Последнее воплощение

Глава 3. Чужое детство

Изображать младенца было несложно. Сложно было им быть.

Я заранее знал, что однажды начну ходить, но это не помогало удержать голову. Помнил вкус кофе, но питался молоком. Понимал каждое слово родителей и не мог ответить ничем, кроме плача, улыбки или молчания. Первые месяцы тело побеждало меня почти во всём.

Потом начало происходить худшее: я привыкал.

Новая жизнь обрастала собственными событиями, а старая отступала. Лица исчезали первыми. Затем имена. Я всё ещё видел магазин перед взрывом, письмо Нежевского и зелёный луч, но не мог вспомнить квартиру, из которой вышел тем утром. Иногда во сне возвращался голос прежней матери, а проснувшись, я уже не знал, действительно ли слышал его.

Родители назвали меня Андреем. Отец, Родион Владимирович, работал техником на транспортной станции. Мать преподавала в начальных классах. Они не имели отношения ни к Нежевскому, ни к магазину, ни к человеку, которым я был. Для них я оказался долгожданным сыном, который слишком внимательно смотрел на взрослых и редко плакал без причины.

В четыре года я впервые допустил ошибку.

Отец пытался починить кухонный очиститель воздуха. Снял кожух, проверил питание и уже собирался заказывать новый двигатель, когда я сказал:

— Там контакт окислился. На второй клемме.

Он замер с отвёрткой в руке.

Мать перестала резать хлеб.

Я тоже замер. Четырёхлетнему ребёнку полагалось просить сок или жаловаться на скуку. Указывать окислившуюся клемму он не должен был.

— Где ты это услышал? — спросил отец.

— В передаче, — ответил я после слишком длинной паузы.

— В какой передаче?

— Про роботов.

Таких передач я не смотрел. Отец это знал, но не стал ловить меня на лжи. Он зачистил контакт, включил прибор, и двигатель заработал.

Вечером я услышал разговор родителей за стеной.

— Он просто запомнил слово, — говорил отец.

— Он не слово запомнил. Он показал место.

— И что ты предлагаешь? Вести его к врачу, потому что он оказался прав?

После этого я научился ошибаться.

В школе скрываться стало труднее. Я прочитывал страницу один раз и мог восстановить расположение абзацев, пятно у края, загнутый угол. Но память не делала меня умнее автоматически. Иногда я видел все данные и не понимал, какие из них важны. Иногда решение приходило сразу, а объяснить его я не мог.

Во втором классе учительница попросила пересказать параграф о круговороте воды. Я повторил его дословно, вместе с опечаткой в подписи к рисунку. Одноклассники засмеялись, а учительница дала мне другую страницу. Я воспроизвёл и её. На третьей в висках начало пульсировать; буквы остались перед глазами даже после того, как книгу закрыли. Я дошёл до последней строки и упал рядом с доской.

В медкабинете мать держала холодный компресс у моего лба. Она преподавала в другом корпусе и пришла раньше врача.

— Ты давно так можешь? — спросила она.

— Не знаю.

— Андрей, я не ругаю.

Я смотрел на шов её рукава и мог сосчитать каждый стежок.

— Страница не уходит, — признался я. — Я закрываю глаза, а она остаётся.

Мать не испугалась, как у кухонного очистителя. Только обняла меня осторожно, чтобы не усилить боль.

— Тогда тебе придётся научиться не смотреть на всё сразу.

Она считала это необычной памятью, редкой, но естественной. Я позволил ей так считать. После того случая перестал намеренно портить ответы: ложь требовала слишком много новых объяснений. Вместо этого задавал вопросы, показывал ход решения и тратил на работу столько времени, сколько мог бы потратить обычный способный ребёнок.

В двенадцать лет я впервые попытался найти прежнюю жизнь. Домашнего доступа было недостаточно, и я пошёл в городскую библиотеку, где сохранялись старые выпуски новостей. Дату взрыва я помнил. Адрес вернулся, когда увидел карту района.

В архиве нашёлся короткий сюжет: разрушенный магазин, трое раненых бойцов, погибший владелец, имя которого скрыли по просьбе родственников. Камера на соседнем доме поймала зелёный отблеск, но файл был повреждён. Вооружённого мужчину не нашли. Внизу страницы стояла ссылка на материалы следствия; при открытии система потребовала допуск, которого у двенадцатилетнего школьника, к счастью, не было.

Я сидел перед экраном, пока библиотекарь не попросил освободить место. Где-то существовали документы о моей смерти, но ни один из них не мог вернуть мне имя. Тогда я впервые понял, что доказать прошлую жизнь самому себе и доказать её другому человеку — разные задачи.

После этого я перестал искать Нежевского открыто. Записывал всплывающие детали на бумаге и прятал листы в старом корпусе компьютера: код 845, 6739РК, пятнадцать футляров, слово FLABER. Я ждал, пока стану достаточно взрослым, чтобы задать вопрос и выдержать ответ.

При этом взрослая память почти не помогала взрослеть телу. Я помнил, как водил машину, но в двенадцать лет заново учился чувствовать сцепление на тренировочном симуляторе. Знал, как наносить удар, и всё равно падал на занятиях, потому что другие были ростом выше. Даже почерк первой жизни не вернулся: рука Андрея выводила буквы по-своему.

Это постепенно успокаивало. Я не был прежним человеком, уменьшенным до детского размера. Новое тело меняло походку, голос, вкусы и скорость реакции. Иногда я любил то, чего раньше терпеть не мог, хотя уже не помнил, что именно ненавидел. К подростковому возрасту вопрос «кто я из двоих» потерял чёткие края. Я был тем, кто помнил обе стороны, пусть одна из них стиралась.

Так прошло детство: я догонял собственное тело и одновременно прятался от людей, которые могли заметить, что сознание бежит впереди него.

Слово FLABER сохранилось лучше многих воспоминаний. Я не знал, придумал ли его Нежевский или оно что-то обозначало. В шестнадцать лет зарегистрировался под этим именем в университетской сети подготовительных курсов. Мне казалось правильным оставить прежней жизни хотя бы одну дверь, которую можно открыть паролем.

Лёша увидел имя в списке участников и тут же начал так меня называть.

— Андрей звучит, как будто тебя сейчас попросят расписаться в ведомости, — объяснил он. — А Флабер — как человек, который либо создаст новый двигатель, либо случайно взорвёт общежитие.

— Обнадёживает выбор вариантов.

— Я ставлю на двигатель. Общежитие мы взорвём вместе.

Он был первым, кому прозвище подошло естественно. За ним его подхватили ещё несколько однокурсников, потом Вика. Для отца я оставался Андреем. Для самого себя — тоже, почти всегда.

Мать умерла, когда мне было семнадцать.

Никакой тайной организации, экспериментальной болезни или необычной технологии. Обычное поздно обнаруженное заболевание. Мир к тому времени умел печатать часть органов, восстанавливать повреждённые нервы и подбирать лекарство по генетическому профилю, но он всё ещё не умел обещать, что конкретный человек проснётся утром.

В последнюю ночь я сидел рядом и держал её за руку. Память записывала всё без спроса: сухое тепло кожи, паузу между вдохами, синюю цифру на мониторе, складку на одеяле. Я хотел забыть хотя бы одну деталь и не мог.

После похорон отец стал говорить тише. Я — меньше.

Он думал, что мы переживаем одну потерю. Я не мог объяснить, что для меня она была второй, хотя первую я уже почти не помнил. Вместо разговора мы выстроили удобный быт: он работал, я учился, по вечерам мы смотрели новости и обменивались замечаниями о сломанном кране или счёте за электричество. Это было похоже на близость, если не смотреть внимательно.

Через месяц после похорон он нашёл меня на кухонном полу. Я пытался разобрать медицинские записи матери, сопоставить назначения, анализы и дни, когда врачи могли заметить болезнь раньше. Память позволяла восстановить каждую её жалобу за несколько лет. Я выстроил десятки вариантов, и каждый заканчивался одним и тем же. Голова не выдержала раньше меня.

Когда я пришёл в себя, отец сидел рядом. На столе лежал отключённый планшет.

— Ты что искал? — спросил он.

— Ошибку.

— Нашёл?

— Несколько. Не знаю, изменила ли бы хоть одна из них что-нибудь.

Он помолчал, глядя на тёмный экран.

— Тогда это уже не поиск. Ты себя наказываешь.

— За что?

— Если бы я знал, было бы проще.

Отец не умел говорить длинно. Он поставил передо мной воду и остался, пока дрожь в руках не прошла. Мы не обсудили мать и не стали ближе в привычном смысле, но с того вечера он следил, чтобы я ел во время учёбы, а я перестал закрывать дверь в комнату. Иногда связь между людьми держалась не на признаниях, а на стакане воды, который приносили без просьбы.

Головные боли после этого не исчезли. Я научился замечать первые признаки: звук становился слишком резким, края предметов — чрезмерно чёткими, мысли начинали ветвиться быстрее, чем я мог проверять выводы. Тогда я останавливался. Память была инструментом, а не доказательством превосходства. Нежевский в своей лаборатории этого правила мне не оставил; пришлось вывести его самому.

Глава 4. Прошлое отвечает

К 2035 году мне исполнилось двадцать четыре.

Утром в день разговора с Лёшей отец молча подвинул ко мне завтрак и обезболивающее. Я не спрашивал, как он заметил начинающуюся перегрузку. Он не спрашивал, почему она вернулась.

На кухонном экране обсуждали расширение программы цифровой идентификации. Ведущий обещал, что единый профиль сократит преступность, ускорит платежи и облегчит поиск пропавших. Под строкой с преимуществами шёл другой выпуск: за месяц в трёх городах ограбили банки, и ни одна камера не записала лица преступников.

— Сначала заставят всех доказывать, что они — это они, — сказал отец, размешивая чай. — Потом потеряют базу и попросят доказать ещё раз.

— Ты же сам работаешь на автоматизированной станции.

— Поэтому и знаю, что автоматика ломается. Люди почему-то думают: если ошибка появилась на красивом экране, она стала умнее.

Он выключил новости и спросил, буду ли я вечером дома. Я ответил, что Лёша устраивает вечеринку.

— Значит, утром не буди меня своим тихим возвращением.

— Тихим?

— В прошлый раз ты три минуты открывал замок, чтобы не шуметь, а потом уронил обувь. Дважды.

Я не помнил, чтобы он тогда проснулся. Отец замечал больше, чем показывал; возможно, эту способность я получил не от таблеток, а от него.

Будущее оказалось не таким, каким его показывали в старых фильмах. Машины не исчезли — просто научились сами парковаться, сообщать о неисправностях и списывать штраф до того, как водитель успевал выругаться. Голограммы существовали, но хорошие стоили как квартира в вымирающем городе. Люди по-прежнему опаздывали, занимали деньги и ругались в очередях; только очереди теперь двигались по электронным номерам.

По дороге в институт дорогие беспилотные такси объезжали квартал, где третий год не могли заменить ливневую трубу. Над закрытыми магазинами крутилась реклама доставки с другого конца страны. Чем совершеннее становилась техника, тем заметнее было, кому она принадлежала. В детстве я думал, что будущее приходит ко всем одновременно. Оказалось, оно распределялось по подписке.

Мы с Лёшей ходили в инженерный институт пешком. Так было быстрее, чем спускаться в перегруженный транспортный узел, и спокойнее: в автобусах тестировали обязательную систему идентификации, которая каждые несколько минут требовала подтвердить личность. Власти называли это защитой от преступности. Лёша называл репетицией ошейника.

— Вчера система не выпустила женщину на её остановке, — говорил он, шагая рядом. — Решила, что лицо не совпало с профилем.

— Может, она действительно была не собой.

— Очень смешно. Её муж подтвердил личность, дети подтвердили, собака подтвердила. Турникет оказался принципиальнее семьи.

Лёша говорил быстро, будто опасался, что мысль уйдёт к другому хозяину, если не успеть высказать её первой. Он одинаково легко разбирался в коде, двигателях и людях, но только первые два признавал вслух. Родители работали за границей, присылали деньги и появлялись на связи по расписанию. Большой дом, в котором он жил один, постепенно превратился в мастерскую с кроватью.

В то утро я хотел попросить его найти Нежевского. Хотел уже несколько месяцев, но каждый раз откладывал. Пока тайна находилась только в моей голове, она принадлежала мне. Стоило назвать имя вслух — и она становилась общей.

— Ты сегодня подозрительно молчаливый, — сказал Лёша.

— Я обычно разговорчивый?

— Нет. Сегодня это выглядит целенаправленно.

Мы вошли в институт. В вестибюле над людьми разворачивалась полупрозрачная лента новостей. На ней снова показывали ограбление банка: серверы отключились на семь минут, камеры записали пустые коридоры, из хранилища исчезли деньги и два контейнера с исследовательскими образцами. Следов взлома не нашли.

На одном кадре стена хранилища блестела так, словно её нагрели изнутри.

Я остановился.

— Что? — спросил Лёша.

— Ничего.

Зелёного света на записи не было. Только оплывший край металла. Этого оказалось достаточно, чтобы память вернула удар в плечо, полученный двадцать четыре года назад.

Я увеличил кадр на ближайшей панели. Металл не был разрезан или взорван: край потерял форму и застыл волной, как кирпичная стена в магазине. Совпадение оставалось возможным, но именно тогда я перестал откладывать поиск. Если устройство стрелка сохранилось, человек со шрамом тоже мог быть жив. А Нежевский, возможно, знал, почему.

Первой парой была биомеханика. Преподаватель вывел над кафедрой модель человеческого тела и дал задание связать работу нервной системы с приводами медицинского экзоскелета. На столах активировались защищённые панели.

Я закончил за девятнадцать минут из отведённых двух часов. Потом вернулся к ответам, убрал два необязательных доказательства и намеренно оставил неточность в схеме обратной связи.

— Зачем стёр? — тихо спросила Вика через проход.

Я повернулся. Она уже отправила свою работу и наблюдала за мной. Длинные тёмные волосы были собраны на затылке, на пальцах остались следы чёрной краски — утром у неё была лаборатория по медицинской робототехнике.

— Передумал.

— Ты не передумал. Ты упростил правильный ответ до почти правильного.

— Разница небольшая.

— Для человека, который хочет казаться обычным, — да.

Она улыбнулась и отвернулась к кафедре, оставив мне неприятное ощущение, что защитная конструкция, которую я строил годами, была прозрачной хотя бы с одной стороны.

После занятия Вика задержала меня у выхода из аудитории.

— Я не собираюсь докладывать преподавателю, — сказала она. — Но мне правда интересно: зачем человеку с правильным ответом нужен почти правильный?

— Полный вывод вызвал бы лишние вопросы.

— Например, откуда студент знает параметры прототипа, которые нам не давали?

Я посмотрел на неё. Она коснулась пальцем своей панели.

— Я тоже дошла до этого места. Только потратила час и запросила данные из лабораторной модели. Ты написал коэффициент по памяти.

— Наверное, видел раньше.

— Наверное. — Вика не стала спорить. — У тебя после таких задач болит голова?

Вопрос оказался точнее, чем мне хотелось.

— Иногда.

— Тогда хотя бы не пытайся одновременно быть самым умным и самым незаметным. Это две разные нагрузки.

Она сказала это без жалости. Поэтому совет не раздражал.

Результаты появились после занятия. У меня было девяносто четыре балла. У Вики — девяносто шесть, и вид у неё был такой, будто два недостающих балла я украл лично.

— Сегодня у Лёши вечеринка, — сказала она в коридоре. — Ты придёшь?

— Если он снова не подключит музыку к системе освещения. В прошлый раз дом моргал ещё двое суток.

— Значит, придёшь.

— Это не следовало из сказанного.

— Я изучаю не только роботов.

Лёша догнал нас у выхода и положил руки нам на плечи.

— Сегодня будет демонстрация, после которой вы оба признаете меня великим.

— Сколько огнетушителей брать? — спросила Вика.

— Ни одного. Оскорбительно, что вы связываете моё величие с пожарами.

— Мы связываем его со статистикой, — сказал я.

Вика ушла в лабораторный корпус. Я проводил её взглядом и понял, что удобный момент снова уходит. Пришлось остановить Лёшу за рукав.

— Мне нужно, чтобы ты нашёл одного человека.

Он сразу перестал улыбаться.

— Законно нашёл или интересно нашёл?

— Фёдор Нежевский. Учёный. Работал под Киевом в 2011 году, занимался исследованиями памяти. Возможно, лаборатория была частной.

— Почему ты сам не посмотрел?

— Смотрел. В открытых источниках почти ничего нет.

— А ты откуда о нём знаешь?

Я приготовил ответ заранее. Поэтому он прозвучал особенно плохо.

— Нашёл упоминание в старых семейных бумагах.

Лёша несколько секунд смотрел на меня.

— У тебя левый глаз дёргается, когда ты врёшь.

— Не дёргается.

— Сейчас нет. Я соврал, чтобы проверить реакцию.

— Найдёшь?

— Попробую. Но если архив закрыт, мне понадобится причина получше семейных бумаг.

— Сначала найди.

Он вздохнул.

— Ладно, Флабер. Сегодня покажу, что получится. Только учти: старые научные реестры закрывают не ради красоты. Если кто-то до сих пор следит за именем твоего Нежевского, он увидит запрос.

— Через двадцать четыре года?

— Хорошие сторожевые программы не стареют. Стареют люди, которые забывают их отключить.

Он ушёл, насвистывая, будто разговор закончился обычной просьбой.

Я остался у входа. Над вестибюлем снова прокручивали запись из банка. Оплывшая сталь блеснула и исчезла за рекламой новой системы всеобщей идентификации.

Две детали ещё не составляли доказательство.

Но впервые за двадцать четыре года прошлое не просто вспомнилось. Оно ответило.

До вечеринки оставалось шесть часов. Этого времени Лёше обычно хватало, чтобы найти проблему, открыть её и сделать вид, что дверь уже была сломана до него.

Через двадцать минут он прислал сообщение: «Нашёл Нежевского. Всё страннее, чем ты сказал. В сеть не пиши. Покажу вечером».

Я перечитал его трижды. Потом экран погас, а отражение в нём осталось моим — молодым лицом Андрея, которое никогда не видело магазин и всё же помнило, как там умерло.

Глава 5. Вечеринка

Музыку у Лёши было слышно с другой стороны улицы. Я ещё стоял у калитки и пытался решить, стоит ли входить с таким лицом, когда дверь распахнулась.

— Ты вовремя. Я как раз собирался отправить за тобой поисковый отряд, — сказал Лёша. На нём была рубашка кричащей расцветки, а под глазом темнела полоска машинной смазки. — Отряд из меня одного, но с очень хорошей картой.

Он схватил меня за плечо и втянул в дом. В прихожей лежали чужие куртки; из гостиной доносились басы и отдельные обрывки голосов. Я вставил в ухо маленький наушник с фильтром шума. Теперь слова людей, подключённых к общей сети, звучали отчётливо, а музыка чуть отступила. Лёша заметил движение.

— Только не выключай танцпол, ладно? Отец и так уверен, что я превращу дом в лабораторию.

— Полагаю, к этой стадии ты уже подошёл.

— Тогда смотри, что вышло.

Посреди комнаты танцевал синий человек без лица. Лучи проекторов скрывались в потолочной отделке. Фигура двигалась в такт музыке, уклонялась от гостей и иногда наступала на свободное место раньше, чем туда успевал шагнуть кто-нибудь живой. Лёша следил за моим взглядом, как за показаниями прибора.

— Полгода, — сказал он. — Если я продам его клубу, от тебя наконец отстанут просьбы одолжить мне денег.

— Я ни разу тебе не одалживал.

— Именно. Очень последовательная дружба.

Он рассмеялся и растворился в толпе. Я остался у стены, где было видно и двери, и лестницу. Привычка искать выходы испортила мне не одну вечеринку. В 2011-м запасного выхода в моём магазине не оказалось; память сама выбирала, на что смотреть в любом новом помещении.

— Ты пришёл инспектировать пожарную безопасность? — спросила Вика.

Она стояла рядом с двумя стаканами воды. Один протянула мне. Чёрные волосы она собрала в небрежный узел, и выбившаяся прядь цеплялась за серьгу.

— А где акт осмотра?

— Сперва мне нужно проверить, не представляет ли опасности главный экспонат.

— Ударь его.

Я посмотрел на синего человека. Тот повернул голову в нашу сторону, хотя лица у него не было.

— Ты уже пробовала?

— Я не хочу лишать тебя удовольствия открытия.

Я подошёл и коснулся фигуры ладонью. Она рассыпалась на множество светлых точек; несколько гостей вскрикнули, а Лёша с противоположного края зала поднял обе руки, принимая аплодисменты. Точки собрались на пустом участке пола, и танцор продолжил движение с того же шага.

— Теперь он боится тебя, — сказала Вика.

— Разумно с его стороны.

Она допила воду и поставила стакан. Когда композиция сменилась, Вика взяла меня за руку. Я сначала сделал шаг не в ту сторону, потом второй — тоже. Она не отпустила.

— Ты всё время считаешь, — заметила она.

— И пока плохо выходит.

— Можно просто слушать.

Я попробовал. Ритм не был сложным; сложным было позволить себе не угадывать следующий такт. Вика двигалась легко, иногда смеясь над нашими ошибками. На несколько минут я перестал держать лестницу в поле зрения. Когда музыка оборвалась, я обнаружил, что помню не её рисунок, а тепло Викиной ладони.

Лёша коснулся моего локтя.

— Нам наверх. Есть новости, после которых вечеринка может показаться скучной.

В своей комнате он запер дверь, выключил музыку на наушнике и сдвинул со стула стопку старых плат. Три монитора горели открытыми окнами. На одном — газетная заметка о смерти Фёдора Нежевского в мае 2012 года; через неделю после убийства его лаборатория сгорела при взрыве. На другом — таблица с пятнадцатью строками, вместо имён стояли коды. Третий показывал предупреждение о закрытом доступе.

— Это не обычная база жителей, — сказал Лёша. — Я начал там, где ты просил, и наткнулся на ссылку на старый научный реестр. Кто-то удалил публичные записи, но индекс оставил. Наверное, для своих. Владелец указан как Нежевский.

Он щёлкнул по строке. Половина знаков исчезла; на экране появилось требование повторной авторизации.