Тёмные воды

— Как же мне тебя сейчас не хватает, — подумала она. — Интересно как он там, всё ли у него хорошо?

Глубоко вздохнув, Вика, отсидела оставшиеся пары и направилась на выход, за ворота колледжа, как её окликнула Аня.

— Вик, постой, подожди меня.

Поровнявшись с ней, она открыла свою сумку и протянула тот самый кошелёк.

— Привет, ты ничего не потеряла? — улыбнулась Аня. — Я у одногруппника забрала на парах как увидела, сразу поняла что он твой, проверь, всё ли на месте?

Она и правда забрала у одногруппника этот кошелёк, он был очень приметный - обтянут светлой джинсой с эффектом состаренности а с лицевой стороны был вышит американский флаг. Открыв его и увидев проездной и пропуск на имя подруги она не растерялась и побежала искать ее по колледжу.

— Ой, спасибо огромное, да, всё на месте - с нескрываемым восторгом ответила Вика. — Ну подруга, ты даешь.А как он у него оказался, что он сказал?

— Говорит, когда по лестнице в толпе поднимался то наступил на него, а потом поднял и положил в себе в рюкзак. Я так думаю он надеялся что хозяин не найдётся, это чисто случайно повезло что он засветил его под партой, я же за ним сижу как раз.

— Ммда... и правда повезло, это надо отметить, может по пивку?

Аня согласилась и они пошли до ларька, он находился недалеко от главного корпуса общежития.

Ларёк, металлический, с шелушащейся краской на стенах был местом притяжения местных студентов. Здесь всегда было дешёвое пиво, заварная китайская лапша и сигареты. Продавщица, женщина лет сорока пяти с усталым лицом и коротко стриженными по каре мелированными волосами, молча приняла мятые купюры, отсчитала сдачу и поставила на прилавок шесть полулитровых, стеклянных бутылок «Жигулёвского», пару пачек сухариков с привкусом копчёностей и пару пачек сигарет. Хоть денег у Вики было не много, она просто решила хоть как то отблагодарить Аню за то что она вернула ей кошелёк. Рассчитавшись они пошли по улице, где серое небо нависало над крышами, словно мокрое одеяло, и не спеша направились в сторону общежития, стараясь держаться теней, чтобы не привлекать внимания прохожих, чьи шаги гулко отдавались от асфальта, а зонты, раскрытые над головами мелькали вдали как чёрные грибы.

Они присели на деревянную скамью у трансформаторной будки, за гаражами, где асфальт давно потрескался и в щелях пробивалась жёлтая, сухая трава. Бутылки открылись с глухим шипением, пена, густая и желтоватая, полезла через край, обжигая пальцы холодом и горечью. Вика сделала первый глоток осторожно, морщась от резких газов которые резали язык и оставляла на нёбе металлический привкус, но Аня уже отпила половину, вытерла губы тыльной стороной ладони и усмехнулась, глядя куда-то поверх крыш, туда, где тучи сливались с горизонтом в одну бесконечную серую полосу.

— А знаешь, в чём прикол? — начала она, не поворачивая головы, голос её звучал чуть громче обычного, но без надрыва, ровно, как будто она проговаривала мысли, которые давно уже сформировались в голове и ждали только удобного момента, чтобы вырваться наружу. — В том, что все мы тут, в этом городе, как будто на остановке стоим и ждём автобус, который то ли придёт, то ли нет, не известно.. А пока стоим, мокрые и зябнем, всё смотрим как другие садятся в такси и куда-то уезжают, а мы всё стоим и думаем что вот сейчас с минуты на минуту нам повезёт. А потом понимаешь что автобуса не будет, потому что маршрут давно закрыт, а ты всё равно ждёшь, потому что идти некуда, потому что идти домой, ну или в общагу, а это ещё хуже, чем стоять здесь под дождём.

Вика не ответила сразу, она смотрела как капли оседают на горлышке бутылки, как пена медленно спадает обнажая тёмное, мутное стекло, и чувствовала как тепло от алкоголя медленно разливается внутри, смягчает острые углы тревоги которая грызла её с утра. Она перевела взгляд на Аню, на её тонкие пальцы что обхватывали горлышко бутылки, на потёртые джинсы, на кроссовки, которые судя по всему она носила на убой не первый год и вдруг поняла, что эта девочка, с которой она познакомилась всего пару недель назад, говорит ровно то, что сама Вика боялась произнести вслух, потому что слова имеют свойство превращаться в факты, а факты

в ответственность от которой некуда деться.

— Мне кажется, я просто устала бояться всего, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал тише, чем она хотела, но слова упали в воздух не как жалоба а как признание, тихое, но твёрдое. — Устала ждать, что вот сейчас всё наладится, что мама перестанет проверять каждый мой шаг, что Вадим напишет что всё хорошо, что армия не сломает его, что колледж не вытянет из меня последние соки, что я не проснусь однажды и не пойму что потратила эти годы на ожидание, а не на жизнь. Я просто хочу, чтобы кто-то рядом сказал: «Всё будет хорошо, я с тобой», и чтобы я ему поверила даже если это будет неправда. Потому что правда сейчас слишком тяжёлая, она давит на грудь, мешает дышать, а мне нужно просто выдохнуть и успокоиться.

Аня посмотрела на неё и в её глазах, тёмных и внимательных, не было ни жалости, ни снисхождения, только спокойное, почти профессиональное понимание, которое появляется у тех кто сам прошёл через подобное и научился не ломаться под весом обстоятельств, а просто гнуться как ива под ветром, чтобы не сломаться.

Медленно и с наслаждением она сделала ещё пару глотков и поставила бутылку на скамью, задумчиво прикурив сигарету.

— Тогда давай не будем ждать автобуса, — сказала Аня, и в голосе её появилась та самая твёрдость, которая не нуждается в подтверждении. — Давай допьём и пойдём ко мне. В общаге сейчас тихо, комендантша у нас нормальная тётка, дежурная тоже сегодня будет нормальная, так что можно будет посидеть и поболтать по нормальному, так что оставайся. Мать твоя же зашьёт, если явишься в таком виде да ещё и поздно, начнёт допрашивать где была, с кем, почему пахнет пивом, почему сумка мокрая, почему глаза красные. А тебе это надо? Хоть. По нормальному пообщаемся, а не пюкак обычно. Переночуешь на соседней койке у нас девчонку одну родители домой забрали, так что есть свободное место. Ты не ссы, никто не заметит, утром уйдёшь как будто ничего и не было.

Вика хотела отказаться, привычка говорить «нет» срабатывала автоматически как рефлекс, выработанный годами жизни в доме, где каждый шаг требовал отчёта, где каждая минута вне контроля воспринималась как потенциальная угроза, но она посмотрела на бутылку пива в своих руках, на небо которое стало ещё темнее и поняла, что отказ сейчас будет не проявлением силы, а просто ещё одним шагом назад, ещё одной попыткой спрятаться от того что уже давно произошло. Она кивнула медленно, без слов, и Аня улыбнувшись открыла еще по бутылочке пива. За разговором время пролетело незаметно и пора уже было возвращаться в общагу. Поднявшись со скамьи, Аня стряхнула с джинсов пепел от сигарет, капли дождя с сумки и кивнула в сторону улицы где уже зажигались первые фонари, тусклые, жёлтые, будто-то светлячки в поле. По дороге они скинулись и купили в ларьке пару полторашек джин тоника, и пару полторашек пива.

Общежитие распологалось на отшибе за парком, в старом пятиэтажном здании которое когда-то принадлежало заводу, а теперь отдали колледжу под нужды иногородних студентов. Подъезд пах сыростью, хлором и чем-то сладковатым, как будто кто-то недавно варил компот из сухофруктов и не проветрил помещение. Лестница скрипела под ногами, ступени были стёрты до блеска в середине, а перила давно потрескались от времени. На третьем этаже Аня остановилась у двери с табличкой «307», достала из кармана ключ, медленно повернула его в замке и дверь открылась с глухим щелчком, впустив их в коридор где горела одна лампочка, мигающая, как уставшее сердце, а из-за приоткрытых дверей доносились приглушённые голоса, смех, звук закипающего чайника и тихий, почти незаметный гул радио, играющего в чьей то соседней комнате.

В комнате куда они вошли сидели девушки: Лена, высокая, с коротко стриженными тёмными волосами и широкими скулами, которая курила у открытого окна, выпуская дым в сырой воздух; Катя, тонкая, в очках с толстыми стёклами, которая сидела на подоконнике и перелистывала учебник по анатомии, делая пометки карандашом. Маша, приземистая, с веснушками на носу и постоянной полуулыбкой на губах, которая возилась у стола раскладывая на газету сыр, хлеб, «Доширак» и банку тушёнки, которую, судя по всему только что открыла ножом, потому что крышка была погнута. Все они обернулись когда Вика переступила порог и на секунду в комнате повисла тишина, тяжёлая, но не враждебная, просто оценивающая, как бывает в местах где люди живут в тесноте и быстро учатся различать тех кто пришёл ненадолго от тех, кто останется.

— Это Вика, моя подруга, — сказала Аня, закрывая дверь за собой и голос её прозвучал ровно, без лишних интонаций. — она переночует на освободившейся койке, за одно поболтаем и бухнём, мы сегодня не с пустыми руками.

Лена кивнула, стряхнула пепел в жестяную банку из-под леденцов, подошла к столу и налила в стакан дешёвое вино которое достала из-под кровати, протянула Вике, и в этом жесте не было ни фальши, ни показного радушия, только простая, бытовая щедрость которая появляется у тех кто давно перестал ждать от мира подарков и научился делиться тем, что есть. Вика взяла стакан и сделала пару глотков, вино был крепким, с привкусом вишни и спирта, но оно не резало а согревало проникая внутрь медленно, как вода в сухую землю. Она села на край свободной койки, сжала колени и сначала не знала что сказать, как держаться, потому что привыкла быть невидимкой, а здесь её видели и это было непривычно, почти пугающе, но Аня уже налила себе в кружку вино, Катя отложила учебник, Маша положила на хлеб сыр и разговор начался сам собой, без пауз, без неловкости, как будто он уже давно шёл и просто они ещё не знали что участвуют в нём.

Говорили обо всём и ни о чём: о преподавателях, которые требовали невозможного, о практикумах, где пальцы дрожали, когда нужно было делать уколы, о парнях, которые приходят в общагу с цветами и уходят с пустыми руками, о письмах, которые приходят раз в месяц, о том, как трудно ждать, когда не знаешь, что происходит там, за сотни километров, в казарме, где холодные стены, где дисциплина, где время течёт иначе, где каждое утро начинается с команды, а не с рассвета. Вика слушала и отвечала на вопросы коротко, потом длиннее, потом перестала подбирать слова, позволяя им вырываться самим, как будто плотина которую она строила годами треснула и вода, накопленная в тишине наконец вышла наружу, не разрушая, а просто заполняя пространство, делая его живым. Она рассказывала о Вадиме, о том как он смотрел на неё на выпускном, как обнял её на перроне, как писал что всё нормально, что служба тяжёлая но терпимая, что думает о ней каждый вечер когда гаснет свет в казарме и как она читает эти строки прижимая бумагу к груди, чувствуя, как запах чернил и пота смешивается с запахом дома и как она боится, что два года — это слишком много, что за это время можно изменить слишком многое, что можно разлюбить, забыть, уйти, но при этом знает, что он не уйдёт, потому что он такой, потому что он сказал и она верит, даже когда вера кажется глупой, даже когда вокруг все говорят, что любовь на расстоянии это иллюзия, придуманная теми, кто не хочет брать на себя ответственность.

Девушки слушали не прерывая, не давая советов, не пытаясь утешить, просто находясь рядом и в этом молчаливом присутствии было больше поддержки чем в любых словах, потому что они понимали что утешение часто звучит как ложь, а присутствие как факт который не требует подтверждения. Вино кончилось, пиво и джин-тоник стали тёплыми, но его всё равно пили потому что дело было не во вкусе, а в процессе, в том, как будто ночь сама по себе стала пространством где можно было быть собой, без масок, без страхов, без оглядки на то что будет завтра. Вика чувствовала как веки тяжелеют, как тело расслабляется, как напряжение которое она носила в себе месяцами начинает отступать, уступая место усталости, честной, простой, не требующей оправданий. Она прилегла на койку не раздеваясь, закрыла глаза и голоса вокруг стали тише, как будто удалялись, но не исчезали, продолжая звучать где-то на границе сна и реальности переплетаясь с запахом сырости, с шёпотом радио, с лёгким скрипом пружин и дыханием тех, кто остался рядом.

Она заснула за пару часов до подъёма, когда за окном начало сереть, когда в коридоре зазвучали первые шаги, когда где-то внизу включили воду и шум потёк по трубам, наполняя здание жизнью. Девушки не спали, они сидели на полу прислонившись к стенам и говорили тихо, почти шёпотом о том что не говорят днём, о страхах, о надеждах, о том как трудно быть сильной когда мир требует этого постоянно, о том что сила это не отсутствие слабости, а умение не ломаться когда слабость приходит, о том что они выживут не потому что обязаны, а потому что хотят, потому что внутри есть что-то что не гаснет, даже когда снаружи всё затягивает серой пеленой. Они говорили до самого звонка, до тех пор пока день не наступил окончательно, вытесняя ночь, оставляя после себя только тишину, которая уже не была пустой, а была наполнена тем, что осталось несказанным, но было понято.

Глава 3. Рассвет

Проснулась она от того, что свет пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутую штору лёг на подушку тёплым, пыльным пятном, и от гула который не прекращался даже в выходные: где-то на этаже гремели вёдрами, по коридору шлёпали тапочками а за стеной кто-то включил радио и сквозь тонкие перегородки доносился хриплый голос диктора вещающего о погоде, но Вика не сразу открыла глаза а сначала прислушалась к собственному дыханию, ровному и спокойному, без той привычной тяжести в груди которая обычно встречала её по утрам напоминая о долгах, о контроле, о вечном ожидании чего-то что так и не наступало. Вспомнила что вчера ещё до того как они зашли в подъезд она позвонила матери с таксофона на углу, сказала ровным голосом что остаётся у подруги, что всё в порядке, что не нужно волноваться и мать услышав эту уверенность, которую Вика впервые за долгие годы позволила себе не маскировать, просто ответила «хорошо, дочка» и в этом коротком слове не было ни подозрения, ни привычного напряжения, только тихое почти удивлённое принятие, как будто она тоже наконец поняла что дочь выросла, что стены дома больше не могут вместить всё то что та носит внутри и что иногда нужно просто отпустить, чтобы не сломать.

Она потянулась, чувствуя как затекли мышцы от непривычной позы, как ноет затылок от вчерашней смеси вина, пива и джин тоника, но боль была не резкой а тупой, слегка ноющей, как напоминание о том что жизнь может быть не только долгой и тяжёлой, но и простой, когда можно просто лечь, закрыть глаза и не думать о том, что будет через час, о том кто что скажет, о том, как оправдываться за каждую минуту проведённую вне чужого контроля. В комнате уже давно все проснулись: Аня возилась у зеркала зачёсывая растрёпанные волосы в хвост, Лена курила у окна выпуская дым в щель между рамой и стеклом, Катя сидела на подоконнике листая конспект, но не читала, а просто смотрела на улицу где мокрый асфальт блестел под низким солнцем, а Маша раскладывала на столе завтрак. Никто не спросил как спалось, не стал извиняться за шум или за то, что вчера было слишком много слов и слишком мало сна, просто кивнули когда она села на край койки, Аня не поворачиваясь, сказала: «Суббота, пары отменили, дежурная нас не тронет до обеда, так что если хочешь, оставайся, у нас сегодня план простой - выжить, подышать, не сдохнуть от скуки». Вика кивнула в ответ и в этом кивке не было вежливости или обязанности, только тихое, почти детское желание не уходить, не возвращаться туда где стены сжимаются, где каждый шаг требует отчёта, где любовь — это долг, а не дар и она поняла что впервые за много месяцев может позволить себе просто быть, не спрашивая разрешения.

Они вышли на улицу после обеда, когда небо наконец прояснилось и серая пелена, висевшая над городом всю неделю разорвалась, обнажив бледно-голубое пространство по которому плыли редкие, рваные облака, похожие на клочья ваты забытые кем-то на крыше. Шли не спеша через дворы, мимо гаражей где мужики чинили старые «Жигули», мимо ларьков с вывесками пожелтевшими от дождя и времени, мимо остановок где стояли люди с пакетами и молча ждали свой транспорт. Вика шла рядом с Аней и впервые за долгие месяцы не втягивала голову в плечи, не смотрела под ноги, не боялась, что кто-то заметит её ветровку, её потёртые туфли, её молчание, потому что молчание больше не было защитой а стало просто состоянием в котором можно было дышать, смотреть, слушать не ожидая подвоха, не готовя оправдания заранее. Они купили себе по дороге две бутылки джин-тоника в пластике и три «Жигулёвского», сели у речного вокзала на бетонных ступенях, ведущих к воде, где причаливали старые теплоходы покрытые ржавчиной и солёными разводами, где пахло мазутом, тиной и чем-то далёким, как будто река уносила не только воду но и время, замедляя его, делая его терпимым, и они пили не торопясь позволяя прохладе стекла касаться ладоней, позволяя ветру трепать волосы, позволяя себе не думать о парах, о письмах которые могли прийти а могли и не прийти вовсе, о том что где-то далеко в казарме, Вадим чистит автомат и думает о ней, ждёт, как она ждёт его, но не как рабыня привычки, а как человек который выбрал ждать сознательно.

Разговор начался не сразу, а постепенно, как вода просачивающаяся сквозь песок, сначала короткими фразами, потом длиннее, потом без пауз, без оглядки на то кто говорит громче, кто тише, кто смеётся, кто молчит и Вика слушая как Лена рассказывает про брата который сидит, про мать которая пьёт, про то как она сама перестала плакать в двенадцать, потому что слёзы для неё это роскошь, которую не могут позволить себе те, кто знает что завтра нужно встать, пойти на работу, купить продукты и не задать лишних вопросов, почувствовала как внутри что-то оттаивает, как будто лёд который она носила в себе годами, начал таять не от тепла а от простого факта присутствия других людей которые не требуют от неё силы, а просто делятся своей слабостью, не стесняясь, не пряча её за улыбками или шутками. Аня рассказывала про отца, который ушёл из семьи когда ей было семь лет, про мать которая работала безвылазно на заводе пока не слегла с сердцем, про то как она сама научилась готовить из того что было - практически из ничего, как подрабатывала уборщицей в поликлинике, как мечтала уехать, но поняла что уезжать некуда, потому что город — это не место, а состояние и ты либо несёшь его с собой, либо он несёт тебя и Вика молча слушала не перебивая, потому что поняла, что в этих историях нет жалости, есть только опыт, прожитый, не стёртый, не украшенный, и что этот опыт единственное что остаётся когда всё остальное уходит. Катя, поправляя очки рассказывала про свою деревню, про дом где пьяный отец постоянно бил её мать, про то как она училась при свете керосинки, как мечтала выбраться оттуда и встать самостоятельно на ноги, зарабатать денег и ни от кого не зависеть дабы не повторить судьбу матери. Маша смеялась, но смех её был не лёгким, а тяжёлым, как будто он вырывался из груди с усилием, она говорила про парней которые ухаживали за ней а потом предавали, использовали в своих грязных намерениях, про то как она научилась не верить обещаниям а верить в себя даже если все против и не вешать нос когда падаешь. Вика, внимательно выслушав всё, впервые заговорила не о Вадиме, не о школе, не о контроле матери а о себе, о том как она боится что время пройдёт а она так и не начнёт жить, а будет только ждать чего то лучшего, как лодка пришвартованная к берегу, которая не идёт в море потому что боится волны, но при этом понимает, что без движения нет жизни и в её словах не было пафоса, не было драмы, только тихое, почти шёпотом произнесённое признание которое повисло в воздухе, как дым от дешёвых сигарет которые они курили, медленно рассеиваясь, как их сомнения и страхи накопленные годами....

В воскресенье, когда солнце уже клонилось к закату окрашивая небо в оттенки ржавчины и пепла, они шли обратно через весь город, по улицам, где асфальт трескался от корней старых тополей, где фасады домов облупились, обнажая кирпич, где витрины магазинов были заклеены объявлениями о продаже, аренде, закрытии отделения, где жизнь казалось замерла, но не останавливалась. И когда они уже подходили к перекрёстку где обычно сворачивали в сторону парка, рядом, замедляя ход, остановилась тонированная «девятка» с заниженной подвеской и литыми дисками, которые казалось бы блестели даже в сумерках. Тут переднее пассажирское стекло опустилось вниз и один мужчин находящихся в салоне авто предложил подвезти их, сказал он на ломаном русском языке с явным кавказским акцентом, он говорил что поздно таким красивым девушкам ходить одним по городу, предлагал сесть в машину к нему и его друзьям, составить им компанию на вечер. Девушки не много растерялись от неожиданности , но вежливо отказались после чего предложения незнакомца стали настойчивей и в их диалог подключились его приятели.

— Эээ красавицы, не бойтесь, мы не кусаемся. А хотите мы вас пивом угостим,я тебе такое покажу, обалдеешь... Одни, да еще из без парней, хочешь я сегодня буду твоим парнем? — сказал один из них Вике.

Она почувствовала, как внутри сжалось её сердце, как что-то холодное растеклось внутри её, это был страх, не только за себя но и за своих новоиспечённых подруг. Оглядываясь по сторонам она сказала громко, чётко, без дрожи:

«Спасибо, но мы ждём парней, они уже идут, вон там, за углом, не задерживайте нас».

В её голосе не было страха, не было угрозы, только факт который она создала сама. Но мужчины находящиеся в машине переглянувшись с ухмылкой и вышли из неё.

— Зачем обманывать, тебя красивую мама с папой не учили что нельзя врать людям. Не хорошо поступаешь, может ты стесняешься? Иди сюда, я помогу, больше ты ничего не будешь стесняться - мамой клянусь. — Уже с ехидным выражением лица бросил он Вике.

— А вот и наши парни идут, — сказала она показывая на парней идущих вдалеке на встречу.

— Эти малолетки что ли? — ответил он, повернувшись вместе со своими товарищами в сторону незнакомых парней.

— Бежим - шепнула Вика подругам и рванула в сторону парка.

Отбежав на некоторое расстояние, Аня обернулась и увидела как четверо не русских мужиков бегут следом за ними в парк, бросив свою машину.

— Валим быстрее — крикнула от страха Аня.

И они побежали что есть сил, без оглядки, только вперёд и только лишь бы не догнали, ведь они прекрасно понимали что от них хотят эти люди.

Уже в начале парка, они ринулись в чащу деревьев пробираясь через заросли, пытаясь укрыться в потёмках. Затаив дыхание, они спрятались за старой трансформаторной будкой недалеко от забора, за которым начинался частный сектор.

— Где эти шлюхи - ворчал один из преследователей, пробежав в паре метров от них.

Он остановился и дождался своих приятелей которые рыскали по сторонам.

— Найду и прям здесь в рот выебу, жопу порву.

— Не горячись, сначала найти надо. Я тебе сколько раз говорил, сначала спокойно и не навязчиво знакомимся, напоим а потом уже ебать будем и никто их спрашивать не будет, а если и вспомнят то скажем сами в тачку прыгнули и ноги раздаинули . — рыкнул на него самый здоровый и бородатый из их компании. — разделимся и будем искать, тут только один вход и выход.

Девчонок в это время колотило от страха, они не знали что делать дальше. Не много обождав пока эта четвёрка удалиться с горизонта, Вика прошмыгнула к глухому бетонному забору и присела на корточки спиной к нему.

— Бегом сюда, надо перелазить, я подсоблю а вы меня вытяните потом на верх. - полушёпотом сказало она девчонкам.

Так они и сделали, перебравшись через забор пустились бегом через частный сектор, куда глаза глядять , лишь бы по дальше оттуда. Попетляв они вышли на знакомую им центральную улицу, где вдали виднелся вход в парк и стоящую рядом «девятку» преследовалей. Подруги забежали за стоящую не подалеку остановку и стали наблюдать за происходящим, ведь дорога в общежитие лежала как раз в том направлении где сейчас стояла их машина. Не много отдышавшись, Вика закурила и прижалась спиной к холодной, металлической стенке автобусной остановке.

— Ну что там, они не уехали ещё? - уже спокойным и ровным голосом спросила она.

— Нет, их не видно, придётся подождать от греха по дальше, нафиг такие приключения. - ответила ей Катя поправляя очки.

Спустя какое-то время, те четверо вернулись к машине, сели в неё и медленно тронулись с места, растворившись в потоке вечернего трафика, а они стояли ещё минуту не двигаясь, чувствуя, как бьётся сердце в груди, но уже не от страха, а от осознания того, что могло с ними произойти если бы они согласились прокатиться с ними, если бы их поймали в парке...