- -
- 100%
- +
— А сегодня? — спросил я. — Сегодня ты не отступил. Ты вышел из крепости, дошёл до площади и использовал силу. По своей воле. Или… — я помедлил, — или нет?
Мартен замолчал. Долго молчал — так долго, что я начал думать, что он не ответит. Потом:
— Я не знаю, — сказал он, и в этих трёх словах была вся его боль, весь его страх, вся его усталость человека, который не знает, кто он, не знает, что внутри него, и не знает, можно ли этому доверять. — Я почувствовал, что вы умираете. Все. Я почувствовал это — не ушами, не глазами, а чем-то другим. Тем, что живёт внутри. И оно… оно потянуло меня. Как нить. Я не сопротивлялся. Может быть, должен был — но не смог. Потому что вы умирали. И я…
— Ты пришёл, — закончила Мира. — Это всё, что имеет значение.
— Нет, — Мартен покачал головой. — Не всё. Я пришёл — и не помню, что сделал. Я убил — и не помню, как. Я держал в руках силу, которая может уничтожить целый город, и не могу её контролировать. Что если в следующий раз она направит меня не туда? Что если я проснусь — и вокруг будут не трупы некроманта, а тела моих друзей?
Тишина. Каждый из нас переваривал его слова — и каждый, я уверен, почувствовал тот же холодок, что и я. Потому что Мартен говорил правду. Голую, страшную, неотвратимую правду.
— Этого не будет, — сказал Карин. Его голос прозвучал ровно, жёстко, без тени сомнения — голос человека, который верит в то, что говорит, даже если не имеет доказательств. — Не будет, потому что ты — не чудовище. Чудовище не пришло бы с развороченной рукой, чтобы спасти людей, которых знает три дня. Чудовище не стояло бы здесь и не спрашивало: «Что если я опасен?» Чудовищу — всё равно.
Мартен посмотрел на него. Долго. И в его глазах — голубых, усталых, измученных — промелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Не уверенность — нет. Но что-то более тихое, более глубокое. Что-то похожее на разрешение — не быть совершенным. Не быть контролирующим. Просто быть.
— Спасибо, — прошептал он.
— Не благодари, — Карин отвернулся, и я увидел, как его плечи чуть расслабились — на долю секунды, прежде чем снова застыли. — Просто не умирай. У меня и так проблем хватает.
Мира фыркнула. Грей хрипло рассмеялся — и тут же поморщился, хватаясь за висок. Ульф молча кивнул. Тобин закрыл глаза и тихо выдохнул — длинно, медленно, как человек, который наконец отпустил то, что держал слишком долго.
Я смотрел на них — на каждого — и думал: вот она, правда. Не в голубом свете, не в косе Жатвы, не в разломах между мирами. Правда — вот она. Пятеро людей, побитых, окровавленных, полуживых, стоящих на разрушенной площади в сумерках — и не уходящих. Не потому что должны. Потому что не могут иначе. Потому что так — правильно.
— Уходим, — наконец сказал Ульф, и его голос прозвучал буднично, почти обыденно — голос человека, который вернулся с охоты и собирается домой. — Скоро стемнеет. А в темноте… — он оглядел площадь, и его взгляд задержался на том месте, где был разлом, — в темноте лучше не оставаться.
— Да, — Мартен поднялся. Шатался, держался за стену здоровой рукой, но поднялся. — Уходим.
Карин подхватил меня — я всё ещё не мог идти сам. Ульф поддержал Грея. Мира шла впереди. Тобин замыкал, шатаясь, но не падая.
Мы уходили через тайный ход. Каменные стены, узкая лестница, лязг люка — и вот уже за нашими спинами остался город, площадь, погасшие символы, тело некроманта, и трещина, которой больше не было, но след от которой — тонкий, едва заметный, как шрам на коже мира — остался навсегда.
Когда мы выбрались на поверхность, внутри крепости, последние лучи солнца угасали за горизонтом. Небо было тёмно-синим, с первыми звёздами — холодными, далёкими, равнодушными.
Эдгар стоял у ворот. Увидев нас — побитых, окровавленных, полуживых — он побледнел, шагнул вперёд — и остановился.
— Что… — начал он.
— Потом, — Карин пронёс мимо него. — Лекаря. Двух. И закрой все ворота. Все. Даже тайный ход.
Эдгар не стал спорить. Он увидел что-то в лицах — в лице Карина, в лице Мартена, в моём — и понял: случилось что-то, что хуже, чем шаман, хуже, чем мертвецы, хуже, чем всё, что они готовились встретить.
Меня опустили на камень у стены. Мартена — рядом. Мы лежали плечом к плечу, два полуживых тела, в которых догорала чужая — или уже не чужая — сила.
Мартен повернул голову и посмотрел на меня.
— Ты видел разлом? — прошептал он.
— Видел.
— Ты видел руку?
— Видел.
— И ты понял, что это значит.
— Понял. Это значит, что мы не закончили.
— Нет, — он покачал головой. — Это значит, что мы только начали.
Молчание. Долгое, тяжёлое.
— Ты вспомнил что-нибудь? — наконец спросил я. — Когда увидел руку?
— Куски, — ответил он, не открывая глаз. — Обрывки. Голос… голос, который говорит со мной из-за стены. Он знает меня. Знает, кто я. Знает, откуда эта сила. И знает, почему я потерял память.
— И что он говорит?
Мартен открыл глаза. Посмотрел в небо, где звёзды проступали одна за другой, как буквы в книге, которую кто-то пишет прямо сейчас.
— Он говорит: «Не вспоминай. Пока не вспомнишь — ты в безопасности. Как только вспомнишь — ты станешь угрозой. А угрозы устраняют».
Я молчал. Слова оседали внутри — тяжёлые, холодные, как камни на дне колодца.
— Но я вспомню, — прошептал Мартен, и в его голосе не было ни страха, ни сомнения — только та тихая, древняя уверенность, которую я слышал от него раньше, на площади. — Рано или поздно. Стена рухнет. Она всегда рушится.
— И тогда?
— И тогда я узнаю, кто я. И почему он меня боится.
Мира подошла и накинула на нас плащ — один на двоих. Её руки дрожали, но голос был ровным.
— Выживете — тогда и вспомните. А сейчас — спите. Оба. Я разбужу, если что.
Карин стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на ворота — за которыми лежал город, за городом — площадь, за площадью — трещина в ткани мира, за которой ждал тот, кто знал имя Мартена и боялся его вспомнить.
— Я поставлю двойную охрану, — сказал он, не оборачиваясь. — И личную — на вас двоих.
— Не надо, — Мартен слабо улыбнулся. — Если он придёт — ни одна охрана не поможет.
— Тогда зачем стоять? — Карин обернулся, и в его лице — каменном, усталом, покрытом пылью и кровью — мелькнула тень усмешки. — Ложись и спи, Мартен. Утро вечера мудренее. А если нет — значит, мы все идиоты, и это тоже полезно знать.
Мартен засмеялся — тихо, хрипло, и смех перешёл в кашель, но он засмеялся, и от этого смеха — слабого, больного, живого — по моим рёбрам пробежала тёплая волна.
Я закрыл глаза. Темнота была мягкой, тёплой, уютной. Где-то далеко — за стеной, за городом, за горами — солнце опустилось за горизонт, и последний луч скользил по камням, и в нём мерцала пыль — золотая, голубая, белая. Пыль, которая вчера была некромантом, мертвецами, косой Жатвы. Сегодня — просто пыль.
А завтра — завтра будет завтра. А пока — тишина. Тёплая, тёмная, наша.