- -
- 100%
- +
Он обернулся и посмотрел на Ивана. Сын стоял чуть поодаль, жадно разглядывая самолёт. Иван уже не раз бывал здесь. Почти каждое утро, пока отец был занят с машинами, он крутился поблизости: подавал инструменты, протирал детали, убирал стружку. Механики давно привыкли к нему и порой поручали несложные дела - зачистить контакт, смазать петлю, отнести деталь в кладовую. Для Ивана это было настоящим счастьем: он впитывал каждую деталь, запоминая, как работают старшие, как перебрасываются короткими, почти непонятными фразами, как мгновенно находят причину поломки по одному лишь звуку мотора.
- Ваня, иди сюда, пора тебе матчасть знать. Иначе как ты в душу механизма влезешь? У каждой машины своя душа - не из плоти и крови, а из стали и точности. Она звучит, дышит в такт вращениям вала, живёт в каждом миллиметре зазора. Поймай эту мелодию - и машина станет тебе другом.
Иван подошёл, стараясь держаться солидно и не выдать, как сильно он волнуется. Он расправил плечи, поднял подбородок и остановился рядом с отцом, стараясь выглядеть невозмутимым - как настоящий механик, а не мальчишка, впервые дорвавшийся до настоящего дела.
- Вот смотри, - Трофимыч положил руку на капот. - Перед тобой Як-1, гордость конструкторского бюро Александра Сергеевича Яковлева. В носу - двигатель, рядный, жидкостного охлаждения, тысяча лошадей с гаком. А перед ним, на валу - пропеллер, или винт по-простому. Три лопасти из дюралюминия, каждая - пудов на несколько. Крутятся со скоростью две с половиной тысячи оборотов в минуту. Ты понимаешь, что это такое?
- Крутится быстро, - осторожно предположил Иван.
- Не просто быстро, - вмешался Митрофан, до этого молча куривший в углу. - Это, парень, гильотина. Если на полных оборотах туда что-то попадёт - перерубит, как масло ножом.
- Вот именно, - кивнул Трофимыч. - А теперь представь: прямо за винтом, строго по оси, стоит пушка. Стреляет она, как и положено всякой уважающей себя пушке, вперёд - туда, куда летит самолёт, туда, где находится противник. Но между дульным срезом и целью, на которую нацелен пилот, вращается пропеллер. И вот вопрос, Вань, над которым бились лучшие умы военной авиации ещё в годы Первой мировой: как стрелять через вращающийся винт, не повреждая его?
Иван нахмурился. Задача и впрямь казалась неразрешимой.
- Может, пушку выше поставить? - предположил он. - Или сбоку?
- Ставили, - отмахнулся Степан. - И выше, и сбоку, и на фермах. Только аэродинамика летит к чертям, центр тяжести смещается, самолёт становится коровой. Не годится.
- Так как же тогда? - Иван переводил взгляд с одного механика на другого.
Трофимыч усмехнулся и подошёл к верстаку. Взял в руки небольшой прибор - компактный, размером с папиросную коробку «Казбек», но внутри у него угадывалась сложная механика: рычажки, пружинки, кулачки, регулировочные винты с тончайшей резьбой.
- Вот, - сказал он, протягивая прибор сыну. - Знакомься. Синхронизатор.
Иван осторожно взял устройство в руки. Оно было тяжелее, чем казалось на вид, и от него пахло сталью и машинным маслом.
- Смотри сюда, - Трофимыч наклонился и начал показывать. - На валу двигателя стоит кулачковый диск с выступами - по числу лопастей. Когда вал вращается, выступы нажимают вот на этот рычаг. Рычаг тягой связан со спусковым механизмом пушки. Лопасть проходит мимо ствола - выступ нажимает - цепь блокируется - выстрел невозможен. Лопасть ушла - выступ сошёл - цепь разблокируется - можно стрелять. И так - тысячи раз в минуту. С точностью до тысячных долей секунды. Понял?
Иван смотрел на прибор заворожённо. Он представил себе эту бешеную пляску металла: пропеллер режет воздух, пушка бьёт в такт, и всё это - благодаря крохотному устройству у него в ладонях.
- А то, - кивнул Митрофан. - Я тебе больше скажу, Вань. Батя твой этот синхронизатор так настраивает, что сам Шпитальный позавидовал бы. Степа, помнишь, в прошлом годе ЛаГГ пригнали? Вся бригада неделю билась - пушка клинила. А Трофимыч пришёл, покрутил что-то там на полмиллиметра - и заработало, как часы.
- Уникум, - развёл руками Степан. - Что тут ещё скажешь.
Трофимыч, казалось, не слышал похвалы. Он продолжал объяснять Ивану, показывая на регулировочные винты:
- Видишь вот эти зазоры? Они должны быть выставлены с точностью до десятой доли миллиметра. Чуть больше - выстрел придётся в лопасть. Чуть меньше - пушка вообще не сработает. И это ещё не всё. Надо учесть скорость вращения вала на разных режимах, время срабатывания спускового механизма, даже температуру. На морозе металл сжимается, зазоры меняются, и то, что работало в тёплом цехе, может отказать в холодном небе над фронтом. Понимаешь, какая ответственность?
Иван кивнул. Он смотрел на синхронизатор с новым чувством - смесью восхищения и страха.
- А если ошибиться? - спросил он тихо.
Трофимыч помолчал. Потом сказал - без пафоса, но так, что у Ивана мурашки побежали по спине:
- Нельзя ошибаться. Но дополнительно перед выпуском самолёта пушку проверяют на специальном стенде - имитируют стрельбу вхолостую, замеряют синхронизацию с вращением пропеллера. Но и там, Ваня, человеческий глаз нужен.
- Понял, - ответил Иван.
- Ну, раз понял - держи ключ на четырнадцать. Будем смотреть, что там у нашей красавицы внутри.
Степан, не удержавшись, толкнул Митрофана локтем:
- Гляди, Митрофан. Лет через пять этот парень нас с тобой за пояс заткнёт.
- И слава богу, - проворчал Митрофан. - Значит, смена растёт. А то мы с тобой старые уже, скоро только самокрутки крутить и годимся.
- Ну, ты-то ещё ого-го, - усмехнулся Трофимыч, не оборачиваясь. - Особенно когда надо кого-нибудь обматерить.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
За всё время работы на рембазе Трофимыч настроил и отрегулировал не один десяток синхронизаторов - сначала на старых И-16, потом на «чайках», теперь вот на «яках» и «лаггах». Руки его помнили каждое движение, пальцы сами находили нужные винты, глаза безошибочно определяли малейшие отклонения от нормы. Он мог бы делать эту работу с закрытыми глазами - и, положа руку на сердце, иногда так и делал, когда усталость брала своё и веки наливались свинцом.
В тот знойный июньский день Трофимыч приступил к работе над Яком в обычном своём порядке. Разобрал механизм пушки, разложил детали на чистой ветоши - так хирург раскладывает инструменты перед операцией. В глаза бросились следы нагара, мелкие сколы на направляющих, заметный износ возвратной пружины. Он аккуратно, не торопясь, очистил каждую деталь от грязи и старого масла, протёр ветошью, смоченной в керосине, проверил на свет, нет ли микротрещин. Заменил изношенные компоненты: новую пружину взял из заветного ящичка, где хранились самые дефицитные запчасти, несколько штифтов, уплотнители. Собрал пушку обратно, проверил плавность хода механизмов - подвижные части двигались мягко, без заеданий, с лёгким металлическим шелестом, который опытное ухо Трофимыча распознавало как верный признак исправности.
Затем перешёл к синхронизатору. Снял крышку прибора, осмотрел кулачковый диск - не стёрлись ли выступы? Проверил натяжение пружин - не ослабли ли? Подкрутил регулировочные винты - не разболтались ли от вибрации? Всё, казалось, было в порядке. Оставалось только настроить фазы.
Он выставил метки на валу двигателя, совместил их с метками на корпусе синхронизатора. Проверил положение кулачков относительно момента прохождения лопасти. Отрегулировал зазоры. Всё выглядело исправно. Всё должно было работать.
И тут - то ли усталость дала о себе знать (пятая смена подряд, почти без отдыха, когда сон кажется недостижимой роскошью, а руки и ноги двигаются как будто сами по себе, отдельно от головы), то ли что-то отвлекло. В цехе стоял постоянный гул: станки, лебёдки, пневматические подъёмники, крики, ругань, лязг металла. Мимо как раз тащили очередной повреждённый самолёт - ЛаГГ-3 с развороченным крылом, и рабочие, надрываясь, орали: «Майна! Вира!», перекрикивая друг друга. Где-то справа резко, по-змеиному, зашипела пневматическая система, сбрасывая давление, и этот звук на мгновение перекрыл все остальные, заставив Трофимыча невольно повернуть голову. Руки его в этот момент продолжали делать привычную работу - ту, что делали сотню раз до этого.
И сделали они то, что привыкли. А привыкли они за последние месяцы настраивать синхронизаторы на ЛаГГ-3 - машинах, которые поступали на базу потоком. На ЛаГГе стояла та же пушка ШВАК, но синхронизатор был другой модели, с иным расположением кулачков и иными зазорами. Руки Трофимыча, предоставленные сами себе, выставили настройки именно для этой, привычной модели. А голова, занятая мыслями о доме, о детях, о вечернем супе, который опять будет слишком жидким, не заметила подмены.
Такое случается даже с самыми опытными мастерами. Мозг устаёт, внимание рассеивается, и тогда верх берёт мышечная память - та самая, что позволяет пианисту играть сложнейшие пассажи, не глядя на клавиши, а старому механику - собирать и разбирать оружие в полной темноте. Мышечная память не ошибается - она делает именно то, чему её научили. Беда в том, что в тот день от неё требовалось другое.
Трофимыч закончил настройку, вытер руки, отошёл в сторону. Механики тем временем закрепили самолёт на стенде, подсоединили контрольную аппаратуру. Майор Евстафьев, проходя мимо, бросил:
- Ну что, готово?
- Готово, - ответил Трофимыч. - Можно пробовать.
Имитатор стрельбы, как назло, был задействован в соседнем цехе - там срочно проверяли другую машину, которую ждали на фронте уже завтра к утру. Ждать, пока освободится, времени не было. Решили проводить испытания прямо на реальном оборудовании - так часто делали.
Трофимыч ещё раз проверил соединения, кивнул механику, сидевшему в кабине. Тот нажал на гашетку.
Раздался выстрел - сухой, резкий, оглушительный в замкнутом пространстве цеха. И тут же - громкий треск, какой бывает, когда ломается что-то большое и прочное. Лопасть пропеллера, в которую угодил снаряд, разлетелась на куски. Один из осколков, свистнув, ударил в фюзеляж, оставив глубокую царапину на дюралевой обшивке. Другой отлетел в сторону, чудом никого не задев. Механик в кабине - молодой парень, вчерашний школьник - побледнел как полотно и замер, вцепившись в ручку управления.
- Выключай! - заорал кто-то. - Мотор глуши!
Двигатель чихнул и затих. Наступила тишина - звенящая, неестественная, нарушаемая только звоном в ушах и дробным стуком сердца.
Трофимыч стоял и смотрел на покорёженный пропеллер. Лицо его не выражало ничего - оно словно окаменело. Только желваки ходили под скулами да пальцы медленно сжимались и разжимались, будто пытаясь нащупать что-то невидимое.
- Твою ж мать… - выдохнул кто-то за спиной.
Виновника определили быстро. Собственно, и определять-то не пришлось: кто настраивал синхронизатор, тот и виноват. А настраивал Трофимыч. Значит, Трофимыч.
Разбирательство было недолгим. Майор Евстафьев долго молча разглядывал искореженную лопасть, потом перевёл взгляд на Трофимыча. В цехе стояла такая тишина, что слышно было, как потрескивает остывающий двигатель.
- Василий Трофимыч, - сказал Евстафьев, и в голосе его не было ни гнева, ни угрозы - только усталость, какая бывает у человека, вынужденного делать неприятную, но необходимую работу. - Ты как это… как же ты так?
Трофимыч молчал. Что тут скажешь? Оправдываться? Глупо. Объяснять, что устал, что отвлекли, что руки сами? Ещё глупее. Война оправданий не принимает. На войне есть только результат. Результат был перед глазами - пропеллер, который теперь годился только в металлолом.
- Я понимаю, - продолжал Евстафьев, понизив голос, чтобы не слышали остальные. - Пятая смена. У всех нервы. Но ты пойми и меня?
Он помолчал, достал папиросу, закурил, выпустил дым в сторону.
- Под трибунал отдавать не буду, - сказал он наконец. - Не заслужил. И не вредитель ты, я знаю. Но за пропеллер заплатишь. Из зарплаты вычтем. По частям, чтоб семью с голоду не уморить, но вычтем всё, до копейки. Справедливо?
- Справедливо, - ответил Трофимыч глухо.
- Ну вот и договорились. - Евстафьев затянулся, бросил окурок на бетонный пол, затоптал сапогом. - Иди работай. Война сама себя не выиграет.
Трофимыч кивнул и пошёл к своему верстаку. Спина его была прямая, шаг - ровный, лицо - бесстрастное. Только тот, кто знал его много лет, мог бы заметить, что плечи чуть опущены, а в глазах появилось что-то новое - не страх, не обида, а глухая, застарелая тоска, какая бывает у людей, столкнувшихся с несправедливостью, против которой они бессильны.
---
Домой он вернулся поздно. Уже стемнело, на улице моросил мелкий, противный дождь. Трофимыч вошёл, снял кепку, повесил на гвоздь у двери, стянул сапоги. Паша, хлопотавшая у печки, обернулась, взглянула на него - и ничего не спросила. Она давно научилась читать по его лицу: по складкам у рта, по взгляду, по тому, как он вешает кепку (сегодня - медленно, словно через силу). Просто молча поставила перед ним миску с супом - жидким, почти прозрачным, в котором плавали несколько картофельных долек и пара бледных листиков крапивы. Суп был таким, каким он был всегда в последние месяцы: не еда, а так, одно название.
Трофимыч сел за стол. Взял ложку.
И тут, как всегда в этот час, рядом появилась Маша. Она встала у его локтя - маленькая, худая, с заострившимися скулами и огромными, серьёзными глазами на пол-лица. Протянула руку, тронула его за рукав - легонько, почти невесомо.
- Чего тебе, Маш? - спросил он, хотя знал ответ.
- Ничего, - ответила она своим тихим, бесцветным голоском. - Я просто так.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.