принесла ножницы. Лента увернулась.

— Резать бесполезно, — напомнил Тихон.

— Я не ленту. Я правила выборов.

Теща разрезала список кандидатов на отдельные фамилии и раздала каждому присутствующему по чистому обороту.

— Пусть каждый напишет, за что готов отвечать сам. Не вообще, не навсегда и не за весь мир. Сегодня.

Урний Урнович возмутился:

— Это не предусмотрено формой бюллетеня.

— Зато предусмотрено оборотом. Вы сами двадцать лет печатали его пустым.

Люди начали писать. Кто-то брал на себя двор, кто-то обещанный разговор, кто-то больного соседа, кто-то решение больше не ждать разрешения на собственную жизнь.

Белая лента стала прозрачной. Но не исчезла.

— Осталось общее, — сказал Павел. — То, что один человек действительно не может сделать.

Снаружи загудела площадь. Над городом появлялся огромный пустой зал — Последний парламент, куда мандат собирался перенести всех, кто предпочитал быть представленным лично.

Глава двести семьдесят вторая

Последний парламент

Последний парламент возник над площадью куполом из непринятых решений. Внутри стояло столько кресел, сколько существовало способов сказать: «Это не мое дело».

Мандат втянул туда Эраста, Веру, Тараса, детей, Павла, обоих Тихонов, Маргариту Всеволодовну, Дом и дракона. Урний Урнович вошел добровольно — он никогда не пропускал помещение с кворумом.

На трибуне лежал единственный закон: «О назначении одного человека ответственным за всех». Подпись Эраста уже стояла внизу, хотя он еще не держал перо.

— Если примешь мандат, совместное действие сохранится, — сказали голоса. — Люди смогут объединяться через тебя.

— А без меня?

— Им придется договариваться.

Зал содрогнулся от ужаса. Договариваться считалось самым дорогим видом управления: требовало времени, слушания и риска узнать, что другой человек тоже существует.

Тарас внимательно прочитал закон.

— А оплата ответственному предусмотрена?

— Почет, служебный транспорт и право объяснять отсутствие результата сложностью обстановки.

— Невыгодно, — решил Тарас. — Почет нельзя заложить, транспорт служебный, а сложность обстановки у меня и так бесплатная.

Дом выдвинул стены вокруг трибуны. Мандат тут же объявил их границами государства.

Дракон поджег закон. Текст не сгорел, а стал чрезвычайной редакцией с повышенными полномочиями.

— Прямая борьба его усиливает, — сказал Павел. — Любая попытка захватить или уничтожить власть подтверждает, что она единственное место решения.

Эраст сел в первое кресло. Белая лента потянулась к плечам.

— Тогда не будем уничтожать парламент. Вернем ему тех, кого он представляет.

Он попросил открыть двери. За ними стояли горожане, но внутрь не входили: каждому казалось, что его мнение слишком маленькое для огромного зала.

Маргарита Всеволодовна начала с ближайшего:

— Что вам нужно?

— Чтобы наверху разобрались.

— Где именно верх?

Человек посмотрел на купол, лестницу, Эраста и собственную поднятую голову. География ответственности внезапно усложнилась.

Вера предложила обсуждать не весь мир, а одно решение: впускать ли событие без причины, если оно вернется.

Люди разделились. Одни боялись хаоса, другие — контроля. Третьи боялись говорить, потому что первые двое делали это профессионально.

Гриша принес песочные часы. Каждому давалась минута. Мира выпускала маленького дракона на тех, кто пытался занять чужую.

Разговор шел плохо. Люди повторялись, обижались, уходили и возвращались с более точными словами. Именно поэтому он был настоящим.

Белая лента продолжала истончаться.

Павел признал публично, что вычеркнул Тихона. Не чтобы получить прощение, а чтобы поступок имел владельца.

Взрослый Тихон рассказал о мирах, которые отменил. Он не просил понять его; просто вернул людям знание о цене спасения.

Тарас сообщил о деньгах, которые взял за будущие сувениры. Никто не удивился, и это ранило его сильнее суда.

Эраст признался, что иногда отказывался от должности не из принципа, а из страха однажды обнаружить в себе удовольствие от власти.

— Вот, — сказал мандат. — Ты боишься себя. Отдай страх мне, и я превращу его в полномочие.

— Нет. Страх останется моим. Пусть мешает слишком удобно садиться в кресло.

Он встал. Кресло попыталось последовать за ним, но Дом придержал его ножкой.

Купол парламента стал прозрачным. Снаружи была пятница — обычная, пасмурная и терпеливо ожидавшая, когда люди закончат делать из нее историческую дату.