Бумеранг

Введение

Человеческая память устроена удивительно милосердно: она стремится загладить самые глубокие шрамы, притупить остроту пережитого ужаса и убаюкать разум иллюзией того, что любая катастрофа имеет свой закономерный финал. Но когда привычный, осязаемый мир рушится в одно мгновение, погребая под обломками чужой халатности самое дорогое, это милосердие испаряется без следа. Остается лишь пустота — леденящая, непреходящая и требующая заполнения. В этот момент на выжженной почве человеческого горя рождается глухой, звенящий протест, который со временем неизбежно кристаллизуется в холодную, расчетливую жажду расплаты. Обычные люди, привыкшие доверять официальным экспертизам, законам и праву на тихую, незаметную безопасность, внезапно обнаруживают себя на обочине жизни. Они понимают, что для огромной, равнодушной государственной машины их трагедия — лишь досадная погрешность в отчетах, а лица виновных надежно скрыты за дубовыми дверями министерских кабинетов и глянцевым фасадом номенклатурного благополучия.

Эта рукопись — не классическая история о триумфальном поиске правды и не детектив о торжестве справедливости. Это глубокое, психологическое исследование того, как далеко способен зайти человек, у которого отняли прошлое и лишили права на будущее. Вступая на скользкий путь невидимого противостояния с системой, герои даже не догадываются, насколько сложна и безжалостна кулуарная архитектура, в недра которой они добровольно спускаются. Теневой мир, где каждый бюджетный транш и земельный участок имеют своих скрытых бенефициаров, не прощает линейной логики и искренних порывов ярости. Он устроен как гигантский часовой механизм, где любая личная месть, сколь бы праведной она ни казалась, мгновенно подхватывается шестеренками чужих, куда более масштабных амбиций. Стоит лишь однажды нажать кнопку записи или переступить порог тайного убежища, как обратного пути больше не будет: воронка событий затягивает мгновенно, превращая вчерашних суверенных личностей в расходный материал для чужих политических комбинаций.

Повествование шаг за шагом обнажает суровые, выжигающие душу законы тотальной мимикрии под систему. Чтобы выжить в условиях непрекращающейся паранойи, под прицелом объективов уличных камер и ведомственного надзора, героям приходится пройти через радикальное, почти хирургическое преображение. Меняются фальшивые паспорта, стираются настоящие имена, перекрашиваются волосы и подбираются строгие костюмы делового стиля. Но внешняя маскировка лишь вершина айсберга. Настоящая, пугающая деформация происходит внутри, где под воздействием постоянного страха и удушливого чувства позора медленно плавится былая человеческая эссенция. Рукопись погружает читателя в густую, кинематографичную атмосферу номенклатурного нуара, где затяжные разговоры на темных кухнях под монотонный стук капель водопроводного крана чередуются с ледяным безмолвием служебных автомобилей, а вынужденное соглашательство с грязными правилами игры постепенно становится единственным способом защитить тех, кто остался дорог. Это хроника неизбежного внутреннего излома, где каждый новый шаг ради спасения близких лишь сильнее затягивает петлю, доказывая: в кулуарных жерновах современной машины власти невозможно остаться в чистых перчатках, если ты однажды согласился примерить на себя эту роль.

Глава 1. Кожа яблока

Сырость заброшенной котельной имела свой собственный, въедливый запах — смесь застарелого мазута, крошащегося от времени бетона и подвальной плесени, которая годами впитывала в себя холод. Единственная тусклая лампа, подвешенная на оголенном, покрытом серой пылью проводе где-то под высокими, нечитаемыми в темноте сводами, едва рассеивала полумрак. Ее колеблющийся желтушный свет выхватывал из чернильной пустоты лишь узкий круг. В самом центре этого круга стоял тяжелый железный стул, намертво приваренный к полу еще в те времена, когда здесь кипела жизнь.

На стуле, неестественно выпрямившись и задыхаясь от собственного, хриплого дыхания, сидел Игорь Ковалев. На его лице, некогда холеном, привыкшем к дорогому парфюму и мягкому свету министерских кабинетов, теперь запекались багровые ссадины. Прозрачные витки широкого строительного скотча намертво прижимали его тело к железным перекладинам, врезаясь в ткань дорогой шерстяной рубашки, которая теперь казалась нелепым саваном. Каждое движение стоило ему огромных усилий, а пластиковая лента лишь глубже въедалась в кожу, отрезвляя тупой, ноющей болью.

Напротив него, на безопасном расстоянии, сидел Кирилл. Он устроился на сером деревянном ящике из-под советских инструментов так спокойно, словно находился на веранде собственного загородного дома. В его руках был старый кухонный нож с потемневшим от времени лезвием и сточенной деревянной рукоятью. Кирилл монотонно, с пугающей размеренностью чистил зеленое яблоко. Сталь с тихим шуршанием скользила по сочной мякоти, и тонкая, полупрозрачная лента кожуры струилась вниз, ни разу не оборвавшись. Его взгляд — стеклянный, мертвый, лишенный какой бы то ни было человеческой искры — был устремлен куда-то сквозь Игоря. Это был взгляд человека, который уже переступил черту и оставил на той стороне всё, что связывало его с миром живых.

— Пожалуйста… — голос Игоря сорвался на жалкий, хриплый всхлип, слюна потекла по подбородку, но он даже не мог ее вытереть. — Пожалуйста, послушай меня. У меня есть деньги. Очень много денег. На зарубежных счетах, наличными в ячейке… Я отдам всё, до копейки. Никто, слышишь, никто никогда не узнает, кто это сделал. Я просто исчезну. Уеду из страны. Только не надо…

Кирилл не дрогнул. Он аккуратно отрезал ровную, сочную дольку яблока ножом, отправил ее в рот и начал медленно, методично жевать. Стук его зубов и хруст плода в этой звенящей тишине подвала казались оглушительными, похожими на удары судейского молотка. Окончив жевать, он опустил руку с ножом на колено.

— Три года назад, — тихо, но свинцово-тяжело произнес Кирилл, и его голос со свистом разрезал сырой воздух, — ты возглавлял комиссию по расселению аварийного фонда. Ты помнишь дом номер двенадцать на Речной улице, Игорь?

Ковалев мгновенно побледнел. Его сероватая кожа приобрела землистый оттенок, а крупная дрожь, бившая тело, усилилась настолько, что ножки тяжелого стула едва слышно застучали по бетонному полу. Он судорожно сглотнул,

пытаясь поймать ртом ускользающий воздух.

— Там… там была официальная экспертиза, — забормотал Игорь, тщетно пытаясь придать своему голосу хоть каплю былой чиновничьей уверенности, но выходил лишь жалкий лепет. — Дом… его признали пригодным для эксплуатации. Еще на пять лет, понимаешь? Минимум на пять лет! Я не специалист, Кирилл! Я просто подписал бумаги, которые мне принесли из юридического отдела. Моя подпись была чистой формальностью, понимаешь ты это или нет? Я просто выполнял свою работу!

Кирилл медленно встал. Каждое его движение было плавным, лишенным суеты, но в этой плавности сквозила страшная, хищная сила. Он сделал шаг вперед, входя в самый центр светового пятна. Нож в его правой руке лениво, демонстративно провернулся между пальцами, блеснув тусклым лезвием перед глазами пленника.

— Ты просто подписал… — повторил Кирилл, и в его голосе впервые прорезался хриплый, клокочущий мотив, обнаживший бездну ярости, которую он так долго сдерживал. — Ну конечно, пригодный для проживания. Идеальный дом. Почему же тогда ровно через месяц в третьем подъезде рухнули несущие перекрытия с пятого по первый этаж? Под завалами этой твоей «формальности» заживо похоронило семь человек. Семь, Ковалев! Ты, гнида, сидел в своем теплом кабинете, пока они там задыхались под тоннами бетона! Почему?!

— Я не знал! — закричал Игорь, вжимаясь спиной в железные прутья стула и пытаясь отвернуться, убрать лицо от приближающегося лезвия. — Я клянусь тебе, я не знал, что материалы были фальсифицированы! Это был трагический несчастный случай! Форс-мажор! Меня ведь суд оправдал! Ты понимаешь это своей больной головой или нет?! Государственный суд признал меня невиновным!

Кирилл остановился в полушаге от него. Наклонившись так близко, что Игорь мог чувствовать его холодное дыхание, пахнущее яблоком, он заговорил шепотом, который бил сильнее любого крика:

— Суд приговорил тебя к двум годам условно и копеечному штрафу, который ты выплатил из своей следующей взятки. Моя дочь… Настенька… Ей было восемь лет, Ковалев. Она стоила триста тысяч рублей компенсации, которую мне выписало твое ведомство? Отвечай мне, тварь! Отвечай!!!

Игорь разрыдался. Слезы смешались с потом и грязью на его щеках. Он извивался в путах, тщетно пытаясь отыскать хоть каплю сострадания в этих пустых, мертвых глазах напротив.

— Мне жаль… Боже, как мне жаль… — запричитал он, захлебываясь собственным плачем. — Но это не моя вина… Пойми же ты, от меня тогда вообще ничего не зависело! Мне приказали сверху, мне принесли готовый пакет и сказали: «Подпиши, иначе завтра вылетишь с волчьим билетом». Что ты хочешь от меня теперь? Отомстить? Это же глупо, Кирилл! Тебя же поймают, тебя посадят на всю жизнь! Чего ты добиваешься — ты хочешь меня убить?! Убей, ну же, убей, если тебе от этого станет легче!

Кирилл внимательно посмотрел на него, и на его губах появилась едва заметная, горькая и пугающая усмешка.

— Смерть — это слишком просто для тебя, Игорь, — тихо произнес он, выпрямляясь. — Умереть за секунду — это милость, которую ты не заслужил. К тому же, ты ведь был там далеко не один. Вас целая свора, и каждого из вас ждет своя расплата. А сейчас ты заткнешься, вытрешь сопли и соберешься с мыслями. Вспоминай, сука. Каждую мелочь, каждую букву, каждый документ, который проходил через твои руки.

Кирилл залез в карман своей потертой куртки и достал старый, тяжелый цифровой диктофон. Нажав на кнопку записи, на которой загорелся крошечный, зловещий красный огонек, он аккуратно положил прибор на колени Игорю, прямо поверх стягивающего ноги скотча.

— Я хочу, чтобы ты наговорил сюда всё, — скомандовал Кирилл, возвращаясь к своему ящику. — Пошагово. Как брал, у кого именно, какие суммы, через какие банки и кому передавал долю выше. Кто на тебя надавил, кому это было выгодно в министерстве. Мне нужны имена, фамилии, даты. Имена судей, которые заминали дело, имена экспертов, которые подписывали фальшивые заключения. Всё. До единого слова.

— Если я это сделаю, — голос Игоря превратился в испуганный писк, лицо перекосило от первобытного ужаса, — меня уничтожат! Те, кто стоит над ними всеми… они сотрут меня в порошок! Меня в камере убьют в первую же ночь, ты понимаешь?! У них везде свои люди!

Кирилл снова посмотрел на него своим страшным, застывшим взглядом, в котором горела глухая, выжженная дотла злоба.

— В тюрьме у тебя будет хотя бы призрачный шанс выжить, если начнешь сотрудничать со следствием, — отчеканил он в упор. — Здесь, в этом подвале, у тебя этого шанса нет. Выбирай, Игорь. Прямо сейчас.

Ковалев перевел взгляд с диктофона на нож, который Кирилл снова начал медленно вертеть в руках. В сыром полумраке котельной воцарилась душная, осязаемая тишина. Было слышно, как где-то далеко, за пределами этого круга света, мерно капает вода. Игорь судорожно вздохнул, глотая соленые слезы, приблизил лицо к микрофону и, заикаясь, начал говорить:

— Я… Ковалев Игорь Викторович… Находясь в здравом уме… В марте две тысячи двадцать третьего года… получил взятку в размере двенадцати миллионов рублей за подписание акта приемки…

Его монотонный, полностью сдавшийся голос, перечисляющий сухие цифры, даты и фамилии, зазвучал под бетонными сводами, постепенно теряя человеческие интонации и превращаясь в механическую исповедь смертника.

В салоне старого, потрепанного автомобиля, припаркованного глубоко в глухих зарослях сирени неподалеку от полуразрушенного здания котельной, царил густой, душный полумрак. Лобовое стекло давно изнутри покрылось мелкой сеткой конденсата, отрезая находящихся внутри от внешнего мира. На месте водителя сидела Анна. За последние три года ее лицо страшно осунулось, под глазами залегли глубокие, несмываемые черные круги, а в волосах до срока проступила заметная седина. Она сидела неподвижно, изо всех сил сжимая в бледных пальцах старую детскую мягкую игрушку — плюшевого мишку с оторванным и наскоро пришитым серыми нитками ухом.

Щелкнул замок, тяжелая дверь со скрипом отворилась, пустив внутрь порцию ночной прохлады, и на пассажирское сиденье тяжело опустился Кирилл. Он не стал закрывать дверь сразу — несколько секунд в машине стояла абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь их прерывистым, тяжелым дыханием. Наконец, он захлопнул дверь, достал из кармана диктофон и медленно, словно этот маленький прибор весил несколько тонн, положил его на приборную панель.

Анна даже не взглянула на диктофон. Ее воспаленные глаза были устремлены на руки мужа.

— Ты… ты оставил его там? — прошептала она, и этот шепот прозвучал как мольба и проклятие одновременно. — Он жив, Кирилл?

— Жив, — коротко бросил он, глядя прямо перед собой через запотевшее стекло. — Связан. В карман я подбросил ему пакет с наркотиками. Телефона у него нет, сам не выберется. К утру его найдет наряд — я уже отправил анонимное сообщение с таксофона на окраине. С этой аудиозаписью его закроют в СИЗО без права на залог в первые же часы. А копии этого файла к утру будут на столах в генеральной прокуратуре и в редакциях трех федеральных сми. Его сдадут. И его, и всю их чертову банду, которая кормилась на этих домах.

Анна медленно отвернулась к боковому окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. По ее щеке, оставляя чистую дорожку на бледной коже, покатилась крупная, одинокая слеза. Она сильнее сжала плюшевого мишку, утыкаясь носом в его потрепанный искусственный мех.

— И всё? — с невыразимой, черной горечью тихо спросила она. — Это конец? Мы пришли к финалу?

Кирилл повернулся к ней и впервые за всю эту долгую, кошмарную ночь протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Его пальцы крупно, неудержимо дрожали. Весь тот ледяной монолит спокойствия, который он выстраивал в себе годами, в одно мгновение рассыпался. Силы полностью покинули его, оставив лишь пустоту и страшную усталость.

— Это всё, что мы могли сделать, Ань, — тихо, ломающимся голосом произнес он. — Поверь мне. Живым его те, кто сверху, теперь точно не оставят — он слишком много наговорил на этой ленте. Их всех достанет этим рикошетом. Сухими из этой грязи им уже не выбраться. Система сама сожрет своих детей.

— Нам это её не вернет… — Анна зарыдала, но это были беззвучные, сухие слезы, от которых грудь ходила ходуном. — Мы три года… три долгих, проклятых года жили только этой местью. Мы не спали, мы собирали эти проклятые документы, искали зацепки, компромат, рисковали всем… Мы дышали этой злобой. А теперь? Что нам делать завтра утром? Что будет дальше, Кирилл?

Кирилл отвернулся и посмотрел на темную, уходящую в никуда ночную дорогу. Справедливость, которую они так долго и мучительно вырывали у этого мира, восторжествовала. Но внутри нее не оказалось ничего, кроме абсолютной, леденящей пустоты. Месть, ставшая их смыслом жизни, исполнила свою роль и ушла, оставив на пепелище двух сломленных, одиноких людей. Она не исцеляла. Она лишь выжигала все вокруг.

— Не знаю, — тихо ответил он, и его голос утонул в темноте салона. — Наверное… нам придется заново учиться просто жить. Если мы еще помним, как это делается.

Анна медленно протянула руку к замку зажигания и повернула ключ. Старый мотор натужно взревел, оживая. Яркие, резкие лучи фар разрезали ночную темноту, выхватив из мрака разбитую, покрытую глубокими выбоинами асфальтовую дорогу, ведущую прочь от заброшенной котельной. Машина медленно тронулась с места и растворилась в черной пустоте ночи.

Глава 2. Маховик

Бумага в двадцать первом веке стала слишком медленной и уязвимой — ее можно перехватить на сортировке, изъять до регистрации или просто уничтожить в дежурной части. Кирилл понимал это, поэтому действовал иначе, через цифровую среду, которая не оставляет осязаемых следов.

Они выбрали крупное, всегда забитое людьми интернет-кафе на втором этаже торгового центра в самом сердце города. Огромный поток посетителей, бесконечный гул голосов, смешивающийся с шумом ресторанного дворика неподалеку, и постоянная ротация лиц были им только на руку. Среди сотен подростков, геймеров и случайных прохожих, ежедневно сменявших друг друга за компьютерами, запомнить или вычислить кого-то конкретного было практически невозможно.

Анна осталась у перил второго этажа, затерявшись в толпе покупателей и лениво разглядывая витрины, но не теряя из виду вход. Кирилл прошел к дальнему ряду терминалов, оплатил наличными час работы у парня за стойкой, который даже не взглянул на него, и сел за монитор.

Его пальцы методично, без тени сомнения вбивали команды. Заранее созданный на анонимном зарубежном почтовом сервисе аккаунт, не привязанный к номеру телефона, был готов к отправке. Одним тяжелым кликом Кирилл прикрепил к электронному письму архивный пакет. Внутри него была не просто аудиозапись — там находились оцифрованные за три года оригиналы документов, подтверждающие масштабный должностной подлог. Кирилл выложил на свет подлинные акты технического состояния дома на Речной, которые чиновники намеренно скрыли от жильцов и надзорных органов, заменив их фальшивой экспертизой о пригодности здания. В архиве также содержались подробные схемы теневых доходов Ковалева и ведомости маневренного фонда недвижимости города, который вместо расселения людей из аварийного жилья незаконно сдавали в скрытую коммерческую аренду, принося чиновникам миллионные откаты.

Кирилл ввел адреса приемных Генеральной прокуратуры, Следственного комитета и Федеральной службы безопасности. В поле «Скрытая копия» он добавил прямые рабочие ящики главных редакторов трех крупнейших федеральных изданий и ссылки на облачное хранилище, где файлы уже были зашифрованы и продублированы.

Когда палец Кирилла опустился на клавишу отправки, по сети ушел не просто массив данных — ушел цифровой приговор, который невозможно было отозвать назад или уничтожить физически.

После отправки наступила удушливая, вытягивающая жилы пауза. Первые двое суток в информационном пространстве стояла мертвая, пугающая тишина. Крупным медиа и федеральным редакциям понадобилось время на тщательную проверку колоссального объема полученных данных. Журналисты и юристы скрупулезно сличали подписи, перепроверяли кадастровые номера скрытого маневренного фонда и проводили независимую экспертизу звукового файла, опасаясь фальсификации или спланированной политической провокации. Эти сорок восемь часов для Кирилла и Анны превратились в сплошной, непрекращающийся кошмар ожидания.

Но когда проверка завершилась, тишина, в которой они жили три года, взорвалась.

Информационная волна, подкрепленная неопровержимыми доказательствами, за несколько часов превратилась в цунами. Федеральные телеканалы выпустили экстренные сюжеты в прайм-тайм. Лицо Игоря Ковалева — холеное, министерское — теперь красовалось на главных страницах всех новостных агрегаторов страны рядом со снимками разрушенного третьего подъезда.

В здании регионального правительства на площади Ленина погасили свет только под утро следующего дня. В окнах третьего этажа, где располагавались кабинеты высшего руководства, силуэты людей двигались в лихорадочном, изломанном ритме. Качели, которые Кирилл и Анна раскачивали три долгих года, качнулись со страшной силой, и их траектория теперь била прямо по тем, кто считал себя неприкасаемыми.

— Нам нужно заявление. Срочно. Опровержение, — министр информационной политики области, бледный, с дрожащими губами, швырнул на стол стопку распечаток скриншотов перед вице-губернатором. — Они ведут прямые трансляции, файлы разлетелись по тысячам каналов, их физически нельзя заблокировать. В комментариях под каждым постом — призывы к отставке правительства. Федеральный центр уже затребовал спецдоклад.

Вице-губернатор, грузный мужчина с багровым от высокого давления лицом, даже не посмотрел на бумаги. Он смотрел в окно, на площадь, где у подножия памятника уже собирались первые съемочные группы с тяжелыми камерами на штативах.

— Какое опровержение, идиот? — тихо, почти беззвучно прохрипел он. — Там его подпись на сканах поддельной экспертизы. Там его голос на аудио. Он сдал всю схему с коммерческой арендой маневренного фонда от первой до последней цифры. Рассказал, у кого на лапе оставались деньги, которые должны были пойти на расселение людей с Речной. Включая меня. И включая губернатора. Это не просто утечка, это расстрельный список.

Карусель событий завертелась с юридической, безжалостной жесткостью. Возбужденное Главным следственным управлением уголовное дело по статье «Получение взятки в особо крупном размере, повлекшее тяжкие последствия» моментально обросло десятком сопутствующих статей — от превышения полномочий и должностного подлога до намеренного сокрытия информации об угрозе жизни граждан. Из Москвы спецрейсом прибыла группа следователей центрального аппарата. Местным правоохрателям не доверяли; их самих начали вызывать на допросы одними из первых.

Кирилл и Анна наблюдали за этим из своего укрытия — маленькой, снятой на чужое имя квартиры в спальном районе, где из мебели были только старый диван и хрипящий телевизор. Они смотрели, как система, еще вчера казавшаяся монолитной крепостью, начинает пожирать саму себя, пытаясь спастись.

На экранах мелькали кадры обысков. Оперативники в масках выламывали тяжелые дубовые двери в загородных особняках чиновников, изымали коробки с наличными, дорогие часы, пачки документов. Заместителя начальника службы строительного надзора, который три года назад закрыл глаза на состояние фундамента, вывели из здания ведомства в наручниках под прицелом десятков камер. Его лицо, серое от осознания краха, выражало ту же смесь первобытного страха и непонимания, что и лицо Ковалева в котельной.

— Смотри, — тихо сказала Анна, указывая на экран, где бледный, осунувшийся губернатор на экстренном брифинге заявлял о «полной открытости правительства для следствия» и «бескомпромиссной борьбе с коррупцией». — Они сдают друг друга. Как крысы.

— Это только фасад, Ань, — Кирилл сидел на полу, прислонившись спиной к батарее. Глаза его оставались сухими и неподвижными. — Они не борются. Они отрезают зараженные конечности, чтобы выжил весь организм. Ковалев для них теперь — смертельная опухоль. И они сделают всё, чтобы эта опухоль не заговорила в зале суда.

Юридические тиски сжимались. Каждый день приносил новые повестки, новые задержания, новые очные ставки. Следственный комитет методично поднимал архивы трехлетней давности. Те самые эксперты, которые когда-то за взятки признали аварийный дом безопасным, теперь один за другим подписывали признательные показания, надеясь скостить срок. Атмосфера в городе была наэлектризована до предела; страх стал осязаемым, он висел в воздухе над правительственным кварталом, заставляя людей в дорогих костюмах вздрагивать от каждого телефонного звонка и по нескольку раз проверять, не следит ли за ними неприметная серая машина.

Игорь Ковалев, находившийся в следственном изоляторе номер один под усиленной охраной, стал центром этой гигантской, вращающейся воронки. Он был единственным узлом, связывающим исполнителей на нижнем уровне с теми, кто принимал решения в зашторенных кабинетах министерства. От его молчания или его красноречия теперь зависели судьбы десятков людей, ворочавших миллиардами.

А в квартире на окраине Кирилл продолжал чистить яблоки. Кожура ложилась на старую газету ровными, спиральными кольцами. Маховик был запущен, качели взлетели в высшую точку, и в этой звенящей, предгрозовой тишине оба они — и Кирилл, и Анна — подсознательно ждали, когда конструкция не выдержит и с грохотом рухнет вниз, похоронив под собой и виновных, и их самих.

Глава 3. Эффект маятника

Экран старого телевизора в съемной квартире мерцал тусклым, синеватым светом, который выхватывал из темноты комнаты два неподвижных силуэта. Время близилось к девяти вечера. В эфире Первого канала шел главный новостной выпуск страны. Сюжет о коррупционном скандале, еще вчера занимавший первые полосы, теперь шел третьим блоком, уступая место международной повестке. Лицо ведущей оставалось безупречно гладким, лишенным каких-либо живых эмоций, когда она перешла к региональным новостям.

— Сегодня днем в следственном изоляторе номер один скончался бывший руководитель департамента жилищной политики Игорь Ковалев, — отчеканил голос из динамика. — По предварительным данным Федеральной службы исполнения наказаний, подследственный покончил жизнь самоубийством через повешение в камере режимного объекта. Предсмертной записки обнаружено не было. Руководство ФСИН уже заявило о начале служебной проверки в отношении дежурной смены, допустившей инцидент. По факту случившегося Следственным комитетом возбуждено уголовное дело. Мы следим за развитием событий…