- -
- 100%
- +
— Голову! Бей по голове! — крикнул Тобин, вскидывая руки. — Только голова! Так же, как в крепости!
Золотая стена вспыхнула перед нами — барьер, скудный, дрожащий, но достаточный, чтобы задержать ещё двоих. Они ударили в него — не руками, а телами, всем весом, и барьер треснул, пошёл рябью. Тобин застонал сквозь зубы, из носа потекла кровь, но держал.
— Не продержится долго! — Карин обнажил меч. — Ульф, за мной!
Они бросились к барьеру — и в тот момент, когда два варвара вломились сквозь золотую рябь, приняли их на клинки.
Карин нанёс удар в живот пнул в тело в других варваров парировал удар топором сверху, срубил голову с плеч другому варвару.
— Мира! — Грей вскинул арбалет и выстрелил. Болт вошёл варвару в висок — и тот наконец рухнул, обмяк, замер.
Четверо убитых. Шестеро осталось.
Но шаман заговорил.
Голос — низкий, вибрирующий, нечеловеческий — прокатился по площади и влился в переулок, как ледяной поток. Слова были непонятны, но от каждого из них по камням прокатывалась волна холода. Пятна на мостовой — тёмные, подсохшие — начали мерцать багровым светом. Символы. Он чертил их раньше, и теперь они ожили, разбуженные его голосом.
Воздух загустел. Дышать стало тяжело, словно кто-то положил камень на грудь. Тобин схватился за амулет — и тот вспыхнул, но не золотом, а белым, ослепительно ярким, как умирающая звезда.
— Он активирует круг! — крикнул Тобин. — Если он закончит — мы все…
Он не договорил. Пятый варвар ударил его — не секирой, а кулаком, наотмашь, и маг отлетел к стене, врезался затылком в камень и сполз на землю. Амулет погас.
— Тобин! — Мира бросилась к нему.
— Жив, — прохрипел тот, но глаза его не фокусировались, а из рассечённого затылка текла кровь. — Я… я не смогу поставить барьер. Не сейчас.
Пятеро варваров надвигались на нас — медленно, неотвратимо, с пустыми белыми глазами. Из их открытых ртов шёл пар. За ними, на площади, шаман продолжал говорить, и багровый свет символов разгорался всё ярче.
— Уходим, — Карин перехватил меч и отступил на шаг. — Все — назад, к проходу. Не можем его удержать.
— А ритуал? — Грей перезаряжал арбалет на ходу, пальцы дрожали. — Если уйдём — он завершит, и крепость падёт.
— Если останемся — умрём здесь, и крепость всё равно падёт, — отрезал Карин. — Уходим. Найдём другой способ.
Но я не двигался. Я смотрел на шамана — на его руки, поднятые над символами, на дым, струящийся с его ладоней и стелющийся по земле тонкими щупальцами. На его лицо — мёртвое, высохшее, с горящими глазами. И думал о Мартене.
О той голубой вспышке. О том, как воздух дрожал вокруг него. О том, как он голой рукой остановил секиру. О силе, которую он сам не мог объяснить и не умел контролировать.
«Если бы он был здесь…»
Нет. Я отогнал эту мысль. Эдгар был прав: Мартен — раненый, не контролирующий свою силу — стал бы не спасением, а ещё одной катастрофой.
— Сюда! — Мира махнула рукой из глубины переулка. Она уже взвалила Тобина на плечо, и маг, шатаясь, переступал ногами, но шёл. — Проход — за тем домом. Я помню путь.
Мы отступали. Варвары — за нами, но медленно: без приказов шамана их движения стали вялыми, неуверенными, словно механизмы, у которых кончался завод. Один остановился у стены и завалился набок, изо рта хлынула тёмная кровь. Другой уткнулся в угол и застыл, покачиваясь.
— Они слабеют без его контроля, — Ульф заметил это первым. — Когда шаман отвлекается на ритуал, они теряют направление.
— Значит, надо отвлекать его постоянно, — Карин сплюнул кровью — похоже, рассёк губу в первой стычке. — Или убить.
— Или убить, — повторил Грей и вскинул арбалет.
Он выстрелил — не целясь, наугад, через плечо, в сторону площади. Болт улетел в темноту — и шаман, на секунду прервав ритуал, повернул голову в сторону звука. Варвары замерли.
— Работает, — Грей перезарядил. — Мне нужны болты. Все, что есть.
Но в этот момент в стену недалеко от них врезался огненный заряд, откинув и оглушив Грея, а остальных осыпав каменной пылью.
— Ему это не понравилось, — сказал я, сплёвывая пыль и прищуриваясь сквозь дым.
Камень в месте удара дышал жаром — рыжее пятно расползалось по стене, как живая язва, и от него тянулись чёрные, извилистые трещины. Куски облицовки осыпались на мостовую с глухим стуком. Грей лежал у основания стены, без движения, арбалет отлетел в сторону, тетива перетёрлась и безжизненно свисала, как сломанная конечность.
— Грей! — Мира бросилась к нему, нырнув за обломок колонны.
— Жив, — она приложила пальцы к его шее, и её голос дрогнул от облегчения. — Дышит. Но оглушён. Из уха течёт кровь.
— Отойдите от него, — скомандовал Карин, перехватывая меч. — Тобин, можешь ещё ставить барьер?
Тобин стоял на коленях, опираясь одной рукой о камень, другой зажимая амулет. Его лицо было белым, как пергамент, а из носа тянулась тонкая алая нить.
— Один, — выдавил он. — Последний. И всё.
— Тогда не трать зря. Держи его наготове.
Я выглянул из-за угла. Шаман стоял посреди площади, и между его ладонями, сложенными лодочкой, клубился шар огня — не костерного, живого огня, а мертвённого, бледно-лилового, от которого по коже бежал не жар, а холод. Его глаза горели белым, и в их свете я увидел, что варвары — те, что остались на ногах — медленно отступали к нему, выстраиваясь полукругом. Не атаковали. Ждали.
— Он готовит что-то, — сказал Ульф, и его голос прозвучал ровно, почти буднично, но пальцы на древке копья побелели. — Ещё один шар — и больше.
— Тогда нужно до него добраться, — Карин сплюнул. — Пока он не выпустил.
— Как? — Мира прижала Грея к стене, проверила зрачки. — Он нас сожжёт, стоит только высунуться.
— Тобин, — я повернулся к магу. — Если ты поставишь барьер прямо перед нами — не вокруг, а впереди, стеной, — он удержит огонь?
Тобин поднял на меня глаза — мутные, с расширенными зрачками, в которых отражалось голубоватое мерцание амулета.
— Удержит. Может быть. Секунд пять. Не больше.
— Хватит. Пять секунд — этого достаточно.
— Достаточно для чего? — Карин нахмурился.
— Вы все пойдёте в обход, через правый переулок. Мира помнит путь — она разведала его раньше. А я выйду прямо.
— Ты с ума сошёл, — Мира резко обернулась. — Ты даже не боец. Один кинжал — и тот единственный, что у тебя есть. Что ты будешь делать с шаманом, который стрелы на лету ловит?
— Я не собираюсь его убивать, — ответил я. — Я просто отвлеку. Пять секунд — барьер держит огонь. Потом вы заходите с фланга, пока он смотрит на меня. Грей — если очнётся — с дистанции. Карин и Ульф — в ближний бой.
Карин молчал. Я видел, как он взвешивает: мою жизнь — против шанса, который я предлагал. Его челюсть сжалась, мышцы на скулах вздулись.
— Это безумие, — наконец сказал он.
- у тебя есть идея лучше? - спросил я - у нас нет шансов уйти скоро все варвары будут здесь, отступить мы не можем остаётся убить лидера.
— Я иду с ним. Сказал Ульф.
— Нет, — я покачал головой. — Ты нужен Карину. Справа. Вы двое — ударная сила. Без тебя он не успеет.
Ульф посмотрел на Карина. Тот помедлил — и кивнул.
— Мира, — Карин повернулся к ней. — Грей?
— Приходит в себя, — она хлопнула его по щекам, и Грей застонал, пытаясь сесть. — Грей, слышишь меня? Мне нужен твой арбалет.
— Арбалет… — он заморгал, сфокусировал взгляд. — Тетива… порвалась.
— Запасная, — Мира достала из его колчана моток тетивы. — Тридцать секунд.
— У нас нет тридцати секунд, — сказал я.
— Есть, — Тобин поднялся, пошатываясь. — Я дам вам время. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я раньше не видел: не страх, не решимость — а узнавание. Словно он смотрел не на меня, а на того, кем я мог бы стать. — Ты ведь знаешь, что делал Мартен. В тот день, на утёсе.
Я замер.
— Что?
— Голубой свет. Усиление тела. Сила без заклинаний, — Тобин говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Я видел её след на тебе. С тех пор, как он коснулся тебя в бреду. Не знаю как, но, возможно, он неосознанно передал тебе часть своей силы. Я могу активировать её. Ты будешь слабее, чем Мартен, но, думаю, даже небольшого усиления силы и скорости пойдёт на пользу. Только… возможно, последствия будут хуже, чем у Мартена.
Я уставился на него.
— Хуже — это как?
Тобин помедлил. Он не смотрел на меня — его взгляд был устремлён куда-то поверх моего плеча, в полумрак переулка, где дрожали отблески далёкого багрового света. Амулет на его шее мерцал неровно, пульсируя в такт его дыханию, и золотистые блики бегали по стенам, словно живые.
— Мартен — носитель этой силы, — наконец произнёс он, и каждое слово звучало выверенно, тяжело, словно он взвешивал его на ладони, прежде чем выпустить. — Она родилась вместе с ним. Или, по крайней мере, живёт в нём так давно, что стала частью его естества. Его тело привыкло к ней — даже когда он не контролирует её, она не рвёт его на части. Истощает, да. Но не разрушает.
Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел то, чего раньше не замечал: не просто тревогу учёного, а страх врача, который знает, что лекарство может оказаться хуже болезни.
— Ты — не носитель. Ты — сосуд, в который чужая сила перелилась случайно. Как вода, затёкшая в трещину каменной стены: она расширяет эту трещину с каждым днём, и рано или поздно стена рухнет. Твоё тело не приспособлено для того, чтобы удерживать эту энергию. Она чужая. И она будет искать выход.
— Выход, — повторил я, и собственный голос показался мне чужим.
— Каждый раз, когда ты будешь её использовать, — Тобин поднял палец, — она будет забирать больше, чем у Мартена. Не только силы — плоть. Мышцы, связки, кости. Он после боя лежит без сознания несколько часов. Ты, возможно, будешь лежать несколько дней. Или не встанешь вовсе. Зависит от того, сколько силы пропустишь через себя за один раз.
Я молчал. Слова Тобина оседали внутри, как камни на дно колодца, — один за другим, глухо и неотвратимо.
— А ещё, — продолжил он, уже тише, — есть риск, что сила не остановится вовремя. У Мартена она хотя бы угасает сама — его тело служит предохранителем. У тебя такого предохранителя нет. Включишь — и не сможешь выключить. Она будет гореть, пока не выжжет тебя дотла. Или пока не разорвёт.
— Приятная перспектива, — хрипло сказал я.
— Я не обещал приятных, — ответил Тобин, и в его голосе не было ни жалости, ни утешения — только сухая, голая правда, от которой не спрятаться. — Но я говорю тебе это не для того, чтобы напугать. А для того, чтобы ты понимал: это не дар. Это инструмент. Им можно воспользоваться один раз, может быть, два — если повезёт. Но не три. Не четыре. Каждый раз — это шаг к краю.
— Сколько у меня времени? — спросил я. — До того, как…
— Не знаю, — честно ответил он. — Может, несколько использований. Может, одно. Зависит от интенсивности. Если включишь на полную — как Мартен на утёсе — то, возможно, больше не включишь ничего. Никогда.
Из переулка донёсся далёкий гул — шаман снова заговорил, и его голос, низкий и вибрирующий, прокатился по камням, как удар подземного грома. Багровый свет вспыхнул ярче.
— Тобин, — я посмотрел ему в глаза, — а если я не буду использовать её на полную? Если совсем чуть-чуть? Хватит, чтобы…
— Чтобы что? — перебил он. — Убить шамана, который ловит стрелы на лету? Сжечь ритуальный круг, который держит всю площадь? Нет. Чуть-чуть не получится. Эта сила не знает слова «чуть-чуть». Она либо спит, либо горит. Проснётся — и потребует всего, что у тебя есть. И ещё чуть-чуть сверху.
— Тогда зачем ты мне это говоришь? — я не злился, но голос дрогнул. — Если всё настолько плохо — к чему предлагать?
Тобин молчал. Амулет на его шее пульсировал — золотой, тёплый, живой, совсем не похожий на тот мёртвый белый огонь, что горел в глазах шамана.
— Потому что у нас нет другого выхода, — наконец сказал он, и в этих словах была усталость, которую он больше не мог и не хотел скрывать. — Я просто хочу, чтобы ты знал цену. Чтобы, когда придёт время, ты не удивился.
Я посмотрел на свои руки. Обычные — мозолистые, ссадины на костяшках, грязь под ногтями. Ничего особенного. Но где-то под кожей, в глубине, между костями и сухожилиями, дремала чужая сила — голубая, мерцающая, не моя. Как змея, свернувшаяся кольцами в тёмной норе. Она спала. Но я уже знал: если разбужу — она не уснёт снова, пока не выпьет меня досуха.
— Ладно, — сказал я. — Я понял.
Тобин кивнул. Он не улыбнулся, не попытался меня ободрить — просто кивнул, и в этом кивке было больше уважения, чем в любых словах утешения.
— Тогда давай подготовимся, — он повернулся к остальным. — Мира, Карин — слушайте сюда. У нас есть один шанс. Возможно, последний.
Карин подошёл первым. Его лицо было каменным, но в глазах горел тот же огонь, что и в первый день, когда он встретил Мартена у ворот города и поверил в него, вопреки всему.
— Говори, — коротко бросил он.
— Я активирую в нём силу Мартена, — Тобин указал на меня. — На короткое время. Он получит усиление — скорость, силу, выносливость. Но это не будет похоже на то, что делает Мартен. Это будет… грубее. Сырее. И опаснее — для него самого.
Карин перевёл взгляд на меня. Я кивнул — коротко, без лишних слов. Он понял.
— Последствия? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, как всегда: без дрожи, без страха, только деловитая прямота воина, который привык получать ответы и действовать.
— Неизвестно, — ответил Тобин. — Возможны несколько сценариев. Лучший — он потеряет сознание на несколько часов, как Мартен после боя. Худший…
— Договаривай, — Карин не любил недомолвок.
— Худший — тело не выдержит. Истощение будет настолько глубоким, что органы начнут отказывать. Сердце остановится. Или… — Тобин замолчал на секунду, — сила выйдет из-под контроля и выжжет его изнутри. Голубой огонь, который мы видели у Мартена, — у Мартена он подчиняется его воле, даже неосознанно. У него не будет воли. Только сырая энергия. И она найдёт выход — через плоть.
Тишина. Даже шаманский гул на секунду отступил, словно мир замер, переваривая сказанное.
— Нет, — Мира шагнула вперёд, и её голос дрогнул — впервые за всё время, что я её знал. — Нет. Мы не будем этого делать. Найдём другой способ.
— Какой? — Карин повернулся к ней. — Болты кончились. Барьер Тобина держится пять секунд. Шаман ловит стрелы руками и кидает огненные шары. Какой ещё способ, Мира?
— Можно отступить, — она не сдавалась. — Вернуться в крепость. Собрать людей. Ульф говорил, у него есть ещё воины. Напасть всем разом, утром, когда…
— Утром ритуал будет завершён, — перебил Ульф. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и его лицо было лицом человека, который видел слишком много смертей, чтобы обманывать себя. — Я видел, что делает этот ритуал. Мои люди — не солдаты, они ополченцы. Против шамана они — мясо. Ещё одна ночь — и их не нужно будет убивать. Они сами встанут и пойдут на крепость. С пустыми глазами и паром изо рта. Как те, на площади.
Мира открыла рот — и закрыла. Возразить было нечего.
— Я пойду, — сказал Грей. Он сидел у стены, прижимая тряпку к разбитому виску, и голос его звучал хрипло, гулко, словно доносился из бочки. — Пусть Тобин активирует эту штуку и во мне. Мне плевать на последствия. Я лучник — мне не нужно быть быстрым. Просто дайте мне один чистый выстрел. Один.
— Нет, — Тобин покачал головой. — Сила Мартена — не игрушка. Она не выбирает, кого усиливать, а кого нет. Она либо работает, либо нет. И след от Мартена — только на нём, — он указал на меня. — Я не могу передать её другому. Только активировать то, что уже есть.
— Значит, я, — сказал я. И голос мой прозвучал спокойнее, чем я сам ожидал. — Это моя ноша. Не ваша.
Мира посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, которые она не позволила себе пролить, и от этого они горели ярче, чем амулет Тобина.
— Ты не обязан, — прошептала она.
— Обязан, — ответил я. — Мартен отдал мне часть себя, не зная об этом. Он спит там, за стеной, с развороченной рукой, и не может помочь. Но то, что он оставил во мне, — может. И если я не использую это сейчас, то зачем оно мне вообще?
Никто не ответил. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что слова были лишними.
Тобин подошёл ко мне вплотную. Его руки поднялись, сложились в жест, который я не узнавал, — не такой, как для барьера, не такой, как для диагностики. Этот жест был резким, острым, словно лезвие ножа, вспарывающее ткань. Амулет на его шее вспыхнул золотом — ярко, ослепительно, как маленькое солнце в тёмном переулке.
— Закрой глаза, — сказал он. — Когда почувствуешь тепло — не сопротивляйся. Пусть войдёт. Но помни: как только откроешь — выпусти всё. Без остатка. Не держи внутри. Если удержишь хоть каплю — она тебя сожжёт.
Я закрыл глаза.
Сначала — ничего. Только тишина, моё дыхание и далёкий гул шаманского ритуала. Потом — покалывание в пальцах, знакомое по рассказам Мартена, но лично мне незнакомое. Лёгкое, как от мурашек. Потом — жар. Не внешний, а внутренний, поднимающийся откуда-то из живота, из того места, где бьётся не сердце, а что-то другое — глубже, древнее, первобытнее.
Жар поднимался. Шёл по венам, как расплавленный металл, заполняя каждую клетку, каждый уголок тела. Боль — тупая, тягучая, ноющая — сопровождала его, и я стиснул зубы, чтобы не закричать. Тобин говорил: не сопротивляйся. Я не сопротивлялся. Я впускал.
И тогда пришёл свет.
Голубой. Мерцающий. Тот самый — мартеновский. Он побежал по коже, от запястий к локтям, от локтей к плечам, и воздух вокруг задрожал, пошёл рябью, точно так же, как в тот день на утёсе. Камень под ногами треснул — тонко, паутинкой. Запах озона ударил в ноздри, и я открыл глаза.
Мир стал другим. Чётким, резким, словно кто-то повернул кольцо фокусировки на линзе. Я видел каждый камень на мостовой, каждую трещину в стене, каждую пылинку в воздухе. Слышал — всё: шёпот Миры, стук сердца Грея, гул ритуала, шорох обломков под подошвами варваров на площади. Чувствовал — всё: тепло тел вокруг меня, холод, идущий от шамана, запах крови и гари, и тонкий, едва уловимый аромат озона, который означал одно: сила проснулась.
Я посмотрел на свои руки. Они светились — ярко, ровно, голубым сапфировым сиянием, которое пульсировало в такт моему сердцу.
— Готов? — голос Тобина прозвучал далёким, приглушённым, словно я слушал его сквозь толщу воды.
— Готов, — ответил я, и мой голос гудел — низко, вибрируя, точно как у Мартена в тот день.
— Помни, — Тобин отступил на шаг, и на его лице я увидел выражение, которое не забуду до конца своих дней: он смотрел на меня так, как смотрят на человека, которого провожают в последний путь. — Всё. Без остатка. Не держи.
Я кивнул и вышел из переулка.
Шаман увидел меня мгновенно. Его голова повернулась, белые глаза сфокусировались, и тонкие губы изогнулись в усмешке, которая тут же погасла — потому что он узнал этот свет. Узнал, и отшатнулся, и его ритуал дрогнул, багровые символы мигнули.
— Жалкие создания, вы всё же решили принять последний бой, — произнёс он, и голос его был как скрежет камня о камень. — Я великодушно оторву ваши головы лично… или лучше — это сделают мои слуги.
Он поднял руки, и его голос изменился — стал ниже, глуше, словно говорил не горлом, а чем-то, что пряталось глубже, в пустотах между рёбрами. Слова были непонятны, но от каждого из них по площади прокатывалась волна холодного воздуха, и камень под ногами дрожал.
— Души мёртвых, встаньте, защитите своего владыку и убейте врагов моих!
Повисла тишина — короткая, звенящая, как натянутая струна. А потом земля на площади начала вздыматься.
Сначала — в одном месте, рядом с фонтаном. Каменная мостовая треснула, плита приподнялась, и из-под неё потянулся запах, от которого я едва не вырвал: сладковатый, тошнотворный, густой, как сироп. Потом — в другом, и в третьем. Площадь пошла трещинами, и из каждой, как черви из гнилого яблока, полезли руки.
Не живые. Не мёртвые. Что-то среднее — серо-зелёные, покрытые засохшей плотью и плесенью, с пальцами, с которых слезала кожа лохмотьями. Они цеплялись за края трещин, тянулись вверх, и за ними вылезали тела — одни в обрывках одежды, другие — почти скелеты, с редкими лоскутами мышц на костях. Глаза у всех были одинаковы: пустые, тёмные провалы, в которых не горело ни огня, ни жизни.
— Вот что мне не давало покоя, — Тобин побледнел так, что его лицо стало таким же серым, как у восставших. — Он не шаман. Он некромант.
— Это что-то меняет? — Карин перехватил меч, и его голос прозвучал ровно, как всегда, — но я видел, как дрогнули его пальцы на рукояти.
— Меняет всё, — Тобин отступил на шаг, его взгляд метался по площади, считая поднимающихся мертвецов. — Шаман управляет живыми — вселяет в них ярость, подчиняет волю. Это можно разрушить: убить шамана — и его слуги падают. Но некромант… он поднимает мёртвых. И они не падают, когда он умираёт. Они падают, когда их уничтожишь. Каждого. По одному.
— И сколько их? — Мира выхватила кинжалы, прижавшись спиной к стене.
Тобин не ответил. Он не мог — потому что мертвецы поднимались по всей площади, из трещин, из-под обломков, из-под сухого фонтана. Десять. Двадцать. Тридцать. Может быть, больше — в полумраке невозможно было сосчитать.
— Все, кто умер в этом городе, — тихо сказал Ульф, и его голос был голосом человека, который видел много смертей, но даже для него это было слишком. — Все, кого варвары убили. Все, кого не успели похоронить. Он поднимает их всех.
— Великие духи, — прошептал Грей, и его пальцы, перезаряжающие арбалет, перестали двигаться.
Мертвецы стояли на площади — неподвижные, молчаливые, выстроенные в неровные ряды, как солдаты, ожидающие приказа. Их пустые глазницы были обращены к нам, и от этого взгляда — мёртвого, нечеловеческого, без единой искры — по спине пробежал холод, от которого не спасала ни сталь, ни магия, ни отчаянная решимость.
Некромант опустил руки и улыбнулся. Улыбка была тонкой, почти ласковой — и от того ещё более страшной.
— Вы пришли убить одного, — произнёс он. — А будете биться с целым городом. Всякий, кто пал здесь, — мой. Всякий, кто падёт сегодня, — тоже будет мой. Включая вас.
Я стоял посреди переулка, и голубой свет на моих руках пульсировал — ярко, ровно, в такт сердцу. Сила Мартена, спящая внутри, проснулась, и сейчас всё моё тело было наполнено жаром, который не имел отношения к крови или мышцам. Я видел каждого мертвеца — чётко, как на ладони: рваные одежды, обнажённые кости, тёмные провалы глаз. Я видел и некроманта — его худую фигуру в тёмном одеянии, костяное ожерелье на шее, белые глаза, в которых не было ни страха, ни сомнения.
Только уверенность. Уверенность существа, которое уже победило.
— Тобин, — я не оборачивался, но мой голос прозвучал чётко и жёстко. — Эти мертвецы — как варвары? Ими он тоже управляет напрямую?
— Нет, — Тобин справился с собой, и его голос снова стал ровным — голос учёного, который даже перед смертью продолжает анализировать. — Варваров он подчиняет — вселяет в них свою волю, подавляет их разум. Мертвецы — другое. Он вложил в них команду, когда поднимал: «убей врагов моего владыки». Эта команда живёт в них, как искра в углях. Им не нужен его контроль. Они не остановятся, пока не выполнят приказ или пока их не уничтожат.
— Значит, нужно уничтожить и его, и их, — Ульф сжал копьё. — Чего мы ждём? В бой.
— Стой! — Тобин схватил меня за плечо. — Подожди. Если пойдёшь сейчас — растратишь силу на мертвецов. Они бесконечны. Ты должен пробиться к некроманту, а не вязнуть в толпе.
— Он прав, — Карин шагнул вперёд, прикрывая меня щитом. — Мы расчистим тебе путь. Ты бежишь к нему. Только к нему. Не останавливайся, не оборачивайся. Что бы ни случилось — беги.
Я кивнул. Голубой свет на моих руках пульсировал, и тело горело — жаром, силой, нетерпением, которое не имело отношения к моему разуму. Чужая энергия рвалась наружу, и я чувствовал: ещё немного — и она вырвется сама, без моего разрешения.
— Давай, — Карин бросил взгляд на площадь, где мертвецы стояли неподвижными рядами, ожидая приказа. — Мы готовы.
Некромант поднял руку — и мертвецы двинулись.
Не побежали — двинулись. Медленно, ровно, с той неотвратимой тяжестью, с которой надвигается лавина. Тридцать тел, которые не знали усталости, страха или сомнений. Тридцать пар тёмных провалов, обращённых к нам. Тридцать пар костяных рук, тянувшихся к живым.
— Сейчас! — крикнул Карин и бросился навстречу.
Я почти мгновенно ворвался в гущу толпы мертвецов и нанёс круговой удар, разрубив сразу шестерых. Голубой свет вспыхнул на лезвии — меч не был моим оружием, но сила, текущая по жилам, делала его продолжением руки. Кости разлетались, как сухие ветки, и каждый удар оставлял за собой дорожку из рассыпающегося праха.