Право на жалость

Подняв одну из женщин, я предложил ей протянуть руки вперёд. В глазах её мелькнула тень надежды. Бледная, как летучая мышь в неверном свете.

Я вынул ключ, легко провернул в замке. Блокиратор раскрылся, освобождая кисти рук. В глазах появилось больше осмысленности. Но и некоторая озлобленность на лице стала всплывать, проявляясь гримом, который накладывает талантливый визажист.

— Остановись. Не делай того, о чём мне придётся жалеть.

— А мне? — тихий, шершавый голос. Не женщина — тень.

— Прости, но тебе будет всё равно.

— Говори. Скажи мне, скажи им, — она махнула руками назад и вбок, — где мы? Что происходит? Почему я не чувствую себя? Откуда у меня всё это? Почему тот, кого мы должны уничтожить — здесь?

Её голос шелестел как песок по бархану. Это было красиво. И жутко. Так не бывает, так не должно быть.

— Вам не понравится. Но я скажу правду. Вы стали жертвой амбиций вашего командира. Его маниакальное желание уничтожить человека, которого он попытался лишить детей и карьеры, привело к тому, что он использовал вас для охоты на него.

— Кто он?

— Мой брат.

— Ты его защищаешь!

— Нет. Я защищаю вас. Вы из охотников стали жертвами.

— Он убил нас?

— Нет. Он изъял ваши эмоции. Всё, что наполняло вашу жизнь смыслом.

— Но, я — ощущаю. Чувствую. Злюсь… — песок замер, пытаясь перевалить через край бархана.

— Да. Потому что я изъял эти сущности из того котла души, в котором они перемешались и убивали носителя и вас, и вернул их вам. — Я говорил спокойно, но меня внутренне трясло от воспоминаний.

— Всё? — страх услышать правду.

— Нет. Очень много дряни осело во мне. — Я задрал рукава, показать черные нити.

Женщина поднесла руку с красными полосами от браслетов ко рту.

— Что ещё нам нужно знать?

— У меня не было возможности выделять вас, делить друг от друга. Ваши эмоции теперь перемешаны. — Она упала на банкетку, закрывая рот обоими руками.

— Эмоции. Не воспоминания. Сама личность — не задета. Вы — по-прежнему вы.

— Откуда ты знаешь? — злость, страх, надежда, желание быть обманутой.

— Мой коллега однажды отдал себя до донышка. Выскребая ложкой. Мы — поделились с ним. И он — это он.

Глаза — снизу-вверх. Мольба. Надежда.

— Где Андрей?

— Мёртв. Заигрался.

— А наши?.. — явно кто-то был не пустым местом.

— Часть влились к нам, часть — погибли под воздействием пси-оператора британских спецслужб.

— А твой… брат?

— Искупил кровью, пытался до последнего удержать Андрея от гибели.

— Дай руку. — Я протянул ладонь. Она прислушалась к пульсу. — Не врёшь.

— Не вру.

— Почему ты не убил нас? Мы же пытались…

— За что? И скажи. Ты своих детей тоже убила бы?

Женщина смотрела на меня невозможным взглядом. Затем уронила голову, затрясла ею.

— Ты выпустишь нас? — слова отражались от пола.

— Тех, кто сможет выйти.

— Я — смогу. — Она вскочила на ноги, взмахнула руками, ловя равновесие. Остановилась и уставалась мне в глаза.

— Зачем?

Жёсткий вопрос поставил её в тупик. Помогая ей с ответом, я добавил.

— Зачем тебе свобода? Что ты хочешь делать?

— Я — врач. Я должна лечить. Руками, магией, знаниями… — песок сформировал смерч, который набирал силу. — Я видела, мы… ранили — я могу, должна помочь.

— Ты же понимаешь, что шансов больше не будет?

— Плевать на шансы. — Голос набрал силу.

Я не нашёл, чем возразить, только протянул руку.

Со мной вышли трое. Женщина-врач по имени Людмила, боец-электрик Данил и молодой парень, который обозначился тем, что умеет работать со щитами.

В них я не увидел злости, ярости, и они показали, что для них объективная реальность — не пустое место.

Ещё двое попросили время подумать. Без браслетов, но в изоляторе. Согласиться я не смог, так как изолятор не давал гашения эмоционального контура, и, если брать меня, не гарантировал даже гашения магии.

Пообещал возвращаться каждый день. Не забыть бы.

Один был потухший, и я не смог до него достучаться, как будто браслеты, которые ему надели сразу после их снятия, поломали его окончательно.

И последний был идейный. Он не бросался на меня, не проявлял агрессию, но предупредил, что он мне не верит, нашу организацию считает блокером на пути прогресса, а носителей магии — теми, кто должен взять власть в свои руки.

И что, если мы хотим заручиться его поддержкой — то стоит предложить нечто большее, чем «работа на благо государства» и даже «человечества». А до тех пор, он и в браслетах посидит.

Позиция, конечно, была своеобразная, но честная и достойная уважения. Я кивнул ему и предложил, если всё же надумает изменить, сказать мне.

— И получить надзор, ошейник, испытательный срок, или что там ещё у вас? — без браслетов он очень быстро стал ярок и разговорчив. — Ты же не поверишь мне сразу.

— Не поверю. Я теперь никому не буду верить.

— Вот видишь.

— Но ошейник я носил.

— Ты?.. — он сначала не поверил, но затем, с опаской заглядывая мне в глаза, понял, что я не лгу.

— Я подумаю. — Егор протянул мне руки для блокираторов.

Вышедших из изолятора уже ждали на столе у старлея три ошейника.

«И когда только успели? И кто дал команду?»

Маги переглянулись, сами собой выстроили очередь. Высокий и плечистый Цербер подавлял, делал сцену неприятно похожей на клеймление рабов.

Зверь ткнулся головой в ногу. Заглянул мне в глаза.

Читалось: «Меня тоже потом?»

Погладил, успокоил.

Предупредил «окольцованных».

— Это не блокиратор. Он не подавляет, не ограничивает. Но… — я дал время осознать, — лучше не пытаться снять. Я — не пытался.

— Он от таких как мы? — Данил пытался подавить дрожь в голосе.

— Для.

Скрипнула внешняя дверь. В коридор зашёл Карасёв, в пять секунд оказался рядом. Мазнул взглядом по ошейникам, тихо вздохнул.

— Пойдёмте, получите одежду, и распределю вас на работы.

Взгляды магов сосредоточились на мне. Старлей усмехнулся.

Я кивнул.

— Поступаете в распоряжение Ярослава Васильевича.

Ноги в больничных тапочках зашоркали по коридору.

— Замкни, пожалуйста, изолятор. По смене передай, что еда, утки и прочее исключительно под контролем. К заключённым не приближаться.

— А спать им как?

— Распорядись по два надувных матраса найти, при отсутствии — купить. И взять у медиков ширму. Узкую, чтобы можно было естественные надобности за ней справить.

— Сделаем. А они разве не того? Не прибитые?

— Прибитые эмоционально, но запомнят. Зачем людей человеческого достоинства лишать?

— Так точно, товарищ майор. — Голос военного полицейского разом стал серьёзным до невозможности.

— Прекращай, ты же меня самого отсюда выпускал.

— Именно поэтому, товарищ майор. Спасибо.

На улице на меня налетела Маргарита, если можно применить это слово для человека, которого какие-то полтора часа оглушили электрическим током.

— Ты куда?

— Я тебе пульты принесла. — Она протянула мне три чёрных коробочки.

— Оставь себе. — Отмахнулся я.

— Нет.

— Почему?

— Меня этот вырубил. — Майор махнула рукой в сторону ушедших магов.

— И что? Это повод?

— Нет. — Со злостью в голосе ответила она и развернулась, чтобы уйти.

— Майор Звягинцева!

Маргарита резко развернулась.

— Я!

— Предоставить отчёт о причинах самостоятельного участия в роли переговорщика.

— Алексей…

— Майор.

— Отчёт будет направлен на ваше имя в течение…

— Отчёт должен быть предоставлен здесь и сейчас.

— Ты же всё понимаешь, Лёша!

— Майор, я понимаю гораздо больше, чем вы можете представить.

— Ты даже не попрощался с ним!

— Зато Вы, майор, имели все возможности устроить акт прощания всей базе.

— Я женщина, Лёша! Женщина, понимаешь? За пятнадцать лет я впервые себя осознала не майором или капитаном. У тебя это в голове может уложиться? Я люблю его! Я рапорт написала. Я не могу так, пополам…

Я обнял её. Она вжалась в меня.

— Он меня от двери гнал. Кричал, чтобы уходила. — Маргарита всхлипывала. — Что у вас за семья такая проклятая? Почему вы не можете быть нормальными?

— А зачем мы нужны кому, нормальные?

— Он мне то же самое говорил.

— Рапорт — не моя забота. Ты пока на службе. Поэтому — иди работай.

— Что, даже шпицрутенами не выпорешь?

— Как ты себя, я тебя не накажу. — Я отпустил потенциальную «невестку». — А в чувство привести, вроде бы получилось.

— Сволочь ты, майор. — Маргарита утёрла слёзы и сплюнула на землю. — Служу России.

Я скрипел по дорожке, рядом с которой уже загорелись фонари, а внутри горело. Как будто кто-то поставил капельницу с капсаицином. Оглянулся на Маргариту, которая шла как пьяная, удерживая себя силой воли. Попытался успокоить себя, что так — надо. Не поверил.

Из двери выскочила мужская фигура, взяла под руку, наклонилась, что-то объясняя. Я вздохнул. Лучше — так.

Зверь смотрел на побитые тяжёлыми пулями стены медкорпуса. Рядом с ним стояла машина скорой помощи, разбрасывая синие искры вокруг себя. Из дверей вынесли носилки. Безвольно болтающаяся рука пациента демонстрировала цену жалости без понимания.

Я зашагал быстрее. Не для того, чтобы кого-то ругать или мешать работать, — я понял, что хочу видеть брата.

Но первым я увидел Михалыча, с тяжёлым дыханием сидящего в коридоре с выбитыми стёклами.

— Ты как?

— А ты? — видимо, он считал меня в ответ.

— А мне теперь по штату положено.

— Хохмишь? Живой.

— И всё же, Паша? — я присел рядом с ним, банкетка заскрипела, но выдержала.

— Хреново. — Он замахал руками, как бы отгоняя самое плохое. — Ты не подумай. Просто я там сейчас уже и не нужен. Но, когда пацану заставляли нервы перепрорастать, я думал: кончусь.

— Ну справились же?

Он помахал головой.

— Пополам. И я — аут. Если бы не твоя англичанка. — Он, несмотря на холод, вытер пот.

— Если бы она что? — я выпалил быстрее, чем сопоставил очевидные вещи. — Инфаркт?

— Не допустили. Но больше — ни-ни. — Михалыч ещё хорохорился, но под бравадой проглядывал страх.

— Давай пришлём кого, в столовую отведут, чай горячий…

— Нет, я посижу и пойду тихонько.

— Никаких пойду! Тебя вообще в кардиологию надо!

— Сначала пацанов.

— Да блин, у нас что, лишних колёс нет? Я вертушку подниму.

— Я не прощу тебе, Лёш. Хочешь помочь — попроси чаю принести. Я выдержу. — Он помолчал. — Обещаю.

— Будет чай. Только не смей, Паша. Не смей. Пожалуйста.

— Иди, там твои уже заждались. — Он помолчал. — Я побуду тут. Не уйду.

В операционной, которая не пострадала от стрельбы, были шестеро. Над одним из столов склонились Борис и Лена, над вторым Николай и Людмила. Настя сидела в углу на полу, а между столами и шкафами с препаратами вихрем носилась Мари-Хелен, докалывая через катетер, вливая что-то в пакеты инфузионных систем, и только периодически что-то рявкая охрипшим голосом.

В зависимости от того, на каком языке она говорила, либо Борис, либо Николай переводили её слова, и тогда пара смещалась к другой части тела.

Настя услышала меня первой, подняла заплаканные глаза. Я махнул рукой, подзывая её, и она нехотя встала и пошла, постоянно оглядываясь на насиженное место. Мари-Хелен увидела её движение, посмотрела на меня и дверь, кивнула и снова принялась за дело.

Я вывел Настю за дверь, придерживая за спину. Она, увидев Михалыча, ощутимо вздрогнула. На мгновение у старика на лице проскочила искра ехидства, но он её моментально погасил.

— Я… я… Прости, Михалыч! — Племянница полезла к нему обниматься.

— Уймись. Я понимаю. Идите уже. — Он выставил руки. — Чай не забудь, только.

— Я принесу. Сейчас. — Хрустя битым стеклом, которое почему-то никто не удосужился вымести, она побежала к ординаторской.

— Держись за меня, Паш. Пойдём. Остыть ты уже остыл, а мёрзнуть — толку нет.

— Боишься с ней остаться? Правильно боишься. Горячая, как порода на километровой глубине. Колючая. И беззащитная.

Я засмеялся.

— Это как так-то? Колючая же.

— Колючки внутрь. Как у тебя. — Павел Михайлович не шутил. Он ставил диагноз. Как умел.

Наш с ним хруст стекла был медленным и не таким задорным.

Я молчал из уважения к тому, что он сделал и на что его не хватило. Он молчал, из уважения, что я не сделал, и где смог остановиться. Мы с ним очень хорошо умели молчать вместе.

Идеальные собеседники.

На полпути Михалыч повернулся ко мне.

— Не ломай её. И не дави. Наори, изобрази эмоции. Но не унижай. Ей от отца досталось. Больше, чем нужно. И, похоже, не раз.

— Угу.

— Ещё и Мари-Хелен эта. Настя — умничка, но англичанка — профессионал. — Михалыч говорил негромко, так, чтобы из ординаторской не было слышно. — Причём, Люду Карасёв привёл, она сразу под неё легла. Хотя и старше.

— Угу.

— Ты только не сердись на старика, что тебя жизни учит. — Он вздохнул. — Я — не слепой, вижу, как оно всё тебе. Но не дожимай. Ни себя, ни её.

— Угу.

— Да, ёлки, скажи по-человечески. Филин хренов.

— Да не буду я её мучить. Когда прилетели — выпороть хотел. А сейчас — тоска зелёная. Можно подумать, отмотаем время поркой этой. — Я шагал, придерживая старого мага. — Но вообще интересно как вы меня видите.

— Да как тебя видеть ещё. Как показываешь, так и видим. Ты у нас как Фигаро. И тут, и там, и по телеку тебя показывают. — Михалыч улыбнулся в усы. — А сам-то знаешь, где?

— Ты ещё спроси, кто. — Я постарался, чтобы смешок был повеселее.

— И спрошу. Вот пойдём к Яшке на судака, и всё спрошу.

— Меня в этот день в себе не будет.

— Выкрутился, чёрт языкатый. Давай, заходи уже, барыня легли и просют.

Старый шахтёр поражал своим языковым багажом, всё порывался спросить его, как, но всё забывал.

Дверь скрипела. Почему-то именно этот тягучий скрип, раздражающий, царапающий слух, казался важен, нужен. Не сразу, но дошло. Часть обыденного, человеческого. Напоминание о том, что мы можем сколько угодно расти над собой, но и у нас в душе есть такие же скрипучие двери.

— Мы тут не нагадим? — я посмотрел на сияющую белизну ординаторской.

— А, вымою, Боря или пацаны пару вспышек влепят в жёстком ультрафиолете и всё. — Настя включилась. Перестала зацикливаться.

— Вы что, не первый раз это делаете?

— Ага, когда Горячев первый раз «фотку» увидел — час ползал, микробов искал. — Племянница всхохотнула, вспоминая Виталия Андреевича. Я тоже улыбнулся, образ нелепого энтомолога или суровой свекрови ему не шёл. — А когда понял, что это эффективно, просто попросил закрывать открытые части тела.

— Правильно попросил, — подтвердил я. Не то, чтобы я сильно соображал в дезинфекции или работе ионизирующего излучения, но авторитет старших надо поддерживать.

— Да мы и сами не дурней некоторых, — Настя запнулась, зазвенела ложка в кружке, которую она несла Михалычу.

— Насть. Я не карать тебя пришёл. Тебе ещё с начальством обсуждать. А там и Серёжа всыплет, и Тюрин посмотрит молча, и Татьяна прилетит со своей эмоциональной правдой. — С каждым словом она делалась всё меньше, как воробей под дождём.

— Да? А зачем тогда? — колючки уже стали прорастать. Она чуть сильнее чем нужно грохнула кружкой по столу, расплескав сладкую тёмную лужицу. Схватила тряпку, стала вытирать, снова подняла кружку, хлюпнув теперь уже на пол.

Застыла каменной статуей.

— Да просто шёл к вам всем. Спросить, чем помочь. Поддержать.

Настя, не веря в услышанное, стала поворачивать голову. Наткнулась на меня, стоящего посередине комнаты, с разведёнными руками в знаменитом жесте из «Крёстного отца». Весь мой вид говорил: «Ну как так, ну за что ты меня?»

— Правда? — она сделала шаг навстречу.

— Правда. — Почти прошептал я.

— Лёшка. Вернулся! — Она практически врезалась в меня, обнимая ослабевшими руками.

Я скосил глаза, Михалыч улыбался, прячась за кружку с чаем, и свободной рукой показывал большой палец.

Открылась дверь, и вошёл брат. Строго посмотрев на Настю, он перевёл глаза на меня.

Я кивнул, и он на негнущихся ногах доковылял к нам. Сграбастал нас обоих. Руки ощутимо дрожали.

Дверь проскрипела повторно и в ординаторскую протиснулись Лена и Мари-Хелен. Мы с Колей расставили руки, и женщины присоединились к нам.

— Alex, we did it! That was beyond medicine.

Огонь в её глазах был самым светлым, что я видел за сегодняшний день.