- -
- 100%
- +
Глава 3. Сорок восемь часов
К вечеру второго дня Алексей составил таблицу.
Он писал её не потому, что любил таблицы. Просто любой непонятный механизм становился чуть менее страшным, если его можно было разложить по колонкам.
Запрос.
Результат.
Сопутствующие последствия.
Можно ли отменить.
Что это говорит обо мне.
Последняя колонка раздражала. Первые четыре относились к инженерии. Пятая — к чему-то, что инженерией не являлось.
Он записал:
1. Яблоко — создано, настоящее, осталось.
2. Спина — причина устранена, эффект обратим.
3. Перемещение — возможно, физические условия сохраняются.
4. Окно — внешнее наблюдение, без мыслей и вмешательства.
5. Чай — запрос может возникнуть из мысли.
В шестой строке он написал: «Счастье».
Потом зачеркнул.
В тот вечер Алексей попытался сделать себе занятие.
Хочу научиться играть на скрипке так, чтобы навык был настоящим и не разрушал здоровье инструмента.
Через секунду он держал скрипку. Пальцы сами знали, куда ставить их на гриф. Рука двигалась уверенно. Мелодия получилась чистой, даже красивой.
Алексей слушал и чувствовал пустоту.
Звук был правильным. В нём не было дороги к этому звуку: ни мозолей, ни фальшивых нот, ни соседки, которая стучит по батарее, ни момента, когда впервые получилось сыграть два такта подряд.
Он положил скрипку в футляр.
Затем загадал шахматный талант.
Доска появилась на столе. Фигуры встали на свои места. Алексей сел за компьютер и зарегистрировался на первом попавшемся сайте.
Первую партию выиграл за семь минут.
Вторую — за пять.
В третьей соперник сдался после двенадцатого хода.
На экране вспыхнуло сообщение: «Вы играете на уровне мастера».
Алексей посмотрел на эти слова и почувствовал раздражение.
Он выиграл не потому, что стал сильнее. Просто убрал из задачи возможность проиграть.
В тетради Руматы нашёл похожую запись:
«Я научился играть на скрипке, но не смог слушать собственную музыку».
Алексей добавил:
«Нельзя выиграть у себя, если сам себе раздал карты».
На следующий день он проснулся в семь утра и обнаружил, что ему нечем заняться.
Можно было оказаться в Париже. Можно было увидеть рождение звезды. Можно было узнать, сколько литров воды находится в каждом озере Земли. Можно было за одну мысль собрать новый двигатель, выучить японский или стать человеком, который любит утренние пробежки.
Но все варианты уже содержали результат. Не было пути.
Алексей включил компьютер. Интернет работал медленно. Открыл новости. Читал минут десять, пока не понял, что знает все факты ещё до того, как доглядывает заголовок.
Он закрыл браузер.
В холодильнике лежало яблоко.
На столе стояла скрипка.
Пульт молчал.
В квартире было тихо. За стеной Геннадий Степанович снова разговаривал с фотографией.
— Ты чего там? — спросил Алексей, хотя знал, что сосед не услышит.
Он мог открыть окно.
Не открыл.
Вместо этого надел куртку и вышел на лестничную площадку. Стоял у двери Геннадия, слушал приглушённый голос и запах спирта. Долго не решался постучать.
В пятьдесят лет человеку уже трудно постучать к соседу не потому, что дверь тяжёлая. Трудно потому, что за дверью может оказаться живой человек, которому нельзя предложить готовое решение.
Алексей вернулся к себе.
В тетрадь написал:
«Способность исполнять желания не даёт ответа на вопрос, чего хотеть. Вероятно, это отдельная неисправность».
Он пошёл на кухню. Налил воды из-под крана. Поставил чайник.
Пока вода грелась, он достал из шкафа пачку муки, хотя не умел печь. Потом убрал обратно.
Телефон зазвонил неожиданно. Звонила Зинаида Павловна.
— Петрович, — сказала она без приветствия, — ты наверх не ходил? У тебя там опять течёт. У меня потолок мокрый.
— Сейчас поднимусь.
— Не сейчас. Сейчас ты, наверное, опять за своей философией сидишь.
— Я не философией занят.
— А чем?
Он взглянул на пульт.
— Техническим вопросом.
— Вот и занимайся. Только не забудь, что у меня кот старый, ему мокрое не нравится.
Она отключилась.
Алексей поднялся на чердак. Вода действительно просачивалась через перекрытие. Можно было пожелать, чтобы крыша стала целой. Он уже почти сформулировал запрос, но остановился.
Крыша была общей. Если он исправит её один, управляющая компания не узнает о проблеме. Следующей зимой протечёт другой участок. Или упадёт лист на человека. Или кто-нибудь решит, что дом не требует ремонта, потому что чудесный старик всё чинит сам.
Алексей взял отвёртку и спустился за инструментами.
Починка заняла четыре часа. Он заменил ржавый крепёж, очистил стык, поставил временную ленту и записал адрес управляющей компании на листке, чтобы позвонить утром.
К вечеру болела спина.
Он сидел на полу чердака, грязный, уставший и почему-то довольный.
Результат был не идеальным. Лента держалась до следующего дождя. Но это был результат, за которым стояли его руки.
На столе Руматы, среди газет, лежала ещё одна записка:
«Сопротивление — не помеха жизни. Иногда это и есть жизнь».
Алексей положил рядом собственный карандаш.
— Сопротивление, — сказал он. — Вот чего не хватает.
Внизу хлопнула дверь подъезда. Кто-то вошёл, поднялся на два этажа и остановился. Алексей услышал незнакомый голос, потом шаги вниз.
Он выглянул из-за трубы.
На дворе стояла серая машина с тонированными стёклами. Рядом курил мужчина в короткой куртке.
Мужчина поднял голову, словно почувствовал взгляд.
Алексей отступил в тень.
Через минуту машина уехала.
Он не знал, кто это был. Не открыл окно. Не стал узнавать.
Записал только одно:
«За мной уже начали смотреть. Или я начал видеть наблюдение там, где его нет».
Внизу у Геннадия разбилась бутылка.
Алексей спустился с чердака и постучал в соседнюю дверь.
Через неделю Алексей зарегистрировался на городском шахматном турнире.
Он не собирался выигрывать. Хотел проверить, можно ли пользоваться полученным навыком так, чтобы удовольствие не исчезало.
В первом туре ему достался мальчик лет двенадцати. Мальчик нервничал, тёр ладонью край доски и всё время поглядывал на часы.
Алексей увидел его возможные ходы заранее. Мог закончить партию за несколько минут.
Но мальчик ошибся, и Алексей сделал вид, что не заметил.
Это было не честнее. Он просто изменил масштаб обмана.
На десятом ходу мальчик поднял глаза.
— Вы поддаётесь?
— Нет.
— Тогда почему не забираете ферзя?
— Потому что хочу посмотреть, что будет дальше.
— А если я проиграю?
— Тогда узнаешь, как проигрывать.
Мальчик нахмурился и сделал неожиданный ход. Алексей не ожидал его, потому что ход был плохим по всем расчётам. Но за ним стояло желание не играть правильно, а попробовать.
Через двадцать минут мальчик проиграл.
— Вы могли раньше, — сказал он.
— Мог.
— Почему не сделали?
Он взглянул на доску.
— Потому что ты должен был сам понять, где ошибся.
— Это всё равно нечестно.
— Да.
Мальчик ушёл сердитым.
Вторую партию Алексей сыграл честно — насколько мог. Выиграл быстро и почувствовал только пустоту.
Он удалил аккаунт и больше не возвращался на турниры.
В тетради записал:
«Даже если не использовать преимущество полностью, оно уже меняет отношения. Вопрос не в том, сколько силы я применил. Вопрос — мог ли другой человек отказаться от игры, зная разницу».
После первой ночи Алексей несколько раз открывал окно на орбиту.
Сначала он смотрел на Землю как инженер: оценивал форму облаков, свет городов, движение границ ночи. Потом начал узнавать отдельные места.
Вот его город — маленькое пятно света. Вот завод, где он работал тридцать лет. Вот дом на Тополиной. Вот окно кухни.
Из космоса невозможно различить, в какой квартире человек спорит с женой, кто пьёт чай, а кто умирает в одиночестве. Все окна выглядят одинаково.
Алексей понял, что его сила не делает людей крупнее. Она только увеличивает его обзор.
Он приблизил город.
Увидел, как в одном дворе мальчик бросает мяч в стену. В другом женщина выносит мусор. На крыше больницы санитар курит, хотя ему нельзя. В подъезде старик пытается открыть дверь ключом.
Алексей мог приблизить любой объект. Но чем ближе смотрел, тем больше понимал, что знание не даёт контекста.
Мальчик бросает мяч, потому что играет или потому что его наказали? Женщина выносит мусор, потому что устала или потому что хочет выйти из дома? Старик потерял ключ или просто забыл, где замок?
Окно не отвечало.
Алексей закрыл его.
Пульт позволял видеть мир, но не давал права толковать увиденное.
Он записал:
«Самая опасная часть наблюдения — уверенность, что ты понял, что увидел».
Глава 4. Сосед
Геннадий Степанович открыл не сразу.
Алексей постучал второй раз. За дверью звякнуло стекло, затем что-то тяжело упало.
— Петрович? — спросил сосед.
— Я.
— Живой?
— Пока.
— Тогда заходи.
В квартире пахло спиртом, табаком и чем-то жареным. На кухонном столе стояла фотография Клавдии в овальной рамке. Рядом — три пустых рюмки, хотя Геннадий жил один.
Он сидел в майке, в старых армейских брюках и босиком. На правой руке был порез.
— Что случилось?
— Бутылка сама разбилась.
Алексей посмотрел на осколки.
— Бутылки не разбиваются сами.
— Некоторые разбиваются. У них тоже нервы.
Алексей принёс аптечку из своей квартиры. Промыл порез, наложил пластырь, собрал стекло в газету.
— Я не просил лечить, — сказал Геннадий.
— Я не лечил. Заклеил.
— Это другое.
— Конечно.
Геннадий посмотрел на него внимательно.
— Ты что-то изменился.
— Постарел?
— Нет. Раньше ты смотрел на человека так, будто уже понял, где у него неисправность.
Алексей замер.
— А сейчас?
— Сейчас смотришь, будто не знаешь.
Геннадий налил себе воды из-под крана. Рука дрогнула, вода пролилась на клеёнку.
— Клавка умерла три месяца назад, — сказал он. — А я всё ещё накрываю на двоих.
Он поставил стакан рядом с фотографией.
— На двоих не надо.
— Понимаю.
— Можно вылить.
— Да.
— Можно перестать пить.
Геннадий поднял голову.
— А вот это ты сейчас зачем сказал?
Алексей понял, что сделал ошибку. Слова уже лежали между ними, как инструмент, который не просили подавать.
— Пока не уверен.
— Вот. Ты не знаешь, а говоришь.
Геннадий взял рюмку. Алексей увидел, как пальцы уже привыкли к стеклу. У него была возможность сформулировать желание. Всего несколько слов.
Хочу, чтобы Геннадий Степанович перестал пить и не испытывал ломки.
Запрос возник в голове почти сам.
Алексей не произнёс его. Но пульт, оставшийся в кармане куртки, стал тёплым.
Он сжал руку.
— Петрович, — сказал Геннадий, — чего ты так побледнел?
— Давление.
— У тебя не было давления.
— Теперь есть.
Геннадий усмехнулся. Выпил.
Вкус водки был знакомым даже издалека. Алексей почувствовал, как в нём поднимается раздражение — не на Геннадия, а на собственную беспомощность. Он мог прекратить это. Не уговорить. Не поддержать. Просто изменить одну внутреннюю настройку.
Пульт в кармане нагрелся сильнее.
Алексей поднялся.
— Я пойду.
— Иди.
— Если что-то понадобится...
— Мне понадобится, чтобы ты не приходил спасать меня без приглашения.
Алексей кивнул.
На лестнице он остановился. За стеной сосед снова разговаривал с Клавдией. Голос у него был хриплым и мягким.
Алексей вернулся домой, вынул пульт и положил на стол.
— Один запрос, — сказал он. — Это не спасение. Это помощь.
Голос не появился.
Он сел перед тетрадями и попытался найти в словах Руматы разрешение. Разрешения не было. Были только предупреждения:
«Если человек просит — спроси, действительно ли он хочет. Если не просит — считай, что твоя помощь нужна тебе самому».
Алексей закрыл тетрадь.
В ту ночь он не вмешался.
Утром в дверь позвонил Геннадий.
Он стоял на площадке выбритый, в клетчатой рубашке, с пустой бутылкой в руке.
— Откуда это? — спросил Алексей.
— Вынес. Вчера не допил.
— Это хорошо.
— Не берусь сказать. Утром трясло.
— Надо к врачу.
— Надо.
— Пойдёшь?
— Пойду.
— Я с тобой.
Геннадий долго смотрел на него. Потом отдал бутылку.
— Выброси.
Алексей взял бутылку. Вынес её в мусорный контейнер. Вернулся.
— Всё?
— Нет, — сказал Геннадий. — Только бутылка.
Он пришёл к врачу сам. Алексей сидел в коридоре поликлиники, пока сосед проходил обследование. Через три часа Геннадию выписали лекарства, направление и длинное объяснение о том, что организм не обязан терпеть решения хозяина.
— У тебя печень как у человека, который не умеет читать инструкции, — сказал врач.
— А у меня инструкция была плохая.
— У всех плохая. Поэтому и написана.
Через неделю Геннадий сорвался.
Он выпил одну рюмку, потом вторую, потом позвонил Алексею ночью и сказал, что Клавдия опять стоит у окна и сердится.
Алексей приехал. Нашёл соседа на кухне. Бутылка стояла открытой.
— Уходи, — сказал Геннадий.
— Нет.
— Я сказал, уходи.
— Могу вызвать скорую.
— А можешь не изображать святого?
Алексей молчал.
Геннадий бросил рюмку в стену.
— Ты думаешь, я не знаю, что ты смотришь на меня сверху? Думаешь, я не вижу, как ты стоишь рядом и ждёшь, когда я стану хорошим человеком? Не стану. Я пил, пью и буду пить, если захочу.
Алексей мог изменить это.
Он почувствовал запрос — тонкий, готовый, почти оформленный.
Хочу, чтобы Геннадий больше не пил.
Пульт в кармане стал горячим.
Алексей вынул его, положил на стол и накрыл ладонью.
— Я не буду решать за тебя, — сказал он.
— Тогда зачем пришёл?
— Чтобы ты не умер сегодня.
Геннадий замолчал.
Алексей вылил водку в раковину. Не потому, что имел право. Потому, что Геннадий в тот момент не мог удержать бутылку и сам попросил его это сделать взглядом — не словами, но достаточно ясно.
— Я сам позвоню врачу, — сказал Геннадий.
— Хорошо.
— Не радуйся.
— Не радуюсь.
— Ты врёшь.
— Немного.
Впервые за три месяца Геннадий усмехнулся.
Ночью Алексей записал:
«Чужая просьба не делает меня хозяином чужой жизни. Она только открывает дверь. Войти или нет — всё равно нужно решать осторожно».
Он не был уверен, что это правда. Но пока другой правды у него не было.
Через месяц Геннадий перестал пить.
Не чудом. Не одним желанием. Он ходил к врачу, ругался на лекарства, срывался, начинал снова. В некоторые дни сидел перед фотографией Клавдии и ничего не говорил.
Алексей не открывал окно. Не проверял. Не подталкивал.
Однажды утром Геннадий пришёл с пакетом продуктов.
— Я не пью уже неделю, — сказал он.
— Поздравляю.
— Не поздравляй. Недельная трезвость — это не медаль. Это просто семь дней, когда не сделал одну вещь.
— Семь дней — много.
Геннадий поставил пакет на стол.
— Вот. Яйца, мука, сахар. Ты инженер, но хлеб печь не умеешь.
— Откуда ты знаешь?
— По лицу.
— Я умею смотреть.
— Смотреть все умеют. А печь — нет.
Геннадий ушёл.
Алексей остался на кухне, глядя на муку.
В комнате, на полке, между Лемом и Шекли, лежал пульт.
Он мог сделать идеальный хлеб за секунду.
Вместо этого открыл компьютер и начал искать рецепт.
Геннадий не пришёл утром.
Алексей услышал, как за стеной упало что-то тяжёлое, потом наступила тишина. Он постоял у двери, не решаясь стучать.
Пульт был дома. Он мог узнать, жив ли сосед, одним окном.
Не открыл.
Сначала позвонил. Телефон Геннадия молчал. Потом вызвал скорую и попросил соседку с первого этажа открыть дверь запасным ключом.
Геннадий лежал на полу возле кухни. Дышал, но не мог подняться. Бутылка разбилась рядом с рукой.
Фельдшер спросил:
— Сколько выпил?
— Не знаю, — ответил Алексей.
Геннадий открыл глаза.
— Не считал.
В больнице выяснилось, что у него обезвоживание и сильное отравление. Врач сказал, что ещё несколько часов — и всё закончилось бы хуже.
Алексей сидел в коридоре и смотрел на пульт в кармане.
Он не использовал его. Но вызвал скорую. Это было вмешательством? Или обычной помощью?
Геннадий позже сказал:
— Не делай вид, что ты меня спас. Я сам упал.
— Я вызвал врачей.
— Вот и скажи: вызвал врачей. Не «спас».
Алексей запомнил.
Слово «спас» слишком часто присваивало себе чужую жизнь.
После первого срыва Геннадий отказался идти к врачу.
— Врачи любят находить у человека то, что он и так знает, — сказал он. — Потом выписывают бумагу и говорят не пить.
— Ты сам не справляешься.
— Не справляюсь.
— Тогда пойдём.
— Я не хочу.
Алексей остановился.
— Хорошо.
Геннадий посмотрел на него с удивлением.
— И всё?
— Ты сказал, что не хочешь.
— А ты не будешь уговаривать?
— Буду, если попросишь.
Геннадий долго молчал.
— Попросить не умею.
— Научишься.
Он не попросил в тот день. Алексей ушёл домой, но не открыл окно. Ночью Геннадий сам позвонил.
— Завтра пойдём.
— Хорошо.
— Не радуйся.
— Не радуюсь.
— И не делай вид, что это я решил.
— Но решил ты.
— Я решил после того, как ты пришёл.
— Это другое.
— Нет. Это не одно и то же, но связано.
В поликлинике врач осмотрел Геннадия, выписал анализы и сказал, что прекращать пить нужно под наблюдением. Геннадий слушал, кивал и в конце спросил:
— А если я не смогу?
Врач ответил:
— Тогда придёте снова.
Никаких обещаний, никакого стыда, только следующий шаг.
Геннадий вышел на улицу и долго стоял у крыльца.
— Я думал, врач скажет, что я слабый.
— Он сказал, что нужно прийти снова.
— Это хуже.
— Почему?
— Значит, придётся действительно жить.
Алексей хотел сказать, что может сделать проще. Не сказал.
На обратной дороге Геннадий купил чай. Дома выбросил одну бутылку, вторую оставил.
— Зачем оставил?
— Чтобы она стояла.
— Это опасно.
— Знаю.
— Тогда выброси.
— Не сегодня.
Алексей кивнул.
Не всякая правильная рекомендация должна быть выполнена в тот же момент. Иногда человеку нужно оставить рядом с собой возможность отказа, чтобы потом выбрать отказ самостоятельно.
Через месяц бутылка всё ещё стояла на полке. Пыль собиралась на стекле. Геннадий не пил.
— Выбросишь? — спросил Алексей.
— Нет. Пусть напоминает.
— О чём?
— Что я мог.
— И не сделал.
— Сделал. Просто не то, что она обещала.
Глава 5. Первое чудо
Рецепт хлеба оказался сложнее, чем Алексей ожидал.
В нём были слова «опара», «расстойка» и «тесто должно чувствовать руку». Последняя фраза показалась особенно подозрительной.
Он попытался выполнить всё по инструкции. Насыпал муку, добавил дрожжи, налил воды, посолил. Получилась липкая масса, которая пристала к пальцам и отказалась становиться тестом.
Алексей добавил муки.
Масса стала плотнее, но перестала двигаться.
Он добавил воды.
Масса снова ожила и начала прилипать к столу.
Через час кухня выглядела так, будто в ней произошла небольшая белая авария.
Алексей перевёл взгляд на муку, на руки и на пульт.
— Не смей, — сказал он себе.
Пульт лежал неподвижно.
Хлеб получился тяжёлым, сырым внутри и сгоревшим по краям. Алексей отрезал кусок, попробовал и долго жевал.
Он не был вкусным.
Но это был его хлеб.
Он завернул буханку в полотенце и отнёс Геннадию.
— Отрава, — сказал сосед после первого укуса.
— Я знаю.
— Но честная.
— Это ты сейчас утешаешь меня?
— Нет. Просто констатирую.
Алексей вернулся домой и снова испёк хлеб.
На третий день получилось лучше.
На четвёртый — ещё лучше.
На пятый он понял, что начал ждать момента, когда тесто поднимется. В ожидании было что-то, чего не давал пульт: результат мог не случиться. Дрожжи могли не заработать. Вода могла быть слишком горячей. Алексей мог ошибиться.
Однажды он проснулся ночью с мыслью о том, что хочет увидеть, сколько детей в мире сейчас голодает.
Мысль была слишком большой. Он попытался отодвинуть её, но пульт на полке стал тёплым.
Хочу знать точное количество детей, которые прямо сейчас испытывают голод и не могут получить еду.
Знание пришло не числом.
Сначала были лица. Мальчик у стены из глины. Девочка, которая держала пустую миску обеими руками. Мать с сухой грудью. Старик, отдающий свой кусок ребёнку и говорящий, что уже поел.
Потом пришла цифра.
Она не помещалась в голове.
Алексей открыл глаза и зажал ладонями уши, хотя звук был не снаружи.
— Хватит.
Знание исчезло. Осталось чувство тяжести в животе.
Он мог сделать запрос.
Всё было очень просто.
Хочу, чтобы ни один ребёнок на Земле больше не голодал.
Алексей ходил по кухне два часа. Пытался найти недостаток. Если дать еду — откуда она возьмётся? Если изменить обмен веществ — что случится с телом? Если наполнить все кладовые — кто будет выращивать зерно? Если убрать сам голод — исчезнет ли желание работать?
Он написал в тетради:
«Любая большая проблема состоит из малых проблем. Нельзя устранить одну, не проверив остальные».
Затем зачеркнул.
В восемь утра он услышал по радио разговор о детях в приюте, которые не получают нормального питания. В девять позвонила Елена Михайловна из детского дома и сказала, что поставщик снова задерживает продукты. В десять Алексей открыл холодильник и увидел три яйца, половину буханки и пачку дешёвого творога.
Он подумал о Диме, которого ещё не знал. О девочках с царапинами на коленях. О детях, которые умеют не просить, потому что просьбы слишком часто остаются без ответа.
В одиннадцать он нажал кнопку.