Тяга и небеса. Горячий ветер степей

Вступление

В отличие от начала СВО, заполненного сумбуром, непониманием и моментальным лишением огромного количества привычных сервисов, день объявления мобилизации я помню очень хорошо.

С утра меня разбудил звонок бывшей, сбивчиво поинтересовавшейся, видел ли я новости. Как понимаете, я довольно быстро нашел причину ее беспокойства. Отнесся, конечно, с пониманием и почему-то четким осознанием того, что я попаду под эту свистопляску. С мрачным спокойствием я пошел на работу, задаваясь лишь одним вопросом: почему с утра не обнаружил повестку в ящике? Впрочем, к обеду меня осенило, что, скорее всего, военкомат не придал значения данным, которые я, конечно, добросовестно подавал при переезде, и бомбит повестками старое место жительства. Один звонок – и да, вот она, родимая. Сверка документов от 19 сентября.

Решил тогда не томить, отпросился у начальника, забрал со старой квартиры повестку. Приехал в родимый военкомат, выглядящий в лучших традициях фильма «ДМБ». Послушал истерики тех, кто выходил от военкома, дождался своей очереди, получил порцию лапши на уши. Ну, вот это, знаете: «на полгодика, пока ситуация не стабилизируется, будете в тылу, защита объектов, территориальная оборона»… Вежливо попросил дать отсрочку на пару дней: пристроить котика, закрыть важные вопросы по работе, повидаться с родителями. Гнетущее, конечно, чувство, смешанное с легкой надеждой, что все-таки не обманули, растоптанной омерзительный жирным военным полицейским, грузившим нас на эшелон. «ШЕВЕЛИТЕСЬ, МЯСО!» – истошно орал толстяк, оставив гадкое склизкое осознание того, кем нас видят. Правда, оно быстро смылось общим гневом, с которым его обматерила огромная толпа мобилизованных мужиков, и общим весельем, когда жирдяй был осмеян и погнан в свою конуру.

Тогда нами все же владели бравурные настроения, жива была надежда: мы сделаем что должно – и вернемся. Тем сильнее меня тошнит от того, что все контакты, которыми я тогда обменялся с людьми в вагоне, теперь висят с пометками либо «контакт удален», либо «был давно». Я несу в себе боль от того, что люди, давшие тогда отпор быдлу, по нелепости судьбы носящему погоны, больше не могут смеяться и радоваться жизни, пролив кровь на войне.

Со временем ситуация стабилизировалась. Некоторых мобилизованных даже учили, некоторые учились сами. Я попал в обе эти группы, оказавшись по распределению в батальоне РЭБ[1]. Постепенно обрастая багажом знаний, я начал заводить хорошие знакомства и слыть приемлемым специалистом – и даже, вопреки расхожему мнению, рос в звании и должности, пока не уперся год назад в закономерное «хочешь расти – пиши контракт».

Могу сказать даже, что я везунчик, потому что мое приближение к передовой, в отличие от бойцов многих других подразделений, происходило постепенно, давая возможность адаптироваться. Начал я издалека, работал на огромной мотолыге с навесными глушилками и перехватчиками связи километрах в 20 от ЛБС[2]. Потом перебрался поближе, сократив расстояние в два раза, потом еще в два раза, получив лошадиную дозу адреналина, попалив по «Бабе-яге»[3], и, к собственной гордости, пожиная плоды своей учебы – довольно успешно глуша вражеские БПЛА[4]. Затем мне повезло еще раз: после очень напряженного выезда меня отправили в тыл, где, в общем-то, от войны было только засилье военных и посты с очень хорошо вооруженными воинами, повидавшими всякое. Тогда, кстати, было модно брать Бахмут, кидать «джамбо» и носить символику одного «оркестра».

Тот «отпуск в тылу», пожалуй, был самым спокойным в моей службе. Пилили лес, рыли блиндажи, жрали мороженое, кокетничали с деревенскими девчонками (нет, попрошу без всяких инсинуаций!). А дальше… Дальше обо мне вспомнило командование.

Меня тогда отправили в село Первомайское, на границу Харьковской области, где я и начал работать на износ. Бесконечные 12-часовые смены дежурств, забеги за топливом на несколько километров, кассетки[5], прилетающие по блиндажу и подвалам, миномет, пристрелянный по колодцу. Стоило зазеваться на минутку – и все, смерть.

Там я и познакомился с Механиком.

Пожалуй, при слове «учитель» у всех в голове появляется стереотипный образ. Строгая дама в костюме, очки, указка, тугой узел волос на голове. Массмедиа сделали его привычным.

Но я могу сказать, что учитель – это нечто большее.

Учитель вкладывает в нас частицу себя, не требуя ничего взамен. Ничего, кроме, скажем так, принятия этой частицы.

На «гражданке» у меня было несколько наставников, учивших меня, как быть мужчиной. Старший брат, который в тяжелый этап жизни подкидывал мне работу и постепенно вправлял мозги. Отчим, ставший образцом принятия ответственности, твердости взглядов и ума. Знакомый из Питера, который показал, как ценна эрудированность: гуляя по городу, он давал историческую справку по каждой улице, предлагал задачки в духе «найти по старым фото современные улицы» северной столицы.

На войне у меня был один наставник. Суровый вредный мужчина за 40. Его у нас не любили. Слишком суровый, слишком знающий себе цену, слишком требовательный. Очень ответственный.

Из его отделения бежали люди, и с ним на задачи отправлялись по жеребьевке. Бескомпромиссность его отношения многих отпугивала. Он из тех людей, кто без страха орет на 25-летнего мастера спорта по боевому самбо, открыто критикует косячника и требует беспрекословного и моментального выполнения своих обязанностей. Оставаясь при этом хитроумным и опасным человеком.

Прошлым летом я в жребии не участвовал из принципа, и меня, тогда еще рядового, закономерно отправили с ним на задачу. Сказать, что мне навешали лапши про него, – ничего не сказать, этому есть даже занятное определение: «слонячье радио». Солдатско-сержантский состав может по уровню сплетничанья переплюнуть бабулек на лавках.

Не скажу, что все прошло тихо и мирно. После выполнения задачи мы с ним долго и упорно орали друг на друга, обвиняя во всех смертных грехах и недалекости. Тем не менее следующие полгода мы ходили на задачи только вместе. Остальные по разу, по жребию. Но мы с ним вместе. В ругани, на отдыхе, в бесконечных уже даже не подколках, а жестких подколах мы каким-то образом умудрялись максимально эффективно выполнять и перевыполнять все поставленные задачи. Обычно я занимался тяжелой физухой. Тягал генераторы, выставлял оборудование, носил с разгрузки еду и топляк, бегал за водой.

Но в какой-то момент я понял, что знаю огромный объем новой, прикладной информации о нашей технике, умею разворачивать любую станцию, имевшуюся в моем распоряжении.

Оборачиваясь назад, я понимаю, что он, несмотря на вредный характер, жесткость и порой чрезмерную язвительность, реально пекся о своих подчиненных. Всегда первым выходил на боевые позиции. Во время обстрела сам лез заниматься ремонтом оборудования. И ненавязчиво, но настойчиво вкладывал свои знания в нас. В меня. Кто-то не принимал это и так и не сработался с ним. Мне удалось. И, честно говоря, сейчас я понимаю, что я стал одним из самых успешных комодов[6] в подразделении, опираясь на его пример.

И однажды, когда он переводился и его не хотели отпускать из подразделения (дескать, кто вместо тебя по сложным точкам будет ездить?), он и похвалил меня, и подложил свинью: «Вон у вас Байбачелло есть, не хуже меня справится, а с людьми ладит даже лучше». Как же я «втухал»[7] потом из-за этой сомнительной рекомендации и необходимости держать марку…

Так или иначе, именно благодаря этому человеку я стал лучше, немного подрос в звании (с рядового до целого сержанта, между прочим) и наполучал столько задач, что по итогу без продыху почти два с половиной года проработал на позициях без ротации, видя тыл только по пути в редкие отпуска.

Долгий срок работы и ее специфика, а именно постоянные разъезды по позициям сослуживцев, поддержка других подразделений, долгое сидение на своих точках ответственности, позволили мне собрать огромный багаж историй. Некоторые из них печальные, некоторые – забавные, какие-то откровенно жуткие. Все они отдают горечью огромного количества мужчин, живущих и выживающих на войне. Отдельным местом в моем сердце так и останутся парни, с которыми я служил, для которых, надеюсь, я сделал что-то хорошее, помог им разобраться в работе или, к сожалению, запечатлел их подвиг в посмертии.

Вука и Чернота

Вука определенно был не самым большим везунчиком.

Понятное дело, он попал на войну, штурмовал, страдал, но так уж совпало, что он оказался весьма талантливым диверсантом. Поначалу в его задачи входило только забраться куда-то, навести шороху, уйти. Дальше его тройка начала уже полноценно занимать позиции, всяческими ухищрениями скрывая от врага факт перехода той или иной точки под наш контроль.

В тот раз им поручили завести группу других диверсантов в посадку, где вражеские наймиты устроили бойню среди зазевавшихся солдат, поотрезав головы бойцам. Просто завести… Легко сказать, вот только образ изуродованных лиц дальних знакомцев, когда они прибыли на точку, вызывал тошноту и глухую ненависть.

Группа, которую они провожали, тоже настроения не поднимала. По ним сразу было видно, что это хорошие спецы. Аккуратные, дисциплинированные, выносливые. Ни грамма лишней экипировки, полное понимание, разговоры только по делу. С кем бы они ни пытались заговорить, все отмахивались, не шли на контакт.

Их старший, мутный тип с пафосным позывным Чернота, явно вхожий в окружение командования, вообще не общался, а когда добрались до места трагедии, абсолютно безразлично подошел к развешанным на дереве головам солдат, буднично осмотрел, снял растяжки, о которых Вука даже не подумал бы, и начал со своим подчиненным снимать головы так, будто они просто срезали фрукты. Содрали с крюка, кинули в пакет, повторили.

– Мрази, – Вука еще и сам не понял, включил ли он в эту фразу мордоворотов Черноты или только хохлов, но один из диверсантов бросил на него взгляд и издал странный гортанный звук, в каком-то смысле похожий на усмешку.

– Что, с мертвечиной, что ль, церемониться? –  голос у него был неприятный, гундосящий.

– Та я не вам. – Сережа не стал накалять обстановку, но гундосый смежник все прекрасно понял, мерзко ухмыльнулся и завязал пакет, в который складывал останки.

Серая зона – место жуткое. Колоссальное пространство, заполненное ложью, подтасовками со всех сторон, сомнительными договоренностями, залитое кровью последствий чьих-то попыток выслужиться. Обе стороны пытаются обмануть друг друга, попутно обманывая и себя.

Нередки случаи, когда на разных концах посадки сидит по отделению враждующих сторон, искренне уверенных, что это свои.

Враг со всех сторон, свои тоже, практически нулевая видимость посреди «тумана войны». Серая зона мне видится чем-то подобным той самой «долине смертной тени» из псалма, где костлявая приходит внезапно, жестоко, и ее силуэт всегда нависает над солдатами обеих армий.

Снабжение ногами здесь превращается в жуткую кавалькаду перебежек, пота, усталости и нервного напряжения. Невозможно ослабить бдительность, не обладая информацией о том, как сместились позиции врагов и друзей, полагаясь лишь на невесть когда обновленные точки на электронной карте…

Вука сидел на «нуле», ожидая возвращения группы Черноты. Ребята из его тройки унесли жуткие пакеты в тыл, а он и Чернота ждали возвращения группы. Его старания заговорить ни к чему не привели: Вука был осмотрен безразличным взглядом, получил в ответ тяжелый вздох и оставил тщетные попытки, вперившись в поле через тепловой монокуляр.

Серо-черная картинка тоже особо не радовала глаз. Серега откровенно скучал, но продолжал добросовестно осматривать пространство вокруг.

В какой-то момент ему показалось, что мешанина узоров в тепловизоре слегка изменилась с предыдущего осмотра. Он замер, вглядываясь, пытаясь понять, что видит. Невнятно промычал, привлекая внимание Черноты. Старший диверсант еще до того, как посмотрел, ответил ему:

– Не подавай виду, что их засек. Смотри дальше в сторону. Стрелять не будут, им неизвестно, что нас тут только двое.

– Давно они тут уже?

– Я минуты две назад увидел, четверых насчитал.

– Что делать?

– Тебе? Ничего. Ты хорошо смотришь. Вот и смотри себе.

Чернота поднялся, потянулся, демонстративно снял каску, прошелся рукой по волосам, размялся, сел обратно, принял расслабленную позу, но Вука четко услышал щелчок предохранителя «Вала»[8], будто случайно оказавшегося на коленях у бойца.

Тем временем, водя по полю монокуляром в обычном режиме, без теплака, Серега в сумерках уже четко различал четыре завернутые в пончо фигуры, явно рассчитывавшие добраться до них ровно к наступлению ночи. Дико, конечно, смотреть на охотящихся на тебя людей. Понимать, что они ползут убить тебя. Хотелось открыть огонь, разрушить это томительное ожидание, но Вука четко следовал команде и изображал из себя дебила, впустую водящего взглядом по полю.

– Чернота. Можно вопрос?

– Чего тебе?

– У меня глюки – или в поле еще…

– Да. Не паникуй, просто веди себя так, как будто все хорошо.

Диверсант полз к посадке, где они давеча устроили казнь, а теперь сидели в дозоре, а на виду у него торчали два вальяжных идиота, с умным видом осматривающие поле и не видящие у себя прямо под носом подбирающуюся смерть. До них оставалось каких-то метров 200, когда рука противника опустилась не на сырую землю, а провалилась в приямок, накрытый… тканью?

В теплаке это выглядело так, будто диверсанта резко затянули под землю. В тот же момент из других укрытий выскочило по несколько бойцов, накинувшихся на остальных диверсантов. В ход пошли удары прикладами, удавки, удары ногой в лицо, переломы локтей. Мощно, жестко, настолько последовательно, что у Вуки это вызвало ассоциацию, будто бойцы Черноты назубок выучили список действий и по пунктам выполняют его. Обезоружить, прижать к земле, удар тяжелым берцем в лицо, сразу же удар прикладом по голове, перелом правой руки, перелом левой руки, удавка на шею – и потащить к посадке. Аж мурашки по коже. Не далее как через три минуты стонущих пленников заволокли в блиндаж. Стонали не все.

– Один сдох, – из-под маски донесся знакомый гундосый голос. – Прости, начальник, сильно его приложил по голове, – боец раздраженно пнул бездыханное тело, – везунчик хренов.

– Ну, значит, оставь им посмотреть. Привести этих чмошников в чувство, чтоб говорить могли. Обезбол, если надо, их же вколите, только не весь. Снарягу перебрать, полезное рассортировать, личные вещи мне.

Трое пленников были разные. Вука мельком заглянул в закуток с ними. Один хорохорился, гордо смотрел в глаза Черноте и гундосому, хотя периодически кривился от боли. Другой в ужасе смотрел на труп сослуживца, брошенный ему на колени, третий постанывал и бредил.

– Итак, – начал Чернота, – у нас есть два варианта развития событий. Хороший: вы отвечаете мне на простые вопросы, а именно: где ваше подразделение, сколько вас и как работают патрули – и вас оставляют в покое. И плохой. Я бы предпочел плохой, но, заверяю вас, он очень болезненный.

Таким живчиком Вука не видел командира диверсантов. Он прямо раззадоренно описывал, что товарищ рядом с ним – это на «гражданке» очень неплохой реаниматолог с полной сумкой лекарств, специально подобранных так, чтобы как можно дольше держать человека живым и в сознании. Что он очень ждет ответа пленников.

– Иди ты на х…й, москаль! – хорохорящийся попробовал плюнуть в Черноту, но плевок противно повис на губах, и пленник скривился, обнажив осколки передних зубов.

– Отличный выбор! – Чернота торжественно хлопнул в ладоши, резко поднялся.

Вука не любил допросы. Ясное дело, это нужно кому-то делать, но все же ему претило подобное, так что он благоразумно свинтил к себе в нору.

Несколько дней спустя Вука сидел в блиндаже, грустил, смотрел какой-то несмешной сериал с закадровым смехом. На экране телефона высветилось оповещение от Кола. «Зайди». Коротко и безапелляционно, обычно так вызывали перед задачей.

Блиндаж командира находился на окраине лагеря, слегка даже на отшибе. Уютное просторное обиталище, где жил Кол – и параллельно собирались командиры отделений на совещания. В углу гудела печка, а сам хозяин сидел в майке и шароварах с комично смотрящимися на его огромном лице очками и настукивал что-то на клавиатуре своего любимого уставшего ноутбука.

Кол жестом пригласил Вуку присесть и продолжил стучать толстыми пальцами по кнопкам.

Минут десять Сергей молча прождал, пока Кол наконец выдохнул, клацнул мышкой и захлопнул крышку компьютера.

– Тааааак, – протянул здоровяк и устало протер глаза, – ну, рассказывай.

– Что рассказывать?

– Ну как же. Все выкладывай.

– Блин, Кол, че ты как девка жеманная? Че случилось?

– Эхе. Грамотно дурачка включаешь! Ну, поведай мне, Сереженька, чем это я тебя так обидел, что ты за спиной подсуетился и сбежать из подразделения удумал?

Вуку как ушатом ледяной воды облили.

– Чееее?

– Не чекай мне тут! – Кол сердито зыркнул на него и, выудив из-под стола файлик, протянул Сереже. – На вот, приказ о переводе подписан, наслаждайся! Только я не пойму знаешь чего? Почему к ним? Я бы только рад был отправить тебя в тыловые подразделения какие-нибудь. Правда, вот не дадут соврать, когда солдаты суетили и переходили в тылы, я им на прощание руки жал только! Но к Черноте?! Я понимаю, у тебя работа сложная… Не перебивай! Сложная, значит, работа у тебя, да, но не могла же она тебя в одночасье любителем карательных процедур сделать, а? Вот ответь, нахера туда?

Офигевший от новостей и наезда Вука нервно изучал выписку из приказа о его переводе, непонимающе переводил взгляд на начальника, тупо мычал и пытался сформулировать мысль. Получалось вяло.

– Это… Кол, я не… Я не просил о переводе. Я, наоборот, эта… Хотел подальше от них. Они крутые, спору нет, но странные все и жуткие.

– В смысле «не хотел»? А вот это все само собой появилось?! – командир ткнул пальцем в листок, который Вука мял в руках.

– Шеф, я тебе правой рукой клянусь, я не просил – и вообще речи об этом не шло!

Кол поменялся в лице. До этого сердитое, немного расстроенное и какое-то разочарованное, оно на секунду потеряло всякое выражение, Кол, походу, ловил связь с космосом. А потом его лицо резко побагровело, глаза нехорошо прищурились.

– Ясно все с вами. На ключи, иди грей «Ниву» мою. Прокатимся.

Кол водил, как араб. Благо соблюдение ПДД так близко к передовой контролировать некому, так что его агрессивная манера езды была даже кстати. Здоровяк крутил баранку, посылал в пешее эротическое постовых, требовавших пояснить цель передвижения, глухо матерился и клялся «проломить голову мазаному уроду».

Лагерь людей Черноты был под стать его хозяевам. Аккуратный, тщательно замаскированный, издалека выглядел как несколько холмиков, присыпанных сором. Кол фурией влетел в блиндаж, оставив Сережу в одиночестве наверху, впрочем, ненадолго.

– Че встал, как истукан? Заходи реще! – донеслось снизу.

Блиндаж был впечатляющим. Вука, хоть и сам довольно дисциплинированный, с удивлением оглядывал идеальный порядок, царивший внутри. Аккуратно убранные спальные места, ровные стопки личных вещей. До абсурда чистый дощатый пол. И жители. Тихо сидящие на лавках вдоль стен, мертвецки спокойные, бросающие мрачные взгляды на гостей.

И посреди блиндажа напротив набычившегося Кола стоял Чернота с лицом, выражающим легкое раздражение.

Кол без прелюдий начал орать. Темпераментный великан высказывал все. И с какого перепугу его бойца без его согласия забирают, потом прошелся по вхожести Черноты в близкий круг командования, в ярких красках пояснил, на каких местах он крутил хотелки диверсанта, и под конец тирады, слегка успокоившись, твердо заявил, что Чернота может хоть всю жизнь стоять раком, но ни один из его бойцов против собственного желания не будет переведен к нему в подразделение.

Чернота почти всю речь слушал с видом отрешенным, игнорируя выпады великана, но вот на крайнюю фразу среагировал:

– Желания, Кол? Какие такие желания бойца?

– Он не хочет к тебе, и все тут.

– А я его не спрашиваю, у тебя он губит свой потенциал, у меня же будет работать с лучшим КПД. А чего он хочет, мне не важно, я вижу, что он не реализовывается на сто процентов. Ты же не хочешь, чтоб вещи работали лишь наполовину?

Кол впал в ступор. Попытался что-то сказать, замялся. Вука впервые видел командира таким ошеломленным и таким взбешенным.

– Черный. Ты ебанулся? Какие «вещи»?! – Кол двинулся к командиру диверсантов. – Какой, на хер, КПД?! Они люди, живые и несчастные! Ты о чем вообще, какая эффективность, ты какого ляда говоришь о моем человеке как о ссаном станке?!

Кол дернул Черноту за шиворот, диверсанты ожидающе глянули на своего начальника, но тот вальяжно махнул рукой, и местные жители расслабились.

– Ты рассуждаешь в категориях, которым здесь не место, Кол. Здесь война. Работаешь на все сто – или…

Черноту прервал шум от входной двери, и в блиндаж ввалился запыхавшийся худощавый дядька в чистой форме в сопровождении двух амбалов. Вука видел его разок: адъютант командира полка.

– Отставить! Бойцы, прекратить! Отпусти его! – голос у адъютанта, несмотря на худобу, был знатный. Командирский.

Кол послушался, злобно зыркая на Черноту.

– Какого хрена весь полк на ушах? – продолжил адъютант. – Почему мне с постов докладывают, что командир штурмового взвода едет на расправу к ДРГшникам? Вы вообще берега попутали? Закон вам, оглоблям, не писан?! С хера ли я должен подрываться и ехать вас разнимать? А? ОСЛЫ! Вы какой пример личному составу подаете, долбоебы?! ВСЕ КОНФЛИКТЫ РЕШАТЬ В ССАНОМ УСТАВНОМ ПОРЯДКЕ!

– Не ори. – Кол прочистил ухо. – Вы почему моего бойца забрать у меня разрешили?

– А тебе какое дело? Есть приказ, пусть выполняет.

Вука поджилками ощутил, что вечер перестает быть томным окончательно, и попробовал вмешаться:

– Кол, может, ну его, переводят пусть… все, молчу, молчу! – Командир глянул на него взглядом, в котором шла бегущая строка «ЗАТКНИСЬ».

– Слушай сюда, ты, мальчик на побегушках, – процедил рыжий. – Мой солдат никуда не пойдет, пока сам не захочет. – Он достал из кармана выписку из приказа и медленно порвал на глазах у обалдевшего штабиста.

– Ты совсем страх потерял, Кол! За самоуправство будут последствия!

По блиндажу пронесся неприятный гаркающий звук. Скрипучий. Надсадный. Чернота абсолютно искренне смеялся.

– Какие последствия? Что ты, человек в офиске, на передовой можешь ему или мне сделать?! В шторма перевести? Из штормов?! Мы и так, маленький человек, ходим туда, куда не пойдет никто! Куда хуже этих мест ты можешь нас отправить?!

Вот от этого адъютант стушевался. Действительно, что он может противопоставить людям, у которых осталась только жизнь, которой они рискуют на ежедневной основе, и чувство собственного достоинства? Еще больше риска? Это невозможно, как запихнуть 25-й час в сутки, просто невозможно.

– Езжай обратно, штабной, пожалуйся на меня и отменяй приказ. Или пиши новый, объясняйся, как хочешь, я все поясню. А с этим, – Кол кивнул на Черноту, – мы свои конфликты сами решим, без сопляков.

Когда они покидали блиндаж, Чернота окликнул Кола.

– Еще раз на меня руку подымешь, я отвечу.

– Не сомневаюсь. Еще раз попробуешь моего человека увести, подниму.

Они уселись в машину, Вуке было неспокойно, и он, невзирая на строгий запрет командира курить в его «Ниве», достал сигарету.

– Не нервничай, Серый, не заберут тебя. – Кол проигнорировал облако дыма, которое выпустил подчиненный.

– Точно?

– Да, им такой мороки не надо, я хоть и не такой мазаный, как эти вот, но вес имею, да и результатов у нас с вами больше, хоть и не таких, как у Черного.

– Спасибо, что впрягся.

– Да говно вопрос. Я вас на смерть веду или не я, в конце концов? Мне за вас отвечать.

Радиодемон

Чувство тревоги, которое накрывает, когда слушаешь белый шум, частенько играет злую шутку с тем, кто пытается вникнуть в причины этого.

Вот я сижу в гудящей мотолыге[9] в наушниках, в которых шипит статика, бесцельно покручиваю верньер и вникаю. И слышится мне смешение всех возможных звуков, неосознанное, настолько хаотичное, что становится ровным. Все смешивается здесь. От реликтовых волн Вселенной до смещения радиофона от радиостанций. Соприкосновение великого нерукотворного с изобретениями человеческими, близкими и материальными.