Пульт

Глава 6. Мусса

На следующий день Алексей попытался отменить своё желание.

Он сформулировал запрос осторожно:

Хочу вернуть мир к состоянию, которое было до моего вмешательства, без ущерба для людей и без возвращения голода детям.

В ответ пришло ощущение закрытой двери.

Не отказ. Не согласие. Просто невозможность.

Он попробовал иначе:

Хочу, чтобы последствия моего вчерашнего желания исчезли, а полученная еда осталась там, где она нужна.

Пульт нагрелся, но ничего не произошло.

Алексей понял: отменить причинённое добро нельзя без нового вмешательства. Любая попытка вернуть прежний мир создаст другой мир — с другими голодными, другими разорёнными фермерами и другими людьми, которые уже успели поверить, что завтра будет легче.

Он открыл окно на Муссу.

Мужчина сидел у колодца и чинил верёвку. Дети играли рядом с мячом, которого вчера не было. Мусса не смотрел на них.

К нему подошёл сосед. Они поговорили. Сосед указал на мешки, потом на осла, потом куда-то в сторону дороги.

Мусса покачал головой.

Через некоторое время он встал, взял один мешок и отнёс его к колодцу. Потом второй. Затем начал раздавать рис соседям — не бесплатно, а за обещание помочь с ремонтом крыши и принести воду.

В мире, который Алексей изменил одним запросом, Мусса начал строить новую работу из старого товара.

Алексей наблюдал, пока не заболели глаза.

Он не знал, помог Мусса себе сам или просто нашёл единственный доступный путь. Не знал, что было бы лучше. Не знал, имел ли право вмешаться ещё раз и сделать так, чтобы мужчине стало легче.

Окно закрылось.

В газетах тем временем писали о фармацевтических компаниях. Алексей не просил убрать болезни. Он ещё не нажал второй раз. Но после еды голод исчез не для всех, а только для детей, которые не могли получить питание. Изменение оказалось связано с миллионами медицинских систем, страховых выплат, закупок и бюджетов.

Мир пытался объяснить невозможное обычными словами.

Одни говорили о массовой атаке на базы данных.

Другие — о неизвестном лекарстве.

Третьи — о вмешательстве Бога.

Алексей слушал и чувствовал, что каждое объяснение делает происходящее безопаснее. Если это вирус — его можно уничтожить. Если технология — её можно купить. Если Бог — можно молиться.

Но за кухонным столом сидел он.

Обычный человек в старой футболке, который нажал кнопку, потому что не смог выдержать один вечер собственной беспомощности.

Через три дня к детскому дому приехали журналисты. Склад с продуктами появился на окраине города, и часть поставок направили туда. Елена Михайловна дала интервью у ворот.

— Детям стало легче, — сказала она. — Но мы не знаем, что будет дальше.

— Вы считаете это чудом?

— Чудо — это когда человек приходит каждое воскресенье. Всё остальное нужно проверять по документам.

Алексей смотрел запись на компьютере.

Камера повернулась к детям. Мальчик лет семи держал в руках красную машинку с отломанным колесом. Он пытался поставить колесо обратно, но каждый раз ронял винт.

Алексей ещё не знал, что мальчика зовут Дима.

Он увидел только руки, испачканные пылью.

Пульт на полке стал тёплым.

Хочу, чтобы машинка стала целой.

Запрос был маленьким. Почти безобидным.

Алексей уже представлял, как игрушка будет стоять на столе у мальчика, как тот улыбнётся, как Елена Михайловна скажет, что иногда помощь может быть простой.

Потом он вспомнил Муссу.

Отнятое право сказать «это я».

Алексей отключил компьютер.

Машинка осталась сломанной.

На следующий день он купил в магазине отвёртку, набор мелких винтов и клей. Позвонил Елене Михайловне и спросил, можно ли прийти в воскресенье.

— Приходите, — сказала она. — Только не приносите больше ничего волшебного.

— У меня обычные инструменты.

— Это и есть волшебство, если пользоваться ими не один раз.

Она отключилась.

Алексей записал фразу в тетрадь, но не как правило. Просто запомнил.

Вечером он открыл окно на Муссу в последний раз.

Мужчина стоял на рынке. На табличке перед мешками было написано: «Рис — за работу. Принеси воду, помоги с крышей, почини телегу».

У него уже появилась очередь.

Мусса спорил с молодым человеком, который хотел получить рис бесплатно. Спорил долго, сердито, с поднятым пальцем. Потом уступил и отдал один мешок.

За ним пришла женщина с больным ребёнком. Мусса дал ей рис без условий.

Он не стал добрым из-за чуда. Он остался человеком, который сам решает, кому помочь.

Алексей закрыл окно.

Ему хотелось сказать, что он рад.

Но слова были бы слишком удобными.

Он написал:

«Мусса не простил меня. И правильно. Прощение нельзя получить через окно».

В ту ночь Алексей впервые услышал шаги в коридоре.

Один шаг.

Пауза.

Второй.

Кто-то остановился у двери.

Алексей не встал. Пульт лежал под подушкой.

Он ждал стука.

Стук не прозвучал.

За дверью прошелестела ткань. Затем запахло старым одеколоном и мокрым мелом.

Алексей закрыл глаза.

— Николай Степанович?

Тишина.

Он открыл глаза. На полу у двери лежала папиросная обёртка.

На обратной стороне было написано:

«Сила без сопротивления становится скукой. Сила без свидетеля становится ложью. Сила без права отказа становится преступлением».

Почерк был Руматы.

Алексей поднял обёртку.

Внизу, под тремя строчками, стояло:

«Они уже знают, что ты есть».

Глава 7. Женщина

После Муссы Алексей две недели не формулировал больших желаний.

Он разрешал себе только то, без чего трудно вести хозяйство: горячую воду, сухую одежду, замену перегоревшей лампочки. Каждый запрос записывал в отдельную колонку, как расход материала.

В мире за окном спорили о чуде. Правительства требовали объяснений. Церкви благодарили Бога. Фермеры перекрывали дороги. Врачи не понимали, почему дети, которым нечем было платить за лечение, перестали умирать от голода, но продолжали болеть.

Алексей ходил в магазин сам.

Ему нравилось выбирать чай. Нравилось стоять в очереди. Нравилось, что кассирша могла ошибиться в сдаче и ему приходилось проверять монеты. Обычные неудобства удерживали мир от превращения в декорацию.

В первый раз он увидел Марину у полки с чаем.

Она держала жестяную банку, читала состав и морщилась.

— Там всё равно нет чая, — сказала она, заметив его взгляд. — Только обещание чая.

Алексей посмотрел на пачку «Принцессы Нури» в своей руке.

— А здесь?

— Здесь честно написано, что это чайный напиток.

— То есть у него есть шанс стать чаем?

Она улыбнулась.

Улыбка была не той, которую человек выдаёт из вежливости. В ней была усталость и интерес одновременно.

— Вы похожи на человека, который спорит с надписями на упаковках.

— Я инженер. Мы спорим со всем, что плохо собрано.

— А если хорошо?

— Тогда ищем скрытую неисправность.

Она засмеялась.

Алексей почувствовал, как внутри открывается место, которое он считал давно закрытым.

Марина была около сорока пяти. Тёмные волосы, серые глаза, синее пальто с зашитым локтем. В руках — книга в мягкой обложке. Она выбирала чай и не торопилась.

Они поговорили у полки ещё пять минут.

Потом разошлись.

Алексей прошёл до дома, поднялся на четвёртый этаж и положил пакет на кухонный стол. Снял куртку. Вынул пульт.

Желание появилось ещё до того, как он его сформулировал.

Хочу, чтобы в моей жизни появилась женщина, которая мне подходит, и чтобы она добровольно захотела меня узнать.

Алексей долго смотрел на последнюю часть.

Он мог попросить любовь. Не стал.

Добавил: без изменения её воли и памяти.

Пульт нагрелся.

Запрос был принят.

На следующий день Марина сидела в библиотеке.

Алексей увидел её через окно, но не открыл окно пультом. Он стоял у двери и выбирал, заходить или нет.

Если он войдёт, это будет частью желания?

Если не войдёт — тоже.

Он вошёл.

— Вы спорите с упаковками, — сказала Марина, подняв глаза от книги.

— Иногда упаковки сами провоцируют.

— Я так и думала.

У неё на столе лежал Лем.

— «Солярис»?

— В третий раз.

— И всё ещё не поняли?

— В первый раз не поняла сюжет. Во второй — себя. В третий пока не знаю.

Они говорили два часа.

Марина переводила с английского и польского, жила одна, любила долгие прогулки и не любила мужчин, которые «спасают» женщин без разрешения.

— Вы часто спасаете? — спросила она.

Алексей подумал о Геннадии, Муссе и детском доме.

— Иногда чиню.

— Это разные вещи.

— Теперь понимаю.

— Нет, ещё не понимаете. Но пытаетесь.

Её слова задели. Не больно. Точно.

Они вышли из библиотеки. На улице моросил дождь. Марина раскрыла зонт и жестом позвала его под навес.

Алексей шёл рядом и чувствовал, как пульт в кармане молчит.

Это было важно. Он ничего не просил.

Марина рассказывала о Калининграде, об отце-моряке, о книге, которую впервые прочитала в пятнадцать лет и не поняла. Алексей отвечал про завод, Татьяну, чай и то, что инженеры не плачут, потому что у них слёзы — это короткое замыкание.

У её подъезда Марина остановилась.

— Я, кажется, уже видела вас во сне.

Алексей почувствовал холод.

— Где?

— На кухне. У вас на стене было пятно, похожее на Южную Америку.

Он не рассказал ей про квартиру.

— Мозг любит собирать знакомые детали.

— А вы верите в случайность?

— После последних недель — не очень.

Она посмотрела на него внимательно.

— Тогда не вздумайте решать за меня, что всё это значит.

— Не буду.

— Все так говорят.

Она ушла.

Алексей стоял под дождём, пока вода не протекла через воротник.

Марина позвонила через два дня. Они встретились в парке. Она взяла его за руку — сама, без подсказки, без внутреннего приказа.

И тогда Алексей понял, что его желание уже стало ловушкой.

Он создал обстоятельства встречи. Не любовь. Не волю. Но достаточно, чтобы её решение стояло внутри коридора, который построил он.

Вечером он достал тетрадь Руматы.

«Не трогай любовь», — писал тот.

Алексей положил пульт рядом с чашкой.

Хочу, чтобы Марина забыла обо мне и чтобы её жизнь вернулась к состоянию до нашей встречи.

Он остановился.

Запрос был жестоким. Но прекратить встречи означало оставить ей память о человеке, который тайно направил их.

Стереть память означало отнять возможность судить его.

Алексей знал это.

И всё равно нажал кнопку.

«Запрос принят».

На следующий день он пришёл в магазин.

Марина стояла у той же полки. Она посмотрела на него как на незнакомого человека. Вежливо кивнула и отвернулась к чаю.

Алексей прошёл мимо.

За спиной он услышал, как она тихо сказала:

— Странно. Чего-то не хватает.

Он не обернулся.

Только дома, на кухне, открыл окно.

Марина сидела за письменным столом. Перед ней лежал польский словарь и пустая строка перевода. Она написала три слова: «Чего-то не хватает».

Потом стёрла.

Алексей закрыл окно.

В тетради написал:

«Я отнял не воспоминание обо мне. Я отнял у неё право спросить: почему? Мне хотелось не её свободы, а собственного освобождения от вины».

На следующий день он убрал пульт в коробку с зимней одеждой.

Ночью снова услышал шаги в коридоре.

На этот раз кто-то тихо произнёс:

— Не смей прикасаться к памяти.

Голос был похож на голос Руматы.

Но за дверью стоял не он.

Перед тем как пожелать встречу с Мариной, Алексей достал из ящика Танину записку.

Он читал её редко, но хранил так, будто бумага могла объяснить то, чего не объяснил он сам.

«Ты хороший, но я хочу жить, а рядом с тобой я умираю».

За девять лет он придумал этой фразе множество толкований. Иногда считал, что Таня просто устала. Иногда винил Сергея из отдела маркетинга. Иногда объяснял всё девяностыми, заводом, отсутствием денег, собственной молчаливостью.

Пульт позволял проверить.

Хочу узнать, что Таня чувствовала в тот вечер, когда написала записку.

Запрос возник мгновенно.

Алексей увидел кухню девять лет назад. Таня сидела у стола. Перед ней остывал борщ. Она держала ручку, но не писала. Несколько раз начинала первую строку, рвала лист и брала новый.

В квартире было тихо.

Алексей из прошлого сидел напротив и разбирал заводскую деталь. Он не смотрел на Таню. Не потому, что не любил. Он просто был занят тем, что можно было починить.

Таня сказала:

— Лёша, поговори со мной.

Он ответил:

— О чём?

Таня закрыла глаза.

Это была не сцена расставания. Не скандал. Не предательство. Просто момент, когда человек несколько лет стучит в дверь и однажды перестаёт.

Алексей закрыл окно.

Он не получил всю Танину жизнь и не узнал, что она чувствовала в другие дни. Только один вечер. Этого оказалось достаточно, чтобы перестать обвинять Сергея.

На следующий день он увидел Марину у полки с чаем.

Она не была похожа на Таню. В этом и была первая честность желания. Марина не должна была стать заменой прошлому.

Алексей хотел не жену, не спасение и не идеальную женщину. Он хотел, чтобы рядом оказался человек, с которым не придётся каждый вечер угадывать, что он разрушил молчанием.

Но даже это желание было эгоистичным.

Он хотел получить отношения без риска первого разговора.

Пульт не мог подарить ему смелость. Он мог только устроить встречу.

Алексей это понял слишком поздно.

Глава 8. Дыра

Алексей не спал до утра.

Он проверил замок, окна, вентиляцию, чердак и собственную голову. В квартире не было никого. В подъезде тоже. Запах мокрого мела исчез к рассвету.

На подоконнике лежала рыжая шерстинка.

Алексей положил её в конверт и подписал: «Не доказательство».

Он не знал, что считать доказательством, если невозможное уже стало частью быта.

Марина жила через два дома. Алексей мог открыть окно и посмотреть, чем она занимается. Не стал.

Через три дня открыл.

Она сидела на кухне, читала письмо и плакала. Не знала почему. Письмо было от её матери, обычное, с просьбой приехать на выходные.

Алексей закрыл окно.

Ещё через два дня открыл снова.

Марина спорила по телефону с мужчиной. Он не разобрал слов, только услышал её последнее:

— Я сама решу, что мне делать.

Она положила трубку и долго стояла у окна.

Алексей почувствовал облегчение.

Потом понял, что обрадовался её самостоятельности, потому что наблюдал за ней без разрешения.

Он закрыл окно и вынес пульт на кухню.

Поставил перед собой стул. Сел.

— Я не буду смотреть.

Пульт молчал.

— Я не буду менять.

Тишина.

— Я не буду оправдываться тем, что мне больно.

На поверхности кнопки выступила маленькая капля воды. Хотя в комнате было сухо.

Алексей вытер её рукавом.

В тот же вечер пришёл Геннадий.

— Ты чего дверь не открываешь? — спросил он.

— Я не слышал.

— Я стучал.

— Наверное, тихо.

— Я стучал так, что у Клавки в рамке стекло задребезжало.

Геннадий вошёл и положил на стол пакет муки.

— Это зачем?

— Ты хлеб печёшь.

— Иногда.

— Иногда — это когда человек один раз попробовал и всем рассказывает. Ты печёшь уже неделю.

— Получается плохо.

— Значит, муки нужно больше.

Геннадий посмотрел на пульт.

— Это что?

— Старый прибор.

— На нём написано «Бытие».

— Заводской юмор.

— На каком заводе делают бытие?

Алексей не ответил.

Геннадий взял пульт двумя пальцами. Кнопка поддалась мягко.

— Не нажимай, — сказал Алексей.

Геннадий поднял глаза.

— Почему?

— Ответа нет.

— Вот это уже честнее.

Он положил пульт обратно.

— Ты Марину видел?

Алексей почувствовал, что в кухне стало теснее.

— Какую Марину?

— Переводчицу. Из библиотеки. Я видел вас под одним зонтом.

— Давно?

— Недавно.

— Мы не знакомы.

Геннадий помолчал.

— Ты врёшь хуже, чем чинишь краны.

— Краны я чиню хорошо.

— Вот именно.

Геннадий ушёл, оставив муку.

Алексей долго стоял у двери, прислушиваясь к его шагам. Затем вернулся на кухню и открыл первую тетрадь Руматы.

В ней была запись об Алле.

«Я пожелал, чтобы она меня полюбила. Она полюбила. Не потому, что увидела во мне человека, а потому, что я убрал из её мира возможность не увидеть. Потом она стала говорить моими словами. Смех у неё остался прежним, а паузы исчезли. В паузах живёт свобода».

Алексей закрыл тетрадь.

Он вспомнил Марину под зонтом. Её пальцы, которые сами взяли его за руку. Теперь он не знал, что в этом было её, а что — результат его запроса.

Всю ночь он ходил по квартире.

Утром написал новое желание:

Хочу вернуть Марине всё, что было до моего вмешательства, не уничтожая её нынешнюю жизнь и не создавая новых изменений.