Право на жалость

— Какого противника?

— Вы же знаете об альтернативной магической структуре, товарищ подполковник? — он попытался что-то сказать, но я не позволил ему этого. — Без содействия силовых ведомств они бы не смогли в начале декабря перебросить тяжёлые автомобили и вооруженный контингент для силового изъятия моего брата.

— Я не имею к этому отношения. — Чуть более суетливо, чем нужно, сразу же дёрнулся подполковник.

— Я вас и не обвиняю. Я просто развернул ответ на ваш вопрос. Так вот. — Я дал возможность ему успокоиться. — Эти люди сформировали ошибочное мнение по ряду причин и приняли решение пробиваться к тем, кто мог бы их защитить. Либо к своим, либо к некоей третьей силе. Думаю, что, понимая, где мы расположены, им было бы проще добраться до спецназовцев.

— Думаешь или есть реальные данные? — Тюрин заинтересованно смотрел на меня.

— Данных нет, но три человека доступны для конструктивного диалога, а один, хоть и не питает к нам любви, но здравомыслящ и может пойти на контакт.

— Сергей, запиши, чтобы не забыть. Дальше.

— А дальше нужно было тушить тот костёр, который разгорался на базе. Потому что даже в самом лучшем случае потери были бы неприемлемые.

— И?..

Я вздохнул.

— И я сломался.

На этот раз на меня смотрели все. Карасёв в первую очередь. Первым пришёл в себя Сергей.

— Как сломался?

— А как ломаются, Серёжа? — Тихо спросил я. — Ты понимаешь, что там, внутри, были брат со своей женщиной, племянница, врачи, и семь психов, которым я сблевал души? А снаружи — подпол с сопляками без противомагической брони, отсутствие магов и штурм помещения, которое предназначено для отражения такового…

— И ты не нашёл…

— Не нашёл. Поэтому и говорю, что готов хоть сейчас, хоть по завершении.

— А вот те хрен, майор! Если я буду под трибунал таких как ты отправлять, то у нас только такие как он, — Тюрин ткнул пальцем в Николуцкого, — останутся. Чистенькие, аккуратненькие, которым людей в распыл пустить, что фигурки на планшетиках подвигать.

— Как вы смеете?

— Сиди, Ваня, сейчас и на тебя бумага придёт. А вздумаешь дёрнуться, я, и не привлекая Алексея, покажу тебе «вот так».

Генерал-лейтенант нажал кнопку селектора.

— Принимайте.

Открылась дверь и два лейтенанта военной полиции вошли, чтобы встать рядом с Николуцким.

— Уведите.

Когда подполковника увели, я хотел задать вопрос, но Сергей меня опередил.

— Он и руководитель — из обоймы Куратора. И санкции на «ultima ratio» никто не давал. Это самодеятельность.

— Как же так? Это же нельзя было просчитать?

— Но можно было воспользоваться. А сам понимаешь, голова там очень умная.

Я понимал.

— Но теперь уже всё. Там приняли окончательное решение.

— Мороженого теперь лишат? До обеда?

— Не ёрничай, Алексей. — Полковник смотрел на меня как алабай на волка. — Сейчас любой такой «движняк» — на пользу врагам. Повод заявить «А судьи кто?»

— Я понимаю, Сергей. — Примиряюще поднял я руки. — Но и ты пойми, как снизу больно смотреть на то, что наверху происходит.

— Хуже было бы, если б было всё равно, — буркнул он, но зверем смотреть перестал.

— Как вы поняли, что против нас активно играют? — Маргарита, забыв про рапорт, включилась в работу.

— Не сразу. На самый верх шла отфильтрованная информация, а нас с Антоном Афанасьевичем очень старательно удерживали в Москве. — Сергей снова чуть разозлился, — изолируя от возможности держать руку на пульсе.

— Куратор?

— Да. Эти подковёрные игрища. Личные связи, договорённости, обязательства. — Он ударил кулаком по столу. — Скотство. Лёш, я не хотел об этом говорить, но ты — молодец. Если бы ты не успел… Я даже думать не хочу.

— Ты тогда подумай, куда ты нас денешь. — Ярослав с горечью в голосе поднял избегаемый вопрос. — Меня оставлять на руководстве нельзя. Я же повёлся на силовой вариант, как сопляк повёлся. Марго, вон, рапорт написала. Пигалица, что под столом прячется, боится, что практики лишите.

— Ярослав, ты сам-то веришь своим словам? — вмешался Тюрин.

— Да.

— Я — не верю. Отведу я тебя сейчас к Дёмину, стратегию рисовать и пацанов по полю вместо шахмат двигать. — Карасёв опустил взгляд. — Ты, конечно, выложишься на все сто. Даже, с учётом залёта, на сто сорок. Только это не решит вопрос.

— Какой?

— На кого людей оставлять. — Генерал выглядел виноватым. — Мы слишком увлеклись ростом, и упустили преемственность.

— Вон, смена выросла. — Дёрнул подбородком подполковник в мою сторону.

— И переросла. — Печально ответил Тюрин. — Выговор я тебе, конечно, в личное дело занесу, звание, сам понимаешь, задержится. Но работы меньше не станет.

— А если я, как она, рапорт…

— А рука поднимется?

Вместо ответа Ярослав упал на стул, ножки которого заскрипели по кафелю.

А Антон Афанасьевич выбрал новую жертву.

— Маргарита.

— Я, товарищ генерал.

— Про рапорт я в курсе. — Звягинцева вжала голову в плечи. — Думаешь, не дам ход? — Не дождавшись от шокированной женщины ответа, он развернул решение. — Дам. Со всеми визами, согласованиями, формами, возвратами. Месяц-другой побегаешь по кабинетам в свободное от работы, — он усмехнулся, — время, потом придёшь — поговорим отдельно. А пока могу сказать, что и Николая твоего рекрутируем. Что он, зря присягу приносил?

— Я… я осознаю, товарищ генерал.

— Да ни хрена ты не осознаёшь, Марго! — Он вспыхнул той тщательно рассчитанной вспышкой, которая нужна, когда все всё понимают. — Ты думаешь, я бы тебя удержал там у двери? Или Серёжа? Думаешь, мы тут совсем людей не видим? — Тюрин махнул рукой, отвернулся и подошёл к окну, чтобы застыть с руками за спиной.

В стекле отражалась лёгкая невесёлая усмешка.

— Идите, р-работнички. К девяти — отчёты на стол.

— А я, товарищ генерал? — Настя осмелела. Подала голос.

— А что ты? Чего ты хочешь? Наказания? Обратись к отцу — он всыплет. Алексей — нет, а отцу можно. — Антон Афанасьевич смотрел на мою племянницу. — Что от меня-то нужно?

— Я — виновата.

— Виновата. Правильно.

— Я — искуплю. Я буду…

— Не обещай лишнего. Работай. Думай. Не спеши делать. — Он посмотрел на меня. — С него пример — не бери!

— И вы не накажете?

— Господи, девочка. Ну, хорошо, Артёму своему расскажешь, что натворила.

Настя вдруг прерывисто задышала и принялась реветь. Это, похоже, стало последней каплей уходящего дня.

Махнув мне, чтобы я вывел плачущую племянницу, Тюрин вдруг взялся пальцами за лоб и покачал головой.

— Наверное, надо было выпороть. — Плач на секунду остановился, и раздался смешок сквозь слёзы и забитый нос.

Я поднялся, сервоприводы так и не пришли в нормальное состояние, и ехидный скрип напомнил о том, что завтра я — без ног.

— Алексей. Спасибо. И за сегодня, и… за Артура. — Он помолчал. — Хотя, знаешь, останься пока. Я давно хотел поговорить с тобой не как с подчинённым, а как с человеком.

Я сел, внутренне пытаясь себя успокоить. Когда начальство, а тем более — командование, хочет поговорить как с человеком, шансов выйти без потерь — нет.

— Трудно было? — я не ожидал настолько банального вопроса.

— Да.

— Что было самым трудным?

— Врать. Использовать людей. Дарить надежду.

— Ты про эту англичанку? — ровный, спокойный голос. Как будто не было дня до этой минуты.

— Угу.

— Дизраэли через неё на тебя вышли?

— Через меня на них.

— Когда?

— По завершении задания. — Он на секунду потерял самообладание. Пальцы вздрогнули, но он быстро восстановился.

— Ты из-за неё вернулся?

— Не только. Я думаю, если бы я попытался уйти, они бы спустили собак. А так — самоуверенность и жажда получить ценный приз сыграли нам на руку.

— Нам?

— Мне, Мари-Хелен, фрау Магде. Я не мог их оставить там.

— Я понимаю тебя. Но это отдельная тема. — Антон Афанасьевич сделал несколько пометок. — Тебе в твоей поездке ничего странным не показалось?

— Я не знаю, кто были люди в пабе, и почему они настолько рьяно бросились мне помогать. Это кто-то из наших агентов влияния?

— Подробней. — Сергей опёрся костяшками пальцев на крышку стола. — Какой паб, что за люди?

— Руководитель — женщина, рыжеватые волосы, не знаю, свой ли цвет, гэльский акцент. Два имени — Георг и Эван. — Я задумался. — Думаю, не настоящие. Приветствие Рот-Фронт. Желание помочь, добить двоих, к кому я не дотянусь.

— Ещё?

— Намёки на радикальную ветку старых рабочих и шахтёрских движений. Явно, чьи-то креатуры, но я не знаю, чьи.

— И ты им позволил вот так вот взять и выполнить с тобой часть работы? — Сергей нависал над столом, пытаясь давить. Но он был достаточно далеко, поэтому фокус не удался.

— Не со мной. За меня. И, я думаю, что они погибли.

— Правильно думаешь.

— Тогда… я обещал выпить за них. Той женщине.

— Ты её видел потом?

— Она пришла в дом к Мари-Хелен, осталась там поддерживать видимость жизни.

Полковник ударил кулаком по столу.

— Почему?

— Сказала, что они рассчитались с долгами.

— Ладно, отложим, ещё странности?

— В аэропорту. Нас в Лондоне, похоже, вели. Либо сопровождали. Микроскопические заминки, но сейчас, по трезвой памяти — складываются в какой-то «зелёный коридор».

— У нас нет таких возможностей.

— Значит, кому-то понравилось представление. Очень понравилось. Мозголом в желание разозлить меня и вывести из себя упоминал, что мне «позволили» отработать.

— Подстава? — Сергей задумался. — Сдача неиграющих фигур, чтобы мы втянулись?

— Думаю, нашими руками подмели пол на сцене перед настоящим представлением. — Тюрин смотрел на нас совершенно спокойно.

— Старик… секретарь премьера… он сказал, что Британия — страус с отрубленной головой. И они пытаются сделать так, чтобы он упал аккуратно.

— Думаю, здесь и кроется разгадка. — Тюрин встал и принялся ходить по комнате. — Кому-то не нужна единая Европа в Британской руке, не нужен мир на Ближнем Востоке и дальше.

— Ну хаос и его имплементация — это у нас единственная кандидатура, — мрачно отозвался Сергей. — Тем более, что именно у них достанет сил, чтобы повесить англичанам на спину бумажку «пни меня».

— Логично. Если они переходят к реализации каких-то планов, то англичане могли им мешать. И тут мы со своей реакцией предоставляем им отличный инструмент чтобы жёстко приземлить островитян.

— Слишком сложно, Антон Афанасьевич. План внутри плана.

— Если держать ниточки десятков планов и играть за все участвующие стороны, то в какой-то из моментов ситуация сложится именно так, как нужно тебе. Я передам смежникам, сдаётся мне, что Алексей прав насчёт того, что его сыграли.

— И что мы будем с этим делать?

— Мы ничего, Серёжа. Если только СВР не имеет конкретики. Пусть копают. А нам задача — готовиться и не допускать таких промахов как сегодня.

— Разрешите идти? — разговор оставил неприятное чувство использованности.

— Иди, Алексей. И, знаешь, что? Не загоняйся. Мы все — заложники обстоятельств. — Генерал посмотрел на свои руки. — Иногда мы играем, иногда нами. Иногда — всё вместе.

— Я понимаю. Ещё, пока не забыл. Какой будет статус у Мари-Хелен?

— Лёш, ты пока подумай хорошенько, что ты хочешь, и как. Поговори с ней. Не спешите с выводами. Комнату мы ей обеспечим. По снабжению — ну не знаю — сходите на склад, чтобы ей подобрали одежду. Покажи где прачечная, столовая.

— Хорошо.

— И не забудь подумать. Хорошо подумать. Завтра вернётся Татьяна. — Сергей заговорщически подмигнул мне.

Я вышел из кабинета, понимая, что «по-человечески» были только первая и последняя фразы. Остальное, как в старом анекдоте:

«Что ж вы, …, план не выполняете?»

Я закрыл за собой дверь. У тёмного окна в коридоре вполоборота стояла Настя, водя пальцем по стеклу. Зверь материализовался, почувствовав её состояние.

— Я дура, да?

— Ты просто спешишь. Ты хочешь всем помочь, но нельзя помогать так, чтобы стало хуже. И нельзя насильно кормить помощью.

Зверь запрыгнул на подоконник и вынырнул под её локтем, выставив голову. Настя машинально стала почёсывать её.

— Значит, дура.

— Прекрати, Насть. Мы ошибаемся, осознаём, исправляем.

— И как мы Михалычу инфаркт исправим? Мы сегодня через него столько пропустили.

— Значит, вместо него кого-то найдём. А ты пойдёшь и обнимешь старика, и попросишь у него прощения.

— А ты? Пойдёшь со мной? — Зверь поднял голову и вопросительно взглянул на меня.

— Нет. Это твоё извинение. Если придём вместе, это будет фальшивкой.

В уголках глаз собирались слёзы.

— Ты прав, да. Но я боюсь. Михалыч же простит. А я сама?

— Правильно боишься, будешь думать в следующий раз. И правильно, что сама не будешь себя прощать. — Я решил немного отвлечь её. — Как там эта врач? — Мне хотелось понять, насколько Людмила после изолятора включилась в работу, в команду.

— Мари-Хелен твоя? — тут же слёзы сменились интересом, сломав мой вопрос о колено.

— Сговорились вы, что ли? — вспыхнул я. — Она не моя. Я её привёз сюда только потому, что там ей жизни не было бы.

— Лёш, ты вот кому врёшь? Мне или себе? — Настя почти смеялась. — Вы друг на друга смотрите, можно трансформатор ставить, чтобы деревню запитывать. Подумай над этим.

Я подумал.