Право на жалость
- -
- 100%
- +
— Ни в коем разе. Никакого подтекста.
Старая немка немного поворчала для порядка, но было заметно, что она уже смирилась с ситуацией.
Её внучка нашла решение ситуации, добавив звука телевизору, где начинался фильм «Санта-Хрякус». Фрау Магда прилипла к экрану под комментарий Мари-Хелен, что это любимый бабушкин рождественский фильм, и ей кажется, что она приезжает в Лондон только за этим.
Когда мы уже ужинали, девушка спросила меня, поднося очередную ложку ко рту.
— А как называется этот суп? Это что-то праздничное? Необычно, но вкусно.
— Это — сборная солянка. Изначально готовилось из обрезков разных сортов мяса, колбас, которые оставались недоеденными в доме. — Я съел пару ложек и добавил. — Сейчас, само собой, готовится из свежего. Ну и я сглупил, не заказав сметану. С ней он ещё вкуснее.
— Нет! Алекс, вы — лжец. Вкуснее быть не может.
— Борщ. — Одно слово, упавшее на весы.
— Ну хотя бы вы не начинайте! У нас на работе есть коллега, как это правильно, Ukrainian. Так он этим борщом всю ординаторскую провонял. — Девушка смеялась. Мы его уже обещали к начальству отправить, если не прекратит.
— Его нужно уметь готовить. Ваш коллега, скорее всего, не умеет. — Я старательно уходил от идеологического конфликта «Чей борщ». — Я умею.
— Ну тогда вы никуда не уедете, пока не передадите мне рецепт. — Фрау Магда на удивление быстро опустошила свою тарелку и теперь глазами была в телевизоре, а ушами в разговоре.
Я рассмеялся.
— Борщ готовят не по рецепту, а по настроению. И, например, для разного вида мяса в нём, я буду по-разному подготавливать овощи.
— Разве так бывает?
— Конечно. А иначе мне патрульный медведь голову открутит и скажет, что так и было.
— Шутник. — Магда потянулась через стол и потрепала меня по щеке. Я чуть не расплескал ложку на костюм. — Ладно. Доедайте и посмотрим, что там на второе.
На второе были банальные вроде бы котлеты и пюре. Пюре — настоящее, из картошки, не из сублимированных хлопьев. Со сливочным маслом и кипячёным молоком. Котлеты — свино-говяжьи. Меню обещало «с луком и чесноком, как в России». Запах вроде бы подтверждал.
— Нет, Алекс. Так нечестно. Такую еду оставлять только российским достоянием — подлость. Это должен есть весь мир. — Мари-Хелен раскраснелась.
— Ешь сосиски и капусту. И не выделывайся. — Старушка шутливо погрозила внучке пальцем и снова нырнула в телеэкран.
— Кстати, Алекс. А вы видели этот фильм?
— Да, я с удовольствием смотрел и его, и «Опочтарение».
— Вы же знаете, что автор — англичанин?
— Да, но его однозначно нужно делать мировым достоянием. — Я вернул шпильку.
— Вы читали?
— Да, к счастью, ещё прижизненно.
— Все книги? — Мари-Хелен прикрыла рот рукой.
— Да. А что вас удивляет? Я быстро читаю, ещё с детства. — Я вопросительно смотрел на неё.
— Просто. Просто это так дорого.
Тьфу ты. Похвастался на свою голову.
— Я читал в переводе. Русскоязычные книги много дешевле почему-то, чем здесь. — Девушка покивала головой, принимая объяснение. — Хотя, конечно, некоторые вещи в переводе сильно теряются.
Она молча улыбнулась, показывая превосходство оригинала.
— А скажите, Алекс. Вот, если бы описывать вас как персонажа этой книги, кем бы вы были? — Очень хороший вопрос. Не в бровь, а в глаз. В оба глаза.
— Даже не знаю. Мне всегда хотелось быть как Ваймс. Всегда какое-то чувство справедливости, подавляемое в угоду закону и порядку…
— Помогать всем, не афишируя помощь, и отхватить самую богатую женщину Анк-Морпорка? — Мари-Хелен смеялась.
— Ну, если мне не изменяет память, то ему было начхать на её богатство. — Я попытался обелить командора.
— Принимается. А я ассоциировала себя с подругой Мойста вон Липвига. Ангелой Добросерд.
— Вы? Ангела?
— Дослушайте. Хотела быть такой сильной. Такой понимающей. Такой, чтобы у меня был сильный мужчина, которого я бы могла простить за что-то такое, чему нет прощения…
То, как я глотнул, наверное, было слышно в Вестминстерском аббатстве, но девушка сидела, мечтательно глядя в потолок.
— Только ради бога, не начинайте курить. — Дополнил я картину, и мы рассмеялись в унисон.
— А что на десерт?
— Сейчас узнаете. Ставьте чай пока. — А внутренний голос нарочно говорил с украинским акцентом: «варэныкы з вышнэй». Жаль, не поймут.
Пока чайник закипал, Мари-Хелен, пользуясь тем, что бабушка поглощена экраном спросила.
— А знаете, кем я вас вижу?
— Мойстом вон Липвигом, мошенником и прохиндеем, перекати-поле, который только и ждёт, что найдётся на него свой Лорд Ветинари.
— Интересный взгляд, но нет. Но вы и не Ваймс. Вы не слишком для него опустошенный и отчаявшийся. Но вы и не Липвиг. — Она смахнула прядь волос со лба. — Вот я начинала разговор, думала, сейчас вы откроетесь, подскажете, и я скажу. А в результате ерунда какая-то.
Магда тем временем выкладывала вареники на тарелки.
— А как их есть?
— Просто накалывать вилкой и кусать. Только внутри горячий сок может быть, но это обычно домашняя еда, поэтому если брызнет, то обычно это повод для смеха в кругу семьи.
— Алекс, вы невозможный. — Мари-Хелен попробовала свой. — Я тут уже столько времени, а вы в первый же день открыли такое сумасшедшее лакомство. Я всё поняла про вас. Вы — шпион.
— Однозначно. И прибыл с целью свести с ума очаровательную обитательницу Лондона, забрав её в холодную Россию, где только снег и дикие медведи.
— А вы сможете?
Как говорил классик устами героя, вечер перестал быть томным.
— Я могу очень многое, но я не хочу, чтобы наваждение спало, и вы корили себя за сделанное.
— Лучше сделать и жалеть, чем жалеть о несделанном, — мгновенно вернула она мне подачу. Сильно. Раунд. Сет.
— Я всё же очень надеюсь, что пока эта сентенция относится именно к шпиону, снегу и медведям? Может быть завтра вы ещё разочаруетесь во мне, когда я буду хромать не на ту ногу, и все в округе будут смеяться, как над мистером Бином.
— Алекс, я только попрошу вас не молчать. — Мари-Хелен остановила эскападу.
— Я запомню эту просьбу.
— Тогда давайте досмотрим фильм. — И она повернулась к экрану.
Глава 7. Декабрь 2017. Лондон
9.04 по Гринвичу. Сити.
Куртка-бомбер. Штаны-милитари. Трость. Матерчатая кепка и немного недокосметики. Усталый, побитый жизнью отставной вояка с букетом цветов мечется между высотками в поисках нужного здания. Заглядывает в телефон, сверяется с адресом.
Так, наверняка я выглядел на экранах, подключённых к камерам наблюдения.
Ещё одна жертва бездушного государства в государстве.
Телефон был нужен для другого. Здесь на сайте букмекерской конторы должны были опубликовать фамилии. Те, которые «самый гуманный суд в мире» огласит перед словами «Приговор окончательный, обжалованию не подлежит».
Я не думал, что будут большие изменения. Я вообще не думал. Сейчас это не нужно. Я ждал, понимая, что может произойти что угодно в любой из «последних моментов».
09.13 по Гринвичу. Сити.
Появилось уведомление в почте о возможности сделать ставки на никому не нужный матч домашней лиги Австралии. Состав «регбийной команды». Все были на месте. Убрав телефон в карман, я погладил левой рукой Зверя по голове, и мы пошли в гости к первому «пауку».
09.18 по Гринвичу. Сити.
Читать индийское имя вице-президента торговой компании вояке-недоучке было тяжело. Трижды сбиваясь на необычных сочетаниях гласных и согласных, я протянул старательно замызганную бумажку девочке на ресепшене, торгующей лицом.
— А-а-а, господин Вишьянхават? — Она выговорила чисто, но уж очень быстро, как скороговорку. — Давайте, конечно, я передам.
Девушка приняла букет и открытку в конверте.
— Что-то ещё просили передать?
В этот момент меня накрыло слияние со Зверем. Запахи, восприятие, звук дыхания жертвы, ещё глядящей телевизор, из которого глумливый голос репортёра вещает о насмешке над правосудием.
Зрение подводило. Худой, подтянутый в общем-то мужчина, выглядел раздувшимся не то клопом, не то пауком. С разных сторон в комнату вплетались нити паутины и нужно было перешагивать каждую из них, чтобы не дёрнуть сигнальную и не поднять тревогу.
Паук что-то почувствовал, задышал чаще. Стук сердца заставлял подёргиваться нити.
Рывок, удар челюстями в головогрудь… тьфу ты, в шею. Вырванный кадык. Сипение из разорванного горла. Содрогания паутины. Ядерный стук сердца, гонящего кровь в никуда.
Возвращаюсь в себя. Трясу головой.
— Сэр?.. — девушка из-за стойки уже рядом, уже держит.
«А ты её обозвал», — с упрёком хлестнуло по щекам подсознание. — «Себе на лоб ярлык приклей и ходи…»
— Всё нормально. Простите, что доставил беспокойство.
— Давайте я сделаю кофе, вам можно? Вы очень устало выглядите.
— Буду бесконечно признателен. Вся ночь на ногах. — Голос даже не пришлось заставлять осаживаться, хрипотца сама собой проявилась после приведения приговора в исполнение.
Процокав небольшими каблучками по кафелю, девушка заставила кофе-машину исполнить ритуал наливания кофе, и только спросила: «Сахар, сливки?»
— Да. — В духе ответа блондинок вернул я.
— Вот, пожалуйста.
— И ещё раз простите за…
— Ничего страшного, сэр. — Она уже вернулась на место. — У нас тут чего только не бывает. Хорошего вам дня.
— God bless you. — Устало улыбнулся я, и мы со Зверем пошли к лифту, который вынесет нас отсюда.
09.26 по Гринвичу. Сити.
Выбросить в мусорную корзину влажную салфетку, которой вытер лицо, избавив его от ночной усталости. Закинуть в рот выломанные из пачки подушечки жевательной резинки. Распределить языком между верхней десной и щекой, добавив желваков. Под стеной здания вывернуть кепку наизнанку, получив другой цвет и имя футбольной команды. Нанести на губы гигиеническую помаду, чтобы постоянно их потом поджимать, промокая друг о друга и раздражать окружающих дурной привычкой.
Купить в кассе билет на смотровую площадку, с восхищением оглядываясь по сторонам.
Деревенщина на выпасе. Отставник возвращается домой через Лондон.
Рассчитаться мелкими мятыми купюрами. Долго пересчитывать мелочь, которой добить последние два фунта.
Улыбаться.
«Улыбаться, я сказал! Это всех раздражает…»
Подняться с группой на сеанс в 9.30.
Почему-то не могу оторвать руку от холки. Мне кажется, что Он — всё, что держит меня на пороге. Моя злость, отвращение к этому месту, ненависть к его обитателям, смешанная с презрением — это всё бурлит гноем под крышкой котла на огне.
Отдельные люди — Магда, Мари-Хелен, паренёк-портье, девушка с ресепшена — кажутся инородными телами. Искрами даже не во тьме, а во всеудушающей серости.
Наверное, это влияние того, что я сливался с сознанием Зверя, и сейчас откат достиг неокортекса, заставляя переваривать поток данных от того, что не должно брать верх в человеке.
Кем я выйду отсюда? Или я правильно рассудил, что не смогу привезти игрушку домой по другой, более верной причине?
Зверь ткнулся головой в бедро. Посыл был ясен.
Нужно прекращать рефлексировать.
09.32 по Гринвичу. Сити.
Сориентировался на площадке. Несмотря на раннее утро, народу было много. Люди планировали подняться пораньше, пока никого нет, и вот результат.
Протиснулся к панорамному окну. Рука напряглась на холке. На лице восторженная детская улыбка, отражающаяся в зеркальности стекла.
— …смотри-смотри.
— Да уж. Дикарь какой-то.
— Это точно. Небось у них там на Оркнеях кроме овец ничего и не увидишь. Нищета шотландская.
— Думаешь оттуда?
— Ага, глянь какие желваки. Это они там пастухи из-за близкородственных связей такие. Я репортаж смотрела…
В стекле отражались двое предпенсионеров, которых я раздражал своей медлительностью ещё в кассе. Одеты ненамного дороже моих шмоток, а гонор столичных жителей — он везде такой.
Что ж, запомните меня таким. Сейчас это лучшая похвала.
Зверь проскочил сквозь тяжелое литое стекло, отливающее голубизной. Мир снова слился два в одном.
На этот раз расчеловечивания не случилось. Но моё альтер-эго чувствовало опасность.
Мужчина, подёрнутый тенью, слегка размытый. Белая рубашка как вторая кожа. Кресло, пахнущее литрами впитавшегося пота. Запах в кабинете. Запах страха.
Не хозяина. Нет.
Запах страха тех, кто стоял перед ним здесь. На этом месте, где сейчас я и не-я стояли, готовясь к рывку. Губы подрагивали, обнажая зубы.
Что-то непонятное творилось здесь. Как будто нас ждали.
Росчерк молнии ударил в дверь. Кабинет наполнился резким запахом озона.
А он маг. Это всё объясняет.
Запах возбуждения, напряжение фигуры. Ещё один удар в никуда.
Он не знает, кто придёт за ним. Но чувствует опасность.
Зверь сделал всё быстро. Сразу после второго удара, не дав собраться с силами.
Последнее, что промелькнуло в моём сознании, когда мы разъединились — удивление. И разочарование.
Зверь нырнул во второе здание.
А я стоял, прислонившись лбом к стеклу и часто дышал, делая вид, что смотрю на игрушечных человечков, спешащих по делам и модельки машинок, которые невидимый ребёнок переставляет с места на место.
Подташнивало.
09.36 по Гринвичу. Сити.
Третий кабинет пах надеждой. Здешний обитатель был из молодых, только-только прорвавшихся к вершине после ряда действий, которые позволили расчистить широкую дорогу и занять место среди кумиров.
Которые обязательно подвинутся. Чуть позже. Когда будут накоплены силы.
— Сколько тебе нужно?
Невозможно было сделать то, что сделал он, не обладая чуткостью и интуицией. И сейчас она сыграла на все сто.
— Сколько бы тебе ни заплатили, я готов дать вчетверо и взять на службу.
Он закурил. А вот вкус ему изменял. Запах сигары был отвратителен. Ноты плесени, прелости, неполной ферментации.
Зверь слышал всё. Чихнул.
— Молчишь. Правильно делаешь. Я бы тоже на первое слово не реагировал. — Мужчина с декларируемым удовольствием затянулся. — Пятьсот процентов и ещё по двести за каждого из тех, кто тебя нанял…
— …или даже, если мои коллеги ещё живы, а они должны быть живы, ты бы не успел…
— …мы вместе могли бы предложить семь концов за работу на нас и по четыре за твоих бывших хозяев. А этих кретинов с Уайтхолла можешь сделать бонусом…
Мужчину несло. Он уже поверил сам себе и сейчас диктовал условия как будто он был хозяином положения.
— …тебе ведь нравится твоя работа? Нравится убивать. Чувствовать запах жертвы. Ощущать свою власть над ней?..
Наконец он погасил сигару.
— …мы дадим тебе это. У нас список на пятерых таких как ты…
Он не договорил. Зверь завершил его фразу с брезгливостью и отвращением. Я даже не понял, как это произошло.
К лучшему.
Сейчас я уже медленно сползал лбом по стеклу, а вокруг меня парили голоса.
— …отойдите же вы уже, дайте человеку воздуха…
— …ему плохо, наверное, боязнь высоты…
— …небось у себя на островах и не видел сверху ничего…
— …парень, ты как? — раздвинутое веко, чей-то глаз в фокусе.
Мелькнувшая мысль, что хорошо, что вытер косметику…
— Уже лучше.
— Помощь нужна?
— Надеюсь, нет. Голова закружилась. Не ожидал такой реакции.
— Ты, если высоты боишься, не смотри вниз вот так вот.
— Да я надеялся, что смогу перебороть.
— Дорогое ж ты место выбрал, дружище. Лучше бы билет на колесо обозрения купил.
Дружный хохот. Похлопывания по плечу. Вручение поднятой с пола трости.
— Ты это, прости, если мы что-то обидное сказали.
Мужчина, виноватое лицо. Его жена с чуть поджатыми губами. Лёгкий толчок в бок. Быстрый злой взгляд на мужа.
— Да… прости… пожалуйста.
— А что поделать, если так и есть. — Я снова пошамкал губами, подбирая помаду, под общий смех и стушевавшиеся взгляды двух ни в чём, в общем-то, не виноватых людей.
09.49 по Гринвичу. Сити.
Уйти по-английски. Не прощаясь. Я не буду скучать по этой квадратной миле. Он, степенно вышагивавший со мной до такси, — тоже.
Я, убаюканный пробкой, размышлял над двумя последними противниками. Их поведением, реакциями.
Как легко было строить план, исходя из невидимости. Но мы не были невидимы. Те, кто держит мир в кулаке, чувствуют течение потоков вокруг. Управляют ими. Зависимы от них.
И попадая в такой поток, становясь объектом интереса, ни у кого нет шансов остаться незамеченным. Есть только необходимость выполнить работу.
И остаться собой.
Тысячи нитей опутывают нас с самого рождения. Семья, долг, мораль, законы, обязанности, обещания. Они сплетают кокон, гнездо. Такое уютное и такое ненавидимое. Они подвешивают нас как куклы в руках кукловодов. Нити, поводки, которые ведут нас по сцене, избавляя от необходимости думать, действовать, принимать решения.
Так легко спрятаться за эти нити. Я был вынужден… этого требует обычай…
А разорви эти нити?
Обрежь поводки.
Первая, вторая. Третья… Судьба-кукловод не заметит. Таких как ты — миллиарды.
Десятая… и вот ты уже нарушитель. Ещё не угроза, но тень её. Концы ниточек болтаются рядом — намекают: привяжи обратно, система простит, примет.
Обрежь сотню, и твой кокон начнёт рассыпаться. Ты — преступник. За тобой потянутся пауки. Спеленать, заточить в новый. Дать дозреть.
Оборви тысячу, и ты — чудовище. Тебя не нужно возвращать, ты — отработанный материал.
А если порвать все?
Бог? Новый кукловод?
Сможешь ли ты видеть в марионетках под тобой — людей? Сможешь ли удержаться от соблазна перехватить нити в свои руки?
Или решишь оборвать их для всех?
А ты спросил? У всех…
— …Приехали, сэр. Пятнадцать-двадцать, сэр. — Молодой пакистанец с тягучим произношением не лукавил. На счётчике действительно горела эта сумма.
Я подивился, туда в прошлый раз добирался дешевле.
— Пришлось объезжать, сэр. — Ответил парень на невысказанный вопрос.
Приложил карточку к терминалу, добавив фунт чаевых.
Выбрался из машины. Налетевший ветер приятно контрастировал с химозным запахом ароматизатора в салоне.
Посмотрел на часы на экране телефона. Четверть одиннадцатого. До встречи с Мари-Хелен ещё почти час.
10.37 по Гринвичу. Лондон.
На душ времени не оставалось. Успел надеть новую сорочку, чуть-чуть пройтись утюгом по брюкам, чтобы вернуть стрелки, умыться.
Дважды.
Чувствуя себя мерзко от «благодетельства», положил ещё пару фунтов на стойку портье. И когда он уже потянул руку, чтобы незаметно убрать купюры, наклонился и заговорщически прошептал.
— Продолжайте рисовать, молодой человек.
Парень зарделся, и немного более резко, чем нужно, отвернул лицо.
Я вышел, избавляя его от своего общества и старательно не глядя в стекло, чтобы не видеть отражений.
Нить? Обрыв? Привязка?
Стряхнул с рук невидимого паучка.
За работу.
Такси нашлось рядом. За рулём — женщина. Лет сорока. Вежливо, но без услужливости помогла сесть, попросила пристегнуться. Молчала всю дорогу. Под конец поездки протянула крохотную визитку с телефоном. Вызов такси в любое время.
Должностное нарушение, но как ещё заработать.
Улыбнуться, кивнуть, оплатить по счётчику. Пройти сотню ярдов до уже ожидающей девушки в брюках и строгом костюме, выглядывающем из-под пончо. Сверху была маленькая, скорее, декоративная шляпка, уместная на ней сейчас не более, чем на ацтеке. Сумасшедшее сочетание.
«Тебе впору», — тут же не преминуло отметиться подсознание.
— При солнечном свете вы ещё импозантнее, Алекс. — Вместо приветствия, с милой открытой улыбкой.
— А как же известная поговорка, что мужчине достаточно быть чуть красивее обезьяны?
— С которой он живёт? — продолжила Мари-Хелен невинным голосом и лукавой усмешкой.
— Вы невозможны. — Я почти смеялся. Зверь присматривал за мной.
— И всё?
— И очаровательны.
— Будем считать, что я и не сердилась. — Она спохватилась. — С чего начнём?
— Даже не знаю. Вон то большое здание. Давайте к нему подойдём?
— М-м-м, если я правильно помню, это — Форин-офис. И хоть он и чуть дальше — но удобнее будет от него начать осмотр, вы правы. — Девушка держала включённый телефон с картой города.
— Тогда убирайте смартфон и пойдём. А то сейчас замёрзнем, проголодаемся и половины не посмотрим.
11.07 по Гринвичу. Уайтхолл.
На пункте досмотра пришлось поднять обе штанины, и Мари-Хелен жадно вперила взгляд в левую ногу, удовлетворяя инстинктивное любопытство врача. Констеблей осмотр удовлетворил, и под наше «мы понимаем, служба», они чуть приосанились, кивая нам и давая пройти.
Снова было людно. Не толпа на Красной площади на Новый год, но броуновское движение заставляло крутить головой по сторонам и стараться разойтись бортами, как пароходам.
Девушка держала меня под руку, в глазах было что-то, чему я не мог найти названия.
— Скажите, Алекс. — Она набралась сил, чтобы продолжить. — А у вас никогда не было ощущения, что вы живёте не свою жизнь? Ну или не всю жизнь, а день или два?
— Странный вопрос. Но иногда бывает, что ощущаю себя не в своей тарелке.
— Нет, я не об этом. Я о том, что вы делаете что-то, что вам не свойственно. Реагируете не так. — Мари-Хелен задумалась. — Вот вчера, если честно, я даже не знаю, почему всё пошло так, как пошло.
— Вам просто хотелось заполнить душевную пустоту, а я оказался рядом. Такой…
— Нет. Я — врач. Я не восторженная дурочка, не экзальтированная барышня викторианской эпохи. — Она всё так же держалась за мою руку, но хватка становилась сильнее. — Я прекрасно знаю, как врут и манипулируют пациенты, пытаясь выпросить дозу таблеток. Я играю в подковёрные игры, чтобы получить право на практику на год раньше однокурсников.
— И ваша бабушка…
— Бабушка не знает обо мне и половины. Она любит меня, старается держать при себе и управлять мною, но она не понимает, что её методы не работают. Я могу быть жёсткой циничной сукой. — Девушка усмехнулась, в ответ на мой резкий взгляд на неё. — Но вчера… вчера я просто растаяла. Ваши ноги, ваши цветы, еда, то, как вы поставили Магду на место…
Я вздрогнул, и она рассмеялась.
— Ваш «шёпот» слышали, наверное, даже соседи. Но я вообще не понимаю себя. И, знаете, Алекс, — она посильнее прижалась ко мне. — Я боюсь.
— Чего?
— Вы слышали о чудовищном происшествии с Эстерхази?
— Да. Видел ролик и даже пересматривал. Это воистину ужасно. — Я на несколько секунд остановился, заглядывая ей в глаза. — Вы хотите задать вопрос, не управляю ли я вашим сознанием?
— …
Она выдержала взгляд, вернув его мне кратно. Затем прервала молчание.
— Да.
— Нет. И я могу сказать, что чёрной ненавистью ненавижу тех, кто лишает людей воли. — Я замолчал. Увидел, что она готовится что-то сказать и забил гвоздь окончательно. — Человек может быть сколько угодно поломан физически, но пока у него остаётся воля, он — Человек. И отобрать эту «самость» — высшее преступление.
Она закрыла рот. Приложила усилие к моей руке, чтобы заставить тронуться дальше.
— Я вам верю. Я знаю, что я буду жалеть, но я вам верю.
— Я могу только сказать вам спасибо.
— Не говорите ничего, Алекс. Пусть лучше будет как вчера, а не как сегодня.
Зверь, которого не удерживали такие условности, уже переходил в боевой режим. Его тянуло к казённому дому. Туда, где находились те, кто разработал операцию. Те, кто сегодня должен перестать быть, чтобы мир понял, что Новый Чудный Мир может начать своё пришествие из любого места на Земле.
Мы шли следом. После разговора голова звенела как чугунный колокол. Я понимал, что столкнулся с женщиной, которая запнулась на том, что знает себя не так хорошо, как декларировала.
Мозголомы здесь ни при чём. Просто вчера я попал в образ ожидаемого мужчины. Как Гоша в ожидания героини «Москва слезам не верит». И в другой жизни, на другой Земле, это было бы знаком «Чего же тебе еще надо, собака?» А здесь и сейчас…
Здесь и сейчас просто порождало меметическое мышление и ассоциативные ряды.
— Я вас обидела, Алекс?
— Нет, ни в коем разе. Я просто думал о том, что и как было вчера. И тоже не могу себя понять до конца.
Её ехидством можно было резать масло. Острое, горячее.
— Да вы что? Какая неожиданность.
— Вам не идёт, Мари-Хелен. Я тоже неглупый человек, и я прекрасно понимал из разговора в самолёте, что Магда просто хочет либо отвлечь вас мной от того, что она надумала про ваши прошлые отношения, либо заинтересовать вас. Я, знаете ли, — тут я не соврал, вспомнив Настины попытки, — неоднократно был под такими вот манипуляциями с матримониальным подтекстом.
— Но цветы заказали.
— В детстве и юности мне вбили в голову, что в гости к даме без цветов нельзя.