Бумеранг

Кирилл подошел к окну, осторожно отодвинул край плотной шторы и посмотрел во двор, где под навесом стояла старая белая «Нива». В его груди больше не было ликования — только холодное, осязаемое понимание того, какую страшную силу они впустили в свою жизнь. Александр выполнял свою часть пакта с пугающим, безупречным изяществом. Первое звено в цепи тех, кто похоронил их дочь, лопнуло со страшным треском, но впереди был аппарат правительства и сам губернатор, а значит, эта бескровная, выжигающая жизни война только начиналась.

Глава 8. Кадровый гамбит

Политическая система напоминает глубоководный организм: когда на глубине взрывается одна из ячеек, вся туша не погибает, а лишь судорожно сжимается, перераспределяя внутреннее давление. Крах Владислава Линдмаха, чье имя еще вчера ассоциировалось с абсолютной коммерческой непотопляемостью, парализовал правительственный квартал на площади Ленина. Пожар в его элитной квартире и мефедрон под сиденьем служебной «Камри» обсуждали шепотом во всех курилках аппарата правительства. Но настоящим подрывным зарядом стала та самая уцелевшая пластиковая папка. Слух о том, что председатель комитета по архитектуре годами собирал досье на своих же коллег, чтобы в случае опасности выторговать себе свободу в Москве, превратил вчерашних соратников в стаю испуганных, ощетинившихся волков. Атмосфера в кабинетах Минстроя и Минфина области сделалась удушливой. Чиновники высшего ранга перестали пользоваться служебной связью, по нескольку раз в день проверяли свои автомобили на наличие посторонних предметов и с пугающей подозрительностью оглядывали даже давних секретарей.

В субботу вечером в закрытой загородной резиденции губернатора, скрытой за трехметровым глухим забором среди вековых сосен, горели окна малого конференц-зала. В воздухе висел плотный сизый дым от дорогих сигар, смешивающийся с запахом крепкого кофе. За длинным столом из мореного дуба сидели трое: сам губернатор — подтянутый, с аккуратной сединой и усталыми, жесткими глазами, вице-губернатор по внутренней политике Олег Воронов и приглашенный из столицы политтехнолог Марк Шейн, чье лицо казалось безжизненной, лощеной маской.

— Рейтинги упали на четырнадцать пунктов за десять дней, — Шейн небрежно бросил на полированную поверхность стола планшет с графиками социологических опросов. — Тренды отвратительные. В кулуарах Старой площади открыто говорят, что регион стал токсичным. Сначала труп Ковалева в камере и этот бред с экстремистами на поездах, теперь Линдмах с наркотиками и каким-то мифическим архивом компромата. До выборов в следующем году осталось меньше десяти месяцев, Владислав Игоревич. Если мы прямо сейчас не перехватим повестку, федеральный центр согласует на ваше место варяга. Инфополе сейчас работает жестче, чем ОМОН. Если вас там умножат на ноль, реальные уголовные дела — лишь вопрос времени.

Губернатор медленно повернул массивный перстень на пальце, глядя в темное окно, где дождь хлестал по стеклу. Его голос прозвучал тихо, но в нем отчетливо слышался металл:

— Линдмах — дурак. Столько лет кормился с маневренного фонда, закрывал глаза на аварийные дома, а погорел на банальной синтетике. Кто бы ни подбросил ему эту папку с документами, он знал, куда бить. Система не прощает слабости, Олег, — он перевел ледяной взгляд на вице-губернатора. — Ты координировал зачистку после Ковалева. Почему всплыл этот компромат? Кто копает под нас?

Воронов судорожно сглотнул, его холеное лицо покрылось мелкой испариной. Он торопливо расстегнул верхнюю пуговицу дорогой сорочки.

— Владислав Игоревич, мы перевернули всё, — заговорил он, активно жестикулируя. — Обыски прошли у всех родственников тех беглых строителей, Кирилла и Анны. Их старые паспорта выстрелили в Екатеринбурге, оперативники перерыли три поезда дальнего следования, подняли линейные отделы в трех областях. Но это был воздух. Чистый фантом. Линдмаха вели профессионалы высокого уровня. ФСБ зацепилось за анонимный звонок, а пожар в квартире МЧС признало поджогом лишь неофициально — официально там замыкание проводки. В аппарате паника. Люди боятся идти на работу. Если мы не дадим им кость, они начнут сливать информацию в Москву самостоятельно, чтобы прикрыть собственные тылы.

Политтехнолог Марк Шейн тонко, цинично улыбнулся, прикуривая новую сигарету.

— Вот именно поэтому, Олег Юрьевич, мы не будем оправдываться, — произнес он, выпуская струю серого дыма к высокому сводчатому потолку. — Оправдания в современной политике — это признание вины. Нам нужна большая, показательная кровь в кадровом поле. Очищение рядов. Губернатор должен возглавить эту борьбу, а не отбиваться от нее. Если инфополе требует виновных, мы назначим их сами. Владислав Игоревич, завтра утром вы объявляете о масштабной кадровой перезагрузке.

Губернатор прищурился, вникая в суть комбинации.

— Кого сдаем?

— Министра строительства и ЖКХ — в первую очередь, — методично загибал пальцы Шейн. — Он давно просился на пенсию, вот и уйдет «в связи с утратой доверия» и из-за недостаточного контроля за подчиненными. Следом отправляем в отставку весь руководящий состав комитета по архитектуре — тех, кто сидел под Линдмахом. Покажем общественности, что мы выжигаем заразу каленым железом. Запускаем масштабную пиар-кампанию. С завтрашнего дня во всех региональных и подконтрольных федеральных СМИ выходит серия материалов о вашей «бескомпромиссной войне с наследием коррупционеров». Вы лично берете под контроль расселение всех аварийных домов в области. Мы перебьем негатив Линдмаха картинкой вашей жесткости.

— А уголовные дела против отставников? — хмуро спросил вице-губернатор. — Они ведь могут заговорить на допросах в ФСБ.

— Не заговорят, — отрезал губернатор, поднимаясь со своего кресла. Его монументальный силуэт заслонил свет от люстры. — Они получат свои выходные пособия, сохранят часть активов через подставные фирмы и тихо уедут в Краснодарский край или Крым. Те, кто помоложе, переждут бурю в коммерческих структурах наших застройщиков. Главное — убрать их с глаз долой из инфополя. Сделай так, чтобы пресса подала это как мою личную инициативу по наведению порядка. Качели должны пойти вверх. А тех двоих… Кирилла и Анну… продолжайте искать. Ложный след с поездами доказывает, что у них есть серьезный куратор. И этот куратор сидит где-то здесь, в городе.

Пока в загородной резиденции перекраивали политическую карту области, в глухом частном секторе на окраине Кирилл и Анна заново учились дышать в условиях абсолютной изоляции. Продукты им теперь приносили строго раз в четыре дня — глубокой ночью безликий курьер Александра оставлял тяжелые черные пакеты на пороге и растворялся в темноте. Отрезанность от мира и постоянное ожидание новостей давили на психику, порождая затяжные, изнурительные эмоциональные качели.

Старый ламповый телевизор, чей кинескоп то и дело исходил серыми полосами, стал их единственным окном в реальность. В понедельник утром трансляция местных новостей началась с экстренного брифинга губернатора. Кирилл стоял посреди комнаты, сжимая в руке топор для колки дров, и не мигая смотрел на экран.

Губернатор говорил уверенно, рубил воздух ладонью, его лицо выражало праведный, государственный гнев:

— …События последних недель показали, что в ряде ключевых ведомств области завелись оборотни, потерявшие всякую связь с реальностью и долгом перед гражданами, — чеканил глава региона с трибуны. — Мною принято жесткое, бескомпромиссное решение. Сегодня в отставку в полном составе отправлено руководство комитета по архитектуре и градостроительству. Министр строительства освобожден от занимаемой должности. Я заявляю: неприкасаемых в нашей области нет и не будет. Впереди у нас — большая работа по очистке системы, и я лично проконтролирую каждый рубль, выделенный на расселение аварийного фонда…

Анна медленно подошла к Кириллу со спины, аккуратно прижимая к груди плюшевого мишку с серыми нитками на ухе. Её глаза, воспаленные от хронического недосыпа, лихорадочно блестели.

— Смотри, как он выкрутился, — тихо, со свистом произнесла она, и её шепот был полон черной, невыплаканной горечи. — Он сдал своих пешек, Кирилл. Линдмаха посадили, министра выгнали… Губернатор делает из себя спасителя, героя в белом плаще. Скоро выборы, и он просто стирает грязь со своего костюма чужими руками. Наша месть… она снова буксует. Система просто переставила фигуры на доске и продолжает играть.

Кирилл медленно опустил топор на пол, его челюсти плотно сжались, а на бледных щеках заиграли желваки.

— Это не его игра, Ань, — глухо ответил он, поворачиваясь к ней. — Это кулуарные игры. Расчетливая, жестокая система. Они думают, что если уберут из инфополя пару лиц и напечатают красивые статьи в газетах, то всё закончится. Но они не понимают, что Александр еще даже не начинал бить по крупной рыбе. Чиновники думают, что инфополе — это их личное оружие, их пиар-игрушка. Но пиар не спасет их, когда Александр начнет вытаскивать фундамент из-под ног самого губернатора.

В этот момент дверь дома без единого звука приоткрылась, впустив внутрь морозный воздух и тяжелый запах дорогого парфюма. На пороге стоял Александр. На его сером пальто не было ни единой пылинки, а взгляд оставался пугающе спокойным. Он окинул взглядом рябящий экран телевизора и едва заметно, леденяще улыбнулся.

— Посмотрели утренний спектакль? — негромко спросил Решала, проходя к столу и снимая кожаные перчатки. — Наш губернатор Владислав Игоревич решил разыграть кадровый гамбит. Классический ход из учебников по политическим технологиям. Когда горит дом, нужно выбросить в окно самую дешевую мебель, чтобы спасти сейф с золотом. Но он совершил главную ошибку — поверил, что его пиар-кампания сможет заглушить белый шум, который я для него приготовил. Пусть празднует отставки. Нам это только на руку. Настороженность системы сейчас сменится ложным чувством безопасности. Они думают, что перехватили повестку. А значит, пришло время для второго удара, который они уже не смогут просчитать. Сидите тихо. Ваша «Нива» во дворе еще ждет своего часа.

Он повернулся и так же бесшумно исчез в зимних сумерках частного сектора, оставив Кирилла и Анну один на один с гулом старого холодильника и тяжелым, вибрирующим ощущением того, что большая кулуарная война современной политической машины только начинает разворачиваться на полную мощность.

Глава 9. Эрозия душ

Зима наползала на окраину города лениво, укрывая грязные заборы частного сектора тяжелым, серым саваном. Внутри кирпичного дома дни потеряли четкие очертания. Время измерялось не часами, а глухими ударами поленьев в печи и глухим гулом старого холодильника, который в звенящей тишине казался надрывным человеческим стоном. Продукты приносили строго раз в четыре дня, глубокой ночью. Кирилл научился угадывать этот момент беззвучно: едва заметный скрип калитки, глухой шорох пластика на крыльце, и снова — пустота. Александр больше не появлялся. Он словно растворился в том самом белом шуме, который сам же и создал в правительственных кабинетах.

Именно в этой абсолютной, вакуумной изоляции Кирилла и Анну настигли самые страшные эмоциональные качели. Когда внешняя суета и необходимость бежать исчезли, их внутренний мир начал стремительно, необратимо плавиться, обнажая выжженную пустыню. Им пришлось жить этой местью, и она, словно ненасытный паразит, начала медленно поедать их изнутри, вытесняя все прежние человеческие чувства. Каждое известие из телевизора — арест Линдмаха, громкие отставки в комитете по архитектуре, панические пиар-кампании губернатора — вместо долгожданного облегчения приносило лишь новую порцию удушливой тревоги.

— Ты заметил, как мы об этом говорим? — Анна сидела на полу у печи, тусклый свет углей окрашивал её осунувшееся лицо в багровые тона. Она вяло крутила в руках плюшевого мишки, чье пришитое серыми нитками ухо уже совсем обтрепалось. — Мы радуемся не тому, что справедливость торжествует. Мы радуемся тому, что кому-то там, в их шелковых галстуках, сейчас так же страшно, как было нам. Мы ведь ломаем их, Кирилл. Но почему внутри меня от этого ничего не оживает? Где та легкость, о которой мы мечтали, когда выбивали из Ковалева признания на диктофон в котельной?

Кирилл сидел напротив, методично, до боли в суставах растирая ладони. Его глаза, глубоко запавшие и окруженные черными тенями, лихорадочно блестели в полумраке.

— Легкости не будет, Ань, — глухо, надтреснуто произнес он. — Мы с самого начала знали, на что шли. Система — это не абстрактное здание на площади. Это люди. Нам приходится идти до конца по этой грязной дороге, подчиняясь жестким условиям Александра. Ты хочешь, чтобы ублюдки, которые сдавали маневренный фонд под коммерческие склады и подписывали липовые экспертизы, просто ушли на пенсию с миллионами? Нет. Они должны сожрать друг друга. Мы обязаны довести это до конца. Ради Насти.

— Ради Насти? — Анна резко подняла голову, и в её глазах, полных невыплаканных слез, прорезалась страшная, дикая искра. — Ты думаешь, ей там, под чугунной плитой, легче от того, что Линдмаха повезут в лагерь? Кирилл, мы стираем свои собственные лица! У меня в кармане паспорт на имя чужой женщины. Я смотрю в зеркало и не понимаю, кто на меня глядит. Месть не возвращает погибших. Она просто делает нас такими же мертвыми, как они. Мы превращаемся в тени, в мертвые души. С каждым шагом этой невидимой войны я чувствую, как внутри меня умирает последнее человеческое.

— Значит, пусть умирает! — Кирилл сорвался на хриплый, сдавленный крик, вскакивая с места. Он ударил кулаком по деревянному косяку, так что сверху посыпалась сухая штукатурка. — Пусть умирает всё, если цена этой правды такова! Я готов стать чудовищем, готов быть террористом в их новостях, лишь бы увидеть, как губернатор будет ползать на коленях, когда Александр заберет у него всё. У нас нет пути назад, Анна. Пойми ты это своей больной головой! Если мы остановимся — нас раздавят и забудут. Нас уже объявили экстремистами. Мы для этого мира — дичь. Единственное, что держит меня на плаву — это жажда расправы. Полной. Безусловной. Уничтожить их всех как личности. Чтобы они дышали, но были трупами.

Диалоги-рассуждения затягивались до рассвета, превращаясь в бесконечный, изнуряющий бег по кругу. Психологический элемент мести работал безжалостно: подтачивал их изнутри, разрушал остатки той духовной связи, которая держала их вместе после гибели дочери. Они начали отдаляться, замолкая на целые часы и боясь смотреть друг другу в глаза, словно каждый видел в партнере отражение своего собственного падения.

Триггером послужила дата. Двадцать пятое ноября — день рождения Настеньки. Ей должно было исполниться одиннадцать лет.

В это утро Анна не проронила ни слова. Она не прикоснулась к еде, проигнорировала остывшую печь и лишь молча смотрела в заколоченное окно, сквозь щели которого пробивался блеклый зимний свет. Внутри неё что-то окончательно надломилось. Рассудок, истощенный паранойей, запертыми четырьмя стенами и бесконечным удушливым страхом, выдал единственную, непреодолимую фиксацию — она обязана поехать на кладбище. Ей нужно было коснуться холодной гранитной плиты, увидеть её имя, чтобы доказать самой себе, что всё это было реальностью, а не затянувшимся кошмаром.

Она дождалась, пока Кирилл ненадолго уснет на диване, сморенный тяжелым, лихорадочным сном. Действуя как в бреду, Анна натянула старую куртку, сунула в карман фальшивый паспорт беженки и бесшумно выскользнула за дверь. Навеса с белой «Нивой» она даже не заметила — её ноги сами несли её прочь из частного сектора, к автобусной остановке. Она двигалась на автомате, полностью проигнорировав жесткий приказ Александра не отсвечивать и не выходить на улицу.

Кирилл проснулся через полчаса от резкого холода — входная дверь осталась слегка приоткрытой. Взглянув на пустой угол, где обычно сидела жена, и заметив отсутствие её куртки, он похолодел. Сработал первобытный страх. Он мгновенно понял, куда она могла отправиться. Выскакивать на приметной «Ниве» средь пригородных дорог было безумием, и Кирилл бросился бежать пешком, срезая путь через заснеженные пустыри и промзоны в сторону городского автовокзала — единственного транспортного узла, откуда шли пригородные маршруты до Центрального кладбища.

Ему стоило невероятных, нечеловеческих усилий заметить её в бурлящей, серой толпе у касс автовокзала. Анна стояла в очереди, бледная, с растрепанными волосами, судорожно сжимая в руке несколько смятых купюр. Вокруг сновали патрули полиции, проверяя документы у подозрительных лиц после объявленного федерального розыска. На стенах вокзала висели их собственные старые фотографии с черными надписями «Внимание, розыск! Экстремизм». Любой случайный взгляд дежурного полицейского — и всё было бы кончено.

Кирилл ворвался в очередь, мертвой хваткой вцепился в её предплечье и резко, со всей силы дернул назад, увлекая за собой в тень застекленного киоска.

— Ты с ума сошла?! — зашипел он ей в самое ухо, его дыхание вырывалось густыми клубами пара, а лицо перекосило от ужаса и злости. — Ты что творишь, Анна?! Там посты! Кладбище перекрыто в первую очередь, они ждут, что мы придем туда! Ты хочешь, чтобы нас прямо на могиле дочери лицом в снег положили?!

— Пусти меня! — Анна отчаянно, со слезами забилась в его руках, пытаясь вырваться и прорваться обратно к кассам. — Пусти, слышишь ты, чудовище! У неё сегодня день рождения! Ей одиннадцать лет! Я должна быть там! Я не могу больше сидеть в этой проклятой коробке и смотреть, как ты радуешься чужим отставкам! Я хочу к дочери! Отпусти меня!!!

Люди вокруг начали оборачиваться. Кирилл, не помня себя от паранойи, буквально навалился на неё всем телом, зажимая ей рот ладонью и волоча к выходу через служебный коридор автовокзала. Он поймал частника на старых «Жигулях», сунул ему в руку пятитысячную купюру, не требуя сдачи, и они в абсолютном, удушающем молчании вернулись в свое кирпичное убежище. Анна всю дорогу тихо выла, уткнувшись в ладони, а Кирилла колотила крупная, неудержимая дрожь. Они сорвались. Логика их безопасности была нарушена.

Александр ждал их внутри дома. Он сидел на том самом стуле у стола, его дорогое серое пальто было расстегнуто. Оружия не было — Александр никогда не опускался до банального физического запугивания. Его главным инструментом всегда оставалась чистая, леденящая кровь психология, способность парой точных слов уничтожить любые иллюзии и обнажить безысходность ситуации. Его лицо не выражало гнева — оно было абсолютно пустым, и от этой пустоты в комнате стало холоднее, чем на улице.

— Вы нарушили протокол, — тихо, со свинцовой мягкостью произнес Александр, когда Кирилл закрыл дверь на засов. — Анна, ваш силуэт зафиксировали две дорожные камеры на перекрестке у вокзала. Система распознавания лиц выдала совпадение на шестьдесят восемь процентов. Через три часа оперативники областного УВД будут штурмовать этот сектор. Вы подставили меня. Вы подставили всю операцию ради того, чтобы поплакать над куском гранита.

— Ей исполнилось одиннадцать лет… — прошептала Анна, падая на колени у порога. Ей было всё равно.

Александр медленно поднялся и подошел к ней. Он наклонился, взял её за подбородок, заставляя посмотреть в свои стальные, нечеловеческие глаза. Каждое слово ложилось мертвым грузом, выжигая остатки надежды.

— У мертвых нет дней рождения, Анна, — леденящим шепотом произнес Решала. — И если вы хотите присоединиться к ней прямо сегодня — скажите мне сразу, я не стану тратить свои ресурсы. Но если вы согласились платить мою цену, вы обязаны похоронить свои эмоции глубже, чем лежит ваша дочь. Кирилл, собирайте вещи. Нам придется снова менять вам место обитания. Прямо сейчас.

— Куда мы поедем? — Кирилл быстро хватал с полок немногочисленные пожитки и фальшивые паспорта. — Опять в глушь? На другую окраину?

Александр обернулся у двери, и на его губах появилась та самая пугающая, расчетливая усмешка, от которой по спине бежали мурашки.

— Нет. Бегать по окраинам — это предсказуемо для беглых преступников. Логика силовиков ищет вас в лесах и заброшенных дачах. Поэтому мы сделаем то, чего их тупая система никогда не сможет просчитать. Я нашел вам квартиру в самом центре города. Две улицы от площади Ленина. Окна выходят прямо на административный комплекс аппарата правительства и региональный комитет по архитектуре.

Кирилл замер, не веря своим ушам.

— Но там же камеры на каждом столбе! Там правительственный квартал, ФСБ, полиция… Нас же вычислят в первый же день!

— Под носом у преследователей никто искать не станет, Кирилл, — отчеканил Александр, открывая дверь в морозную темноту. — Для камер вы — тихие, легальные беженцы-отделочники, которые делают ремонт в элитной квартире высокопоставленного чиновника, уехавшего в Москву. Вы будете ходить по тем же тротуарам, где ходят ваши враги. Вы будете из окон смотреть, как плавится от страха вице-губернатор Воронов и как губернатор судорожно пытается спасти свой рейтинг. Вы будете дышать с ними одним воздухом. И это станет вашей главной психологической проверкой. Шевелитесь. «Ниву» оставим здесь, её перегонят мои люди позже. Нам пора возвращаться в эпицентр.

Глава 10. Мимикрия

Центр города встретил их равнодушным, хищным блеском витрин и бесконечным, удушающим потоком дорогих автомобилей. Правительственный квартал жил по своим собственным, суровым законам, где каждый квадратный метр земли находился под круглосуточным прицелом сотен объективов цифровых камер высокого разрешения. Логика Александра была безупречной и циничной в своей простоте: чтобы раствориться в толпе охотников, дичи требовалось полностью изменить свою биологическую и социальную природу. В правительственный квартал они уже приехали с новой внешностью, пройдя через радикальное преображение всего за пару часов в укрытии, предоставленном Решалой перед самым выездом. Трансформация больше напоминала хирургическую операцию по удалению остатков их прошлого «я».

Анна сидела перед большим зеркалом, усыпанным обрезками её прежних волос. Острые стальные ножницы в руках Александра двигались с профессиональной, пугающей быстротой. Её привычные пряди падали на пол, а вместе с ними уходила и та женщина, которая три года назад оплакивала Настеньку на руинах третьего подъезда. Александр остриг её до радикального, резкого каре на удлинение, полностью изменившего геометрию её лица и обнажившего тонкую, исхудавшую шею. Финальным штрихом стало окрашивание — теперь из зеркала на Анну смотрела незнакомка с глубоким, глянцевым черным цветом волос. Лицо её из-за этого контраста казалось бледной, фарфоровой маской с остановившимся, прозрачным взглядом.

Кирилл изменился не менее радикально. Из обычной, неровно обросшей за месяцы подполья бороды Александр лично, используя профессиональный триммер, выстроил аккуратную, жесткую американку, плавно переходящую в короткие, плотные усы. Свои русые волосы он тоже полностью покрасил с его помощью , превратившись в человека с однородной, строгой темной шевелюрой. Изменилась и манера одеваться. Александр заставил их полностью избавиться от привычных, поношенных джинсов, бесформенных спортивных курток и удобных кроссов. Вместо этого в гардеробе появились строгие, сдержанные вещи в деловом стиле: дорогие шерстяные пальто темных тонов, строгие брюки, классические туфли из плотной матовой кожи и неброские, но качественные джемпера.

— Вы больше не беженцы с окраины, — Александр сидел на переднем сиденье автомобиля, лениво наблюдая, как Кирилл поправляет воротник новой темно-синей рубашки. — Беженцы в правительственном квартале вызывают вопросы у любого патруля. С сегодняшнего дня вы — наемные представители столичного проектного бюро, приехавшие для аудита объектов по приглашению аппарата правительства. Ваша одежда, ваши лица, ваши движения должны транслировать сытую, уверенную легальность. Камеры ищут испуганных и прячущихся. Тех, кто идет с прямой спиной в пальто за сто тысяч рублей, система просто не замечает.

Машину тоже пришлось сменить. Белая, забрызганная грязью «Нива» была идеальна для глухих промзон и частного сектора, но на парковках возле площади Ленина она мгновенно привлекла бы внимание охраны. Вместо неё во внутреннем дворе старого дома их ждал потрепанный временем, но идеально вычищенный Mercedes-Benz S-класса начала двухтысячных годов в кузове W220. Черный, с глухой тонировкой «в круг», на массивных литых дисках, он выглядел как типичный транспорт мелких коммерсантов, юристов средней руки или теневых дельцов, которых в центре города крутилось тысячи. В общей массе правительственного автопарка этот немецкий седан становился идеальной шапкой-невидимкой — вещь статусная, но слишком привычная для городского пейзажа, чтобы вбивать её госномер в экстренные ориентировки.