- -
- 100%
- +
Сделал перекат — мимо просвистел ржавый меч, который один из мертвецов обрушил на то место, где я стоял секунду назад. Перекатившись, вскочил, пробил хрупкую руку бронированного скелета, схватившуюся за мой плащ, и метнул оторванный обломок в мёртвого лучника, натягивавшего тетиву на другом конце площади. Обломок вонзился ему в череп — тёмная провалина глазницы треснула, и лучник осыпался, не успев выстрелить.
Выбил щит у следующего — варвара, ещё не до конца разложившегося, в обрывках кольчуги и кожаных ремней. Удар щитом в грудь — мертвец отшатнулся, и я блокировал замах его секиры предплечьем. Голубое сияние вспыхнуло ярче, металл скрипнул по светящейся коже, не оставив и царапины. Ускорился — мир смазался полосами серого и коричневого — и переместился за спину Тобину, пробив щитом череп скелета, зашедшего магу во фланг. Тобин обернулся, бледный, с кровью из носа, и кивнул — коротко, благодарно, без слов.
Сделал перекат — от огненного заряда некроманта. Шар бледно-лилового пламени пролетел в пальце от моей головы и ударил в стену за спиной. Камень вскипел, брызнул осколками, и от жара у меня задымились волосы. Перекат — вскок — и я снова бежал, пробиваясь сквозь ряды мертвецов, как стрела сквозь мокрую бумагу.
— Он отвлёкся! — крикнул Тобин, и его голос прорезал гул боя, как клинок — ткань. — Ритуал прерван! Бейте!
Карин рубил — методично, точно, ни одного лишнего взмаха. Его меч обрушивался на шеи и черепа, и головы мертвецов катились по камням, как кочаны капусты на рыночной мостовой. Ульф бил копьём — короткими, хлёсткими тычками в основание черепа, и каждый удар ронял одного. Мира танцевала между мертвецами — два кинжала, два взмаха, и тела осыпались прахом, не успев дотянуться до неё костяными пальцами. Грей, пошатываясь, перезарядил арбалет — болт в упор, в висок, и мертвец рухнул, обмякнув, как пустой мешок.
Но их было слишком много.
Я рубил — одного, второго, третьего. Меч, усиленный голубым сиянием, рассекал кости и сухие мышцы, как раскалённый нож — масло. Но мертвецы лезли и лезли, и каждый поверженный заменялся двумя новыми, поднимавшимися из трещин в мостовой. Некромант стоял за их спинами, и его руки снова двигались — ритуал возобновлялся, багровый свет разгорался в символах на камнях.
— Он снова начинает! — Тобин ударил — белой вспышкой, последней, выдавленной из расколотого амулета. Разряд ударил в ряды мертвецов, раскидал пятерых, но угас, не дойдя до некроманта.
— Не хватает! — Карин рубил, не оборачиваясь. — Не могу пробиться! Их слишком много!
Я рванулся вперёд — сквозь толпу, не разбирая дороги. Мертвец вцепился мне в ногу — я ударил вниз, разрубив его по плечам. Другой схватил за руку — голубая вспышка, и его пальцы рассыпались прахом. Третий замахнулся секирой — я пригнулся, почувствовав, как лезвие проходит над самой макушкой, и ударил снизу, в челюсть. Череп лопнул, как глиняный горшок.
Но хватка на ноге — не отпускала. Мертвец, разрубленный по плечам, всё ещё держал меня — его пальцы, отделённые от тела, впились в сапог, как клещи. Я споткнулся. Ещё один мертвец обхватил меня сзади, прижав руки к телу, и третий — четвёртый — они навалились, как стая волков на оленя, тянули вниз, к земле, к камням, в темноту.
— Нет! — я рванулся. Голубой свет вспыхнул — ярко, ослепительно, и мертвецов отшвырнуло, как листву от порыва ветра. Я поднялся, задыхаясь, и рванулся к некроманту.
Он стоял — в десяти шагах, за стеной мёртвых тел. Его руки были подняты, и между ладонями клубился тёмный, багровый свет. Глаза горели белым, и на его лице — мёртвом, иссушенном — застыла та же тонкая, страшная улыбка.
— Достаточно, — произнёс он, и голос его был как скрежет камня о камень. — Хватит играть.
Он опустил руки — и все мертвецы, все, кто ещё стоял на ногах, разом обернулись ко мне. Двадцать пар тёмных провалов. Двадцать костяных рук, потянувшихся к моей плоти.
— Убейте его, — прошептал некромант, и его шёпот прокатился по площади, как холодный ветер.
Они бросились — все разом, не строй, не толпа, а волна — волна мёртвой плоти и голых костей, накатившая на меня с трёх сторон. Я вскинул меч — но даже с силой Мартена не мог рубить всех одновременно. Первый мертвец вцепился в левую руку, второй — в плечо, третий ударил обломком меча по рёбрам. Боль — тупая, тяжёлая, но сквозь голубое сияние она ощущалась далёкой, приглушённой, словно чужая.
— Тобин! — крикнул я, и голос мой сорвался. — Барьер! Любой! Три секунды!
— Не могу! — его голос был хриплым, сломленным. — Всё. Ничего не осталось. Амулет мёртв.
Три секунды. Мне нужны были три секунды, чтобы собрать силу для одного удара — одного, последнего, направленного не на мертвецов, а на некроманта. Но мертвецы не давали и мгновения. Они лезли, кусали, рвали, и их хватка становилась всё крепче, и голубой свет на моих руках тускнел — не от усталости, а от того, что сила уходила на борьбу с ними, а не на цель.
И тогда я перестал бороться.
Не с мертвецами — с собой. Тобин говорил: «Не держи. Выпусти всё. Без остатка.» Я держал. Боялся выпустить — потому что знал, что будет после. Знаю: второе использование — последнее. Что тело не выдержит. Что я не встану. Может быть, никогда.
Но мертвецы лезли, а некромант улыбался, и за стеной, в крепости, лежал Мартен, который отдал мне часть себя, не зная об этом, и доверил мне решить — стоит ли это того.
Я закрыл глаза. Перестал сдерживать.
Голубая сила хлынула — не из рук, не из груди, а отовсюду, из каждой клетки, каждой кости, каждой капли крови. Она рвалась наружу, как вода сквозь трещины в плотине, и я не держал её, не направлял, не контролировал — просто позволил течь.
Мир взорвался.
Голубая вспышка — яркая, ослепительная, как солнце в полдень — ударила во все стороны. Не лучом, не волной — сферой, расширяющейся от моего тела, как круги на воде. Каждый мертвец, которого она касалась, рассыпался — не падал, не рушился, а распадался на части, кости и прах, и поднимался столб серой пыли, который ветер тут же унёс.
Десять. Двадцать. Все.
Тридцать тел осыпались в одно мгновение, и площадь опустела — голая, выжженная, с погасшими символами и трещинами в камне, из которых ещё сочился багровый свет. Но сам некромант — стоял. Его отшвырнуло, он врезался в стену обрушенного здания, и тёмное одеяние разорвалось на груди, обнажив серую, иссушенную кожу, но он стоял. Упёрся руками в камень, поднялся — медленно, с видимым трудом — и повернулся ко мне.
Его глаза горели. Не белым — багровым. Ярость — настоящая, живая, какой не должно быть у мертвеца — полыхала в его взгляде, и от неё по коже пробежал холод.
- не может быть он, он же говорил что в городе нет сильных войнов, он обманул меня. - Я почуствовал его ярость. - я сам убью тебя отброс. - в его руке поя вилась коса мерцающая бледно бирюзовым цветом.
Его глаза горели. Не белым — багровым. Ярость — настоящая, живая, какой не должно быть у мертвеца — полыхала в его взгляде, и от неё по коже пробежал холод.
— Не может быть… Он… — некромант отшатнулся, и его голос, обычно ровный, как скрежет камня о камень, дрогнул, сломался, выдав то, чего я никак не ожидал услышать: растерянность. — Он же говорил, что в городе нет сильных воинов. Он обманул меня.
Я почувствовал его ярость — не ушами, не глазами, а той чужой силой, что ещё тлела внутри. Она резонировала с его гневом, как струна, задетая чужим пальцем, и от этого резонанса по моим костям пробежала дрожь.
— Я сам убью тебя, отброс, — процедил некромант, и его голос упал — стал ниже, глуше, превратившись в рычание зверя, загнанного в угол. — Лично.
В его руке появилась коса.
Не материализовалась, не была извлечена из-под одеяния — появилась, словно проступила из воздуха, из тени, из того места, где тьма сгущается сильнее всего. Длинная, изогнутая, с лезвием, мерцающим бледно-бирюзовым цветом — не голубым, как у Мартена, не золотым, как у Тобина, а именно бирюзовым, холодным, глубоким, как зимнее море. От неё тянуло холодом — не обычным, не сквознячным, а тем, от которого стынет кровь в жилах и сердце сбивается с ритма. Камень под ногами некроманта покрылся инеем — мгновенно, как от прикосновения смерти.
— Это… — Тобин побледнел так, что его лицо стало одного цвета с инеем. — Это коса Жатвы. Она… она не из этого мира. Он призвал её из-за грани.
— Что это значит? — Карин не отрывал взгляда от мерцающего лезвия.
— Это значит, — Тобин сглотнул, — что она режет не плоть. Она режет душу. Один удар — и тебя нет. Не убит. Просто… нет. Как будто тебя никогда не было.
Я стоял, и голубой свет на моих руках пульсировал — слабо, угасающе, как догорающая свеча. Силы уходили — с каждым ударом, с каждым мертвецом, рассыпанным прахом, с каждой секундой, что я держал чужую энергию открытой. Тобин предупреждал: одно использование — может, два. Я уже потратил первое, когда рассеял мертвецов. Второе — последнее. После него я не встану. Может быть, никогда.
Но коса Жатвы меняла всё.
Одного удара достаточно, чтобы стереть человека. Не тело — душу. Уничтожить так, что не останется ни праха, ни памяти, ни следа. И некромант шёл ко мне — медленно, неотвратимо, волоча косу по камням, и там, где лезвие касалось мостовой, камень чернел и осыпался, превращаясь в ничто.
— Отойдите, — сказал я, и голос мой прозвучал чужим — тихим, хриплым, надтреснутым. — Все. Отойдите от меня.
— Ты с ума сошёл, — Мира схватила меня за плечо. — Она сотрёт тебя!
— Если вы будете рядом — она сотрёт вас тоже. Отойдите.
Карин помедлил. Потом махнул рукой.
— Все назад. К переулку. Сейчас.
Мира не двинулась.
— Нет, — её голос дрогнул. — Я не уйду.
— Мира, — я повернулся к ней, и в моих глазах — голубых, мерцающих, чужих — она увидела то, что заставило её отступить. Не решимость. Не отчаяние. Спокойствие. Тихое, полное, окончательное — человека, который всё решил и не боится consequences. — Уйди. Пожалуйста.
Она отступила. Один шаг, другой — и вот уже Карин тянет её за руку, и Мира уходит, и её лицо — белое, напряжённое, с глазами, в которых горит то, что она не позволяет себе назвать.
Некромант остановился в пяти шагах от меня. Коса висела в его руке, и бирюзовое сияние пульсировало, как второе сердце, холодное и мёртвое.
— Ты сжёг мою армию, — произнёс он, и его голос был ровным теперь — ровным, как камень, как могильная плита. — Разрушил мой круг. Прервал мой ритуал. Но ты не знаешь, с чем играешь. Эта сила, что горит в тебе, — она не твоя. Ты — сосуд. Пустой, хрупкий, временный. А я… — он поднял косу, и бирюзовый свет вспыхнул ярче, — я — вечен.
— Тогда почему ты боишься? — спросил я.
Он замер. Улыбка — тонкая, мёртвая — застыла на его губах, и в его белых глазах мелькнуло то, чего я ждал: страх. Не меня — того, что стояло за мной. Того, кто спал за стеной и чья сила, крошечная, невольная, сейчас горела в моих руках.
— Я не боюсь, — прошептал он, но голос дрогнул.
— Боишься, — ответил я. — Ты боишься его. Того, кто дал мне эту силу. Потому что знаешь: что бы ты ни украл — чужие души, чужую жизнь, чужую смерть — он может вернуть всё назад. Одним прикосновением. И ты ничтожен перед ним.
Некромант закричал. Не от боли — от ярости, от уязвлённой гордости, от страха, который он больше не мог скрывать. Он бросился на меня — коса рассекла воздух с тем звуком, который не должен существовать в этом мире: не свист, не гул, а тихий, леденящий шёпот, как будто сама реальность разрезалась пополам.
Я не уклонился. Не отступил. Я поднял руки — обе, горящие голубым, мерцающим, угасающим — и встретил косу.
Бирюзовое лезвие вошло в голубое сияние — и мир замер.
Не остановился — замер, как дыхание между вдохом и выдохом. Две силы столкнулись: бирюзовая, мёртвая, украденная, и голубая, живая, отданная. Лезвие косы вошло в сияние на дюйм — и остановилось. Ещё на дюйм — и снова остановилось. Голубой свет трещал, гнулся, стонал — но держал.
А я чувствовал, как уходит. Всё. До последней капли. Тобин говорил: «Всё. Без остатка. Не держи.» Я не держал. Я отдал — всё, что было, всё, что Мартен невольно вложил в меня, всё, что я успел назвать своим за эти несколько часов. Отдал — и голубой свет вспыхнул в последний раз, ярко, ослепительно, как сапфир, брошенный в огонь.
Коса Жатвы треснула.
Не сломалась — треснула, как стекло, как лёд, как иллюзия, которую наконец увидели насквозь. Бирюзовое сияние мигнуло, раз — другой — и погасло, осыпавшись мерцающей пылью, которая таяла в воздухе, не успев коснуться земли. Лезвие рассыпалось, древко обуглилось, и некромант остался стоять — с пустыми руками, с погасшими глазами, с открытым ртом, в котором застрял крик, так и не вырвавшийся наружу.
— Невозможно, — прошептал он. — Коса не может…
— Может, — ответил я, и голос мой прозвучал тихим, далёким, как эхо в пустом зале. — Потому что она — копия.
Я упал.
Не почувствовал удара о камень — только темноту, мягкую, тёплую, обволакивающую, как одеяло. Голубой свет на моих руках погас. Окончательно, бесповоротно. Как свеча, которую задули раз и навсегда.
Но я ещё слышал. И видел — краем глаза, сквозь меркнущий туман.
Некромант стоял надо мной. Его руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались, хватая пустоту. Косы не было. Силы не было. Мертвецы — рассеяны, круг — разрушен, ритуал — прерван. Он был пуст. Опустошён. Вор, у которого вырвали украденное из рук.
И в этот момент из-за угла переулка — тихо, спокойно, опираясь на стену здоровой рукой — вышел Мартен.
Раненая рука висела на перевязи, бледное лицо было покрыто потом, шаг — неровным, шатким. Но глаза — его глаза — горели. Не белым, не багровым, не золотым. Голубым. Тем самым — сапфировым, мерцающим, живым.
Некромант обернулся. Увидел его — и отшатнулся, вжавшись спиной в стену. Его губы задрожали.
— Кто… кто ты такой?
Мартен остановился. Его взгляд — голубой, мерцающий, нечеловеческий — зафиксировался на некроманте с той спокойной тяжестью, с какой охотник смотрит на загнанного зверя, уже не способного убежать.
— Не твоё дело, смертный, — произнёс Мартен, и голос его прозвучал тихо, ровно, но от каждого слова по площади прокатывалась волна вибрации, от которой дрожал камень. — Моё — то, что у тебя в руке. Откуда ты его взял? Кто твой хозяин?
Некромант побледнел — или, точнее, его и без того мёртвое лицо стало ещё серее, словно из него вытянули последние капли того, что заменяло ему кровь. Его руки тряслись. Коса — мерцающая бледно-бирюзовым — дрогнула в пальцах, и её сияние пульсировало неровно, как сердце, сбившееся с ритма.
— Я… я чувствую твою силу, — прошептал он, и скрежет в его голосе сменился чем-то, чего я никак не ожидал услышать: мольбой. Живой, настоящей, голой мольбой существа, которое впервые за всё своё существование столкнулось с тем, кто сильнее. — Прошу… не убивай меня. Я скажу. Я всё скажу. Его зовут…
В этот момент воздух рядом с ним треснул.
Не лопнул — треснул, как стекло, по которому прошёл удар невидимого молота. Трещина вспорола пустоту — чёрная, узкая, от которой повеяло таким холодом, что даже багровый свет символов на камнях мигнул и погас. Из трещины — из той тьмы, что была за ней, — высунулась рука.
Огромная. Костяная. С пальцами, длинными, как кинжалы, и суставами, покрытыми тёмным, запёкшимся налётом, который не был ни грязью, ни ржавчиной, а чем-то другим — чем-то, от чего взгляд соскальзывал, словно разум отказывался это фиксировать. Рука двигалась медленно, с неотвратимой терпеливостью существа, у которого впереди — вечность.
Она сомкнулась на шее некроманта.
Тихий, влажный хруст — и его голова запрокинулась под невозможным углом, а тело обмякло, как пустой мешок. Рука исчезла обратно в трещину — так же неспешно, так же уверенно, — и разлом сомкнулся, затянулся, исчез, не оставив после себя ничего, кроме тонкой, едва заметной линии на воздухе, которая тут же растворилась.
Тишина.
Некромант лежал на камнях — с вывернутой шеей, с открытым ртом, с белыми глазами, в которых погасло всё. Не от Мартена, не от меня — от кого-то другого. От того, кто находился по ту сторону трещины и не хотел, чтобы его имя прозвучало вслух.
Мартен стоял неподвижно. Голубой свет на его руке угас — не медленно, не постепенно, а разом, словно задутый порывом ветра, которого никто не почувствовал. Его лицо — бледное, покрытое потом — стало белым, как камень, на котором он стоял.
— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет…
— Что это было? — Карин первым нарушил тишину, и его голос прозвучал хриплым, надтреснутым, как у человека, который кричал слишком долго и слишком громко. — Что это было?!
Мартен не ответил. Он стоял и смотрел на тело некроманта — на его свёрнутую шею, на открытый рот, на погасшие глаза — и в его взгляде я увидел то, чего не видел раньше. Не страх — нет. Узнавание. Он узнал эту руку. Узнал — и не мог, или не хотел, вспомнить откуда.
— Мартен! — Мира бросилась к нему, схватила за плечо. — Мартен, слышишь меня? Что это было?
Он моргнул. Раз, другой. Потом повернулся к нам — и я увидел, что его руки трясутся. Не от слабости, не от ран — от чего-то другого, глубже, что не имело названия.
Глаза Мартена открылись, и он начал панически осматриваться вокруг. Взгляд метался — по выжженным камням, по серым разводам, в которые превратились мертвецы, по телу некроманта со свёрнутой шеей, по погасшим символам на площади. Его зрачки расширились, дыхание участилось, и я увидел, как по его вискам стекают капли пота, хотя вечер был прохладным.
— Где я? Что произошло? — его голос был хриплым, надтреснутым, как у человека, который очнулся от кошмара и не может понять, где кончается сон и начинается явь. — Эти трупы… это всё моих рук дело?
Его лицо побледнело — ещё сильнее, чем было до этого, если такое вообще возможно. Раненая рука, висевшая на перевязи, задрожала, и повязка на ней потемнела — рана открылась снова.
— Не всё, — быстро ответил я, приподнимаясь на локте. Тело не слушалось, но голос — голос ещё работал. — Не всё твоих. Часть — моих. Часть — Карина, Ульфа, Миры, Грея. Мы все здесь дрались. Вместе.
Мартен повернулся ко мне, и в его глазах — голубых, потухающих, затуманенных — я увидел то, чего боялся больше всего: он не помнил. Не помнил, как вышел из крепости. Не помнил, как поднял руку. Не помнил, как голубой свет хлынул с его ладони и растворил некроманта в прах. Не помнил — и от этого его глаза наполнились таким ужасом, какого я не видел даже в момент, когда костяная рука выскользнула из разлома.
— Я… я не помню, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я помню, как лежал в крепости. Помню, как слышал крики. Помню, как что-то… потянуло меня. Как нить, за которую дёрнули. И я шёл. Шёл сюда. А дальше — темнота. Пустота. Ничего.
— Это нормально, — Тобин подошёл и присел рядом с ним. Маг выглядел ужасно — разбитое лицо, запёкшаяся кровь, треснувший амулет, — но голос его был ровным, ровным голосом врача, который привык говорить правду. — Ты использовал силу, которую не контролируешь. Твое сознание отступило — уступило место инстинкту. То, что ты сделал на площади, — это не ты. Вернее, не тот «ты», которого ты знаешь. Это другая часть. Более глубокая. Более древняя.
— Древняя, — повторил Мартен, и слово прозвучало во рту, как камень. — Что это значит?
— Это значит, — Тобин помедлил, подбирая слова, — что внутри тебя есть что-то, что старше твоей памяти. Старше тебя самого. Оно спит — но в моменты крайней опасности просыпается и действует. Без твоего разрешения. Без твоего ведома. Ты — лишь сосуд, в котором оно живёт.
Мартен молчал. Его взгляд медленно обводил площадь — тела мертвецов, погасшие символы, обугленные камни, и в каждом его взгляде читался один и тот же вопрос: «Я сделал это? Я — это сделал?»
— Ты спас нас, — сказала Мира. Она стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и голос её прозвучал ровно — без жалости, без утешения, только факт. — Некромант собирался сжечь нас всех. Мы не могли его остановить. Ты вышел и остановил.
— Остановил, — Мартен посмотрел на свои руки. Здоровая — чистая, обычная, с мозолями и ссадинами. Раненая — на перевязи, тёмная от проступившей крови. — Как?
— Голубой свет, — ответил я. — Как тогда, на утёсе. Только сильнее. Ты коснулся его — и он рассыпался. Как песок.
— Песок, — эхом повторил Мартен. Его пальцы сжались в кулак, разжались, снова сжались. — Я превратил человека в песок и не помню этого.
Тишина. Тяжёлая, давящая, наполненная тем, что никто не решался произнести вслух.
— Это был не человек, — тихо сказал Карин. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и его лицо было каменным — но я видел, как дрогнули мышцы на его скулах. — Некромант перестал быть человеком давным-давно. Он был… вместилищем. Куклой. Тем, кто украл чужие души и чужую силу. Ты не убил человека, Мартен. Ты освободил то, что он украл.
— Освободил, — Мартен кивнул, но в его голосе не было облегчения. Только горечь. — Красивое слово. А я не помню, как это сделал. Не помню, что чувствовал. Не помню, о чём думал. Просто… проснулся — и вокруг трупы.
— Ты проснулся — и вокруг живые, — возразила Мира. — Вот что важно. Живые. Мы — живые. Благодаря тебе.
Мартен посмотрел на неё. Потом — на Карина. На Ульфа. На Грея, сидевшего у стены с окровавленным виском. На Тобина, с его треснувшим амулетом и запёкшейся кровью на лице. На меня — лежащего на камнях, без сил, с погасшими руками.
— И благодаря ему, — добавил он, кивнув в мою сторону. — Он дошёл первым.
— Дошёл, — подтвердил я. — И едва не не вернулся.
Мартен закрыл глаза. Его грудь поднялась и опустилась — глубокий, медленный вдох, как у человека, который пытается удержать что-то слишком большое, чтобы поместиться внутри.
— Тобин, — произнёс он, не открывая глаз. — Ты сказал, что внутри меня есть что-то древнее. Что-то, что просыпается без моего ведома. Скажи мне прямо: что это?
Тобин молчал. Я видел, как он борется с собой — учёный, который знает больше, чем хочет сказать, и который понимает, что сейчас — не время для полуправды.
— Я не знаю, — наконец ответил он, и эти слова стоили ему дороже, чем любой барьер. — Я знаю, что это не магия — не в том смысле, в каком её понимаю я или другие маги. Это не заклинание, не ритуал, не дар богов. Это… сила. Чистая, сырая, не имеющая формы. Она не подчиняется законам, которые я изучал. Она не описана ни в одном трактате. И она привязана к тебе — к твоему телу, к твоей крови, к чему-то, что живёт глубже памяти.
— Глубже памяти, — повторил Мартен. — Значит, даже если я вспомню, кто я…
— Ты не вспомнишь это, — покачал головой Тобин. — Потому что это не воспоминание. Это часть тебя. Как сердце. Как дыхание. Ты не вспоминаешь, как дышать. Ты просто дышишь.
— Но я не контролирую это, — Мартен открыл глаза, и в них горела та же отчаянная, голая честность, что и в его голосе. — Оно просыпается, когда хочет. Действует, как хочет. Уничтожает, как хочет. А я стою и смотрю — и не помню ничего.
— Пока — не контролируешь, — поправил Тобин. — Пока. Но это может измениться.
— Как?
— Я не знаю, — повторил Тобин, и в его голосе была не беспомощность, а честность учёного, который admits границы своего знания. — Но я знаю одно: каждый раз, когда сила просыпается, ты привыкаешь к ней чуть больше. Каждый раз — ты возвращаешься. Раненый, измотанный, без памяти — но возвращаешься. А это значит, что она не поглощает тебя. Не полностью. Часть тебя остаётся. И эта часть — растёт.
Мартен молчал. Ветер с гор нёс запах гари и чего-то сладковатого — того самого, что преследовал нас с момента входа в город. Солнце скрылось за горизонтом, и площадь погрузилась в сумерки — серые, густые, в которых тела мертвецов казались просто камнями, просто обломками, просто частью разрушенного мира.
— Мне нужно вспомнить, — наконец произнёс Мартен, и его голос прозвучал тихо, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Не то, что я сделал здесь. То, что было до. До леса. До потери памяти. До всего. Мне нужно знать, кто я.
— Ты помнишь, что говорил голос? — спросил я. — Голос из-за стены?
Мартен вздрогнул. Его глаза расширились — на долю секунды, — и я понял: он помнил. Помнил, но не хотел вспоминать.
— «Не вспоминай, — прошептал он, и голос его стал чужим, далёким, словно он цитировал кого-то другого. — Пока не вспомнишь — ты в безопасности. Как только вспомнишь — ты станешь угрозой. А угрозы устраняют».
— Кто это сказал? — Карин шагнул вперёд.
— Я не знаю, — Мартен покачал головой. — Голос. Он говорит со мной, когда я сплю. Когда сила просыпается. Когда я на грани. Он… он знает меня. Знает, кто я. Знает, откуда эта сила. И знает, почему я потерял память.
— И ты ему веришь? — Мира прищурилась.
— Я ему не верю, — ответил Мартен. — Но я ему подчиняюсь. Потому что каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить — когда подхожу к стене слишком близко — мне становится плохо. Боль. Как будто голову заливает раскалённым металлом. И я отступаю. Каждый раз — отступаю.