Под пеплом вечности. Наследие Предтеч. Дополненное издание

— Почти пусто. А говорили — мест нет.

За ним, пригибая голову по привычке, хотя проём был с запасом, протиснулся худощавый сержант с заострённым, невыспавшимся лицом. Он молча скинул вещмешок на пол и плюхнулся в ближайшее кресло, даже не поздоровавшись.

Последней вошла женщина в лётной куртке, с медицинским планшетом под мышкой.

— Командир, ты бы хоть пораньше предупредил. Я в Питере была. Еле успела.

— Ну успела ведь, — усмехнулся Филатов. — Ну что, все в сборе. Отлично.

Старшина, всё ещё стоя, отряхнул рукав.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан?

— Валяй, Михалыч.

— Что за задача? В приказе — ни слова. Просто точка сбора и допуск на борт. Я такие формулировки не люблю.

— Я тоже, — признался Филатов. — Но что имеем. Брифинг по месту. Сказали — работы на день.

Сержант, сидевший с закрытыми глазами, не меняя позы, подал голос:

— А без нас там совсем никак? В прошлый раз тоже говорили «на день», а проторчали неделю.

— Саня, ты давай не начинай. Сам знаешь — других групп нужного профиля сейчас нет.

— Как обычно. Бесит.

Филатов прошёл вдоль ряда кресел, остановившись напротив сержанта.

— Тарасов, я знаю, что всех из отпуска выдернули. Вопросы есть?

Тот открыл глаза, посмотрел на командира без выражения.

— Нету. Просто жене уже надоело врать, что у меня офисная работа.

— А ты не ври. Говори — командировки. Это чистая правда.

Сержант невесело усмехнулся и снова закрыл глаза. Филатов хлопнул его по плечу и вернулся к своему месту.

— Всем отдохнуть. По прибытии будет не до сна.

Филатов откинулся в кресле и поймал на себе пристальный взгляд Ильи. Мальчик не моргая смотрел на него из-за спины Анастасии, и в глубине его слишком взрослых глаз было что-то… знающее.

Старт прошел штатно. Оглушительный рев, тяжелая перегрузка, вжимающая в кресла, и наконец — невесомость, принесшая облегчение. Звезды застыли в черной пустоте за иллюминаторами.

Путешествие растянулось на девять часов монотонного гула двигателей. В отсеке постепенно установилась расслабленная, почти сонная атмосфера. Майор казалось дремал, не меняя позы. Бойцы тихо переговаривались, обсуждая детали прерванных отпусков. Самойлова уткнулась в планшет, смотря какой-то старый, черно-белый фильм. Филатов же не мог оторвать взгляда от Анастасии, которая тихо читала Илье сказку. Ее спокойный, ласковый тембр, мальчик, завороженно слушающий, прижавшись к ней плечом… Эта мирная картина зацепила что-то глубоко спрятанное и уязвимое в его душе.

Его дочь. Маленькая Олеся. Он закрыл глаза пытаясь выудить из памяти звонкий звук ее смеха и тепло ее маленькой, доверчивой руки в его могучей, исцарапанной ладони. После тяжелого, болезненного развода три года назад он видел ее все реже, а встречи становились короче. Эти воспоминания напоминали свет далёкой, гаснущей звезды — когда-то яркий, а теперь лишь холодный и бесконечно далекий. И здесь, в этой тишине космоса, эта боль жгла его изнутри с особой, пронзительной силой. Он был солдатом, готовым к любым лишениям, но разлука с дочерью оставалась той несправедливостью, с которой он так и не смог смириться.

***

Катастрофа обрушилась без предупреждения — оглушительный скрежет металла, чудовищный удар, и корабль сорвался в хаотичное, неконтролируемое вращение. Основной свет погас сразу, осталось лишь багровое мерцание аварийных ламп, пульсирующее в такт сирене. Филатова швырнуло на ремни, впечатало в кресло. В нос ударила едкая гарь с примесью чего-то химического.

Когда автоматические стабилизаторы выровняли судно, наступила тишина, нарушаемая только шипением пробитых труб и треском коротких замыканий в панелях.

Глеб отстегнулся. Глаза, привыкшие к темноте, быстро оценили обстановку в красном полумраке. Самойлова, мгновенно включившись, уже плыла к Сидорову и Тарасову — их выбросило из кресел, и оба парили без движения в неестественных позах. Анастасия прижимала к себе дрожащего, но молчащего Илью, закрывая его собой. Майор был без сознания, его кресло пронзила насквозь сорвавшаяся металлическая балка, и из страшной, рваной раны на боку сочилась алая пена, которая налипала пузырящимся шаром на рваный металл и ткань формы.

Внутри у Филатова всё сжалось, мир на секунду поплыл, вывернулся, но Филатов моргнул — один раз, медленно и тяжело, — и сознание послушно встало на рельсы. Знакомый вкус адреналина ударил в голову, смывая остатки оглушения. Хаос вокруг был лишь декорацией.

— Самойлова! — Его голос прозвучал хрипло, но четко, разрезая шипение поврежденных систем. — Что с ребятами?

— Живы, — глубоко дыша выдохнула она.

— Настя, вы как?

Та лишь коротко кивнула, ее глаза были широко раскрыты и испуганны.

Капитан огляделся, пытаясь оценить масштаб катастрофы. Оттолкнулся к ближайшему иллюминатору. Снаружи, среди роя сверкающих осколков, медленно кувыркался искорёженный силуэт шаттла ТЗС. Столкновение.

Идиотизм. Чистейшей воды идиотизм или... диверсия, атака, взлом систем обоих челноков… Кто-то сильно захотел, чтобы этот рейс не долетел. Внутренняя ярость тут же была задавлена железной волей. Неважно. Разберемся потом. Сейчас требовалось одно: оценить ущерб, понять, сколько у них есть времени, и сделать всё для выживания экипажа.

Филатов перевел взгляд на гермодверь, ведущую в кабину пилотов. Приложив к ней ладонь, он почувствовал, как металл буквально вымораживает пальцы. За этой дверью — вакуум и смерть, экипаж — очевидно мертв.

Оттолкнувшись от стены, Глеб подплыл к Самойловой, которая нащупывала пульс у Сидорова.

— Как они? — тихо спросил он.

— Сотряс, у обоих, — так же тихо отчеканила она, не отрывая взгляда от Сидорова. — Но кости целы, живы. Скоро очнутся.

Будто в ответ Сидоров застонал и попытался перевернуться. Рядом, сдавленно матерясь, зашевелился Тарасов, судорожно хватая ртом воздух.

Алена метнулась к майору. Глеб навис над бойцами. Их глаза были мутными, движения заторможенными.

— Встряска знатная, парни, но лежать некогда, — его твердый голос, врезался в их просыпающееся сознание. — Михалыч, столкновение. Корабль мертв, системы еле дышат. Тебе — кислород и давление. Понял? Кислород! — Он врезал взглядом в еще не сфокусированные глаза Сидорова, заставляя того понять суть. — Саня, — Филатов развернул за плечо Тарасова, — связи нет. Ищи, любыми частотами. И маяк.

Он дал им пару секунд, чтобы информация достигла цели, и лишь тогда рявкнул, вкладывая в голос всю свою волю:

— Быстро, четко! Пошли!

Бойцы, цепляясь за поручни, начали двигаться. Филатов уже был рядом с Самойловой.

— Что с майором? — спросил он, глядя на ее сжатые в работе пальцы и пепельное лицо Комарова.

— Все плохо, — сквозь зубы бросила она. — Нужны специальные препараты, которых у меня нет, дренаж, кровь остановить... Сделаю, что смогу, но шансов...

— Делай, — жёстко оборвал он, не давая ей договорить. — Держи его сколько потребуется.

Он уже отворачивался, чтобы осмотреть экипировку, мысленно ставя спасение майора следующим пунктом после кислорода. Сдать своего — даже такого чужого и холодного — было не в его правилах.

У скафандров, он сжал челюсти: остаток кислорода в баллонах — меньше половины. К тому же из семи штук два были повреждены и непригодны.

Доклады бойцов, поступившие один за другим, лишь усугубляли и без того мрачную картину. Запасов кислорода на корабле — на считанные часы. Система терморегуляции мертва — Солнце быстро нагревало корабль. Связь на нуле. Аварийный маяк, слава богу, работал, но помощь могла прийти слишком поздно.

Филатов выслушал молча. Помощь придёт через много часов — значит, эти часы надо обеспечить. Он уже прикидывал расклад: отключить всё второстепенное, дышать по минимуму, экономить воду и ждать эвакуации. План был дерьмовым, но другого не было.

Время шло. Напряжение в отсеке росло с каждой томительной минутой, синхронно с неумолимо ползущей вверх температурой. Дышать приходилось ртом, коротко и поверхностно.

Первым не выдержал Сидоров, с силой дернув за ворот комбинезона — ткань с трудом поддалась, обнажив покрасневшую кожу. Самойлова, сжав зубы, массировала виски, а Тарасов, бледный, с закрытыми глазами, ритмично постукивал затылком о стену, словно отбивая такт своего учащенного сердца. Каждое движение в раскаленной, тяжелой атмосфере давалось с усилием, будто сквозь плотную, горячую воду.

В какой-то момент нервы сержанта, и без того натянутые, лопнули под давлением страха и безысходности.

— А вообще, командир, может, хватит уже возиться с этим майором? — его голос прозвучал неприлично громко, вызывающе, режа слух, как стекло. — Он уже практически труп. Дышит наш воздух, который нам еще дышать и дышать. Зачем он нам? Лишний рот.

Филатов медленно повернулся к нему всем корпусом. В его глазах, обычно веселых и озорных, вспыхнули опасные, холодные синие огоньки.

— Повтори-ка, Саня, я не расслышал. Похоже, у меня от давления слух в ушах пропал.

— Все ты слышал! — Тарасов выпрямился, его лицо было искажено злобой, страхом и отчаянием. — Он нам не товарищ! Он — балласт! Груз! Уберем балласт — будет больше шансов у нас, живых!

В отсеке повисла тяжелая тишина. Даже Илья оторвался от Анастасии, уставившись на сержанта широко раскрытыми глазами.

— Ты сейчас, возьмешь свои слова обратно и все мы дружно будем считать, что их не было, — голос Филатова стал тише, но в нем зазвенела обнаженная, острая сталь. — Понятно, сержант?

Тарасов, побагровев, что-то пробормотал себе под нос и отвернулся, уставившись в стену. Казалось, инцидент исчерпан, но напряжение не ушло, лишь затихло. Сидоров, не отрываясь, монотонно стучал по панели управления, но по его вискам струился уже не пот, а настоящие ручьи. Самойлова, перевязывая майора, дышала ртом, коротко и хрипло, словно рыба, выброшенная на берег.

Тарасов сидел, сжавшись в комок, и трясущимися руками тер себе грудь, как будто пытаясь вдохнуть глубже. Его лицо из багрового стало серо-белым, болезненным. Капитан видел, как нарастает эта тихая паника, но любое слово сейчас могло стать искрой.

Искрой, которая и высекла хриплый, полный безысходности шепот:

— Командир... — Тарасов обернулся. Его лицо было бледным, а глаза бегали, не находя точки опоры. — Дышать нечем. Жара адская. Мы все тут сдохнем из-за этого балласта.

— Сань, заткнись, — устало, но без злобы сказал Сидоров, пытаясь сконцентрироваться на панели. — Командир все решил.

— Ничего он не решил! — голос Тарасова снова сорвался на крик, но теперь в нем слышалась не злоба, а паническая истерика. — Он нас всех похоронил! Из-за левого мудака!

Сержант оттолкнулся от стены, его движение было резким и неуклюжим. Он плыл прямо к креслу, его глаза были прикованы к неподвижному лицу майора.

Филатов среагировал в тот же миг.

— Просто уберём его... и всё... — шёпот Тарасова был полным безумия.

В тот момент, когда рука сержанта с обломком взметнулась вверх, Глеб врезался в него, и их тела, сцепившись в клубке, ударились о противоположную стену. Капитан пытался заломить ему руку с зажатым обломком, но Тарасов вырывался, хрипя и пуская пузыри слюны. Потребовались отчаянные усилия, чтобы прижать его к стене и обездвижить, пока Самойлова с трудом удерживая его, вколола успокоительное в напряженную шею.

Ситуация достигла критической точки. Сидоров, работавший у панели, начал синеть, его дыхание стало хриплым и прерывистым. Кислород был на исходе.

— В том… фуф… в том шаттле… ТЗС… должны быть аварийные баллоны, — Филатов смахнул с лица капли пота, собравшиеся в шарики возле бровей и его взгляд упал на ряд висящих скафандров. — Я полечу. Это наш единственный шанс. Алена, Миша надевайте скафандры и помогите гражданским.

— На всех не хватит, на майора вообще не надеть, — выдохнула медик. — Нужно резать балку. Нужен резак, которого у нас нет. Я проверяла.

Глеб бросил взгляд на бледного Комарова.

— Я найду, принесу. Тарасов потерпит, одевайтесь.

***

Задыхаясь в спертой духоте, Глеб натянул скафандр. Затем перебрался в стыковочный отсек и закрыл внутреннюю переборку. Внешний люк отошёл с шипением.

Он на мгновение закрыл глаза. Выдохнул. Страх притупился, уступив место привычному автоматизму.

Капитан вытолкнул себя наружу и огляделся. Бесконечная чернота. Холодные иглы звёзд. Шаттла ТЗС отсюда видно не было, но сканер показывал, что до него было метров сто пятьдесят.

Глеб двинулся вдоль своего челнока, отталкиваясь короткими, экономными импульсами. Левое плечо задело кусок изоляции — тот лениво отплыл в сторону. Правая нога чиркнула по торчащему штырю. Обошлось. Сердце колотилось где-то в горле.

Дальше стало хуже. Челнок кончился, и перед ним открылось поле обломков — месиво из покорёженных кусков металла, спутанных кабелей и мелкой крошки, которая поблёскивала в свете нашлемного фонаря, как взвесь. Он замедлился почти до полной остановки, выискивая просветы. Протиснулся боком между двумя покорёженными балками. Оттолкнулся, замер, пропуская медленно вращающийся лист обшивки с острой, как нож, кромкой. Успел заметить слева спутанный жгут проводов — задень его, и неизвестно, потянет ли за собой что-то более крупное. Несколько раз останавливался совсем, чтобы оценить траекторию ближайших обломков, и только потом делал рывок.

Метров через сорок поле слегка поредело, но появилась новая проблема — пыль. Мелкая, почти невидимая, она оседала на шлеме, ухудшая видимость. Он смахивал её перчаткой и продолжал. Пот заливал глаза, дышать становилось тяжелее — расход кислорода рос вместе с пульсом.

Наконец впереди показался разорванный корпус шаттла, наполовину скрытый за обломком крыла. То, что от него осталось. Филатов преодолел последние метры, ухватился за край рваной дыры и втянул себя внутрь. Подсветил фонарём. В луче заплясали ледяные кристаллы, за ними — скрюченное тело пилота. Он отвёл взгляд и занялся поиском.

Первое: баллоны с кислородом. Он нашёл три целых и два повреждённых. Уже что-то. Второе: скафандры. Один висел в шкафу — целый на вид, но индикатор на рукаве показывал ошибку герметизации. Бесполезен. Он полез глубже, в технический отсек, и обнаружил ещё два. Один целый, второй без перчатки. Он потратил драгоценные минуты, обыскивая ящики. Нашёл запасную перчатку. Сгодится. И почти случайно, под панелью управления, наткнулся на плазменный резак. Индикатор заряда показывал треть. Лучше, чем ничего. Он примотал добычу к себе тросами и покинув корабль поплыл обратно.

На середине пути правый маневровый двигатель чихнул и выдал ошибку. Филатов выругался сквозь зубы. Тяга слева стала сильнее, его начало разворачивать. Каждое движение теперь требовало поправки, компенсации. Он двигался рывками, тратя топливо и кислород быстрее расчётного. Индикатор на внутреннем дисплее мигнул жёлтым. Потом оранжевым.

До шлюза челнока оставалось метров двадцать, когда он зацепился спиной за арматуру, торчащую из оторванного крыла. Рывок. Бесполезно. Попытался развернуться, чтобы отцепить руками, и тогда услышал треск в ранце. Дисплей залился красным. Кислород пошёл в неконтролируемую утечку. Сирена заверещала в ушах. У него было четыре, может, пять минут.

И в этот момент, сквозь собственное тяжелое дыхание, в наушниках раздался сдавленный, вымученный выдох Самойловой, вытолкнутый из пересохшего горла.

— Глеб... — хриплый, с надрывом выдох, пауза, свистящий вдох. — Майор… Умер...

Легкие сжались в спазме. Сначала от самих слов, потом от голоса, который их произнес.

— Алена! Держись! Я почти...

Он рванулся всем телом, чтобы закончить фразу действием, но арматура держала намертво. Слова застряли в горле вместе с дыханием.

И тогда в герметичном пространстве скафандра прозвучала отборная, яростная, бессильная матерная тирада... В ней была вся ярость, все отчаяние человека, в одиночку борющегося против безжалостной, равнодушной вселенной.

Пять минут кислорода. Сломанный двигатель. И люди на корабле, которым он обещал вернуться.

Он перестал орать так же резко, как начал. Рванул фиксаторы ранца. Ранец медленно поплыл в сторону, разбрызгивая остатки кислорода. Двигателей больше не было. Только инерция.

Он обхватил добычу обеими руками, поджал ноги и толкнулся от арматуры. Слишком сильно. Его понесло прямо на корпус корабля. Он попытался развернуться, чтобы встретить удар ногами, но не вышло. Плечо и грудь приняли удар первыми. Хруст. Белая вспышка боли. Ребра. Точно ребра. И, кажется, ключица. В глазах потемнело, но он уже хватался за поручень у шлюза. Вторая попытка — пальцы соскользнули. Третья — зацепился. Подтянулся на одной руке, игнорируя боль, которая делала каждое движение пыткой.

Шлюз закрылся. Давление пошло вверх. Он лежал на полу и сбросив шлем, хватал ртом обжигающий воздух.

Внутри стояла адская жара. Сидоров без сознания. Самойлова парила у стены — она одела в свой скафандр Тарасова и теперь медленно умирала. Глеб и Настя, помогая друг другу трясущимися руками, натянули на неё принесённый скафандр, подключили кислород. Индикатор замигал, стабилизировался.

Филатов оттолкнулся к телу Комарова. Он уже всё видел. Бледная, с синеватым отливом кожа. Приоткрытый рот. Он стянул перчатку, прижал пальцы к шее майора. Кожа была влажной и тёплой, но абсолютно неподвижной. Ни пульса, ни надежды.

Он упёрся спиной в переборку. Боль в рёбрах пульсировала в такт сердцу. Пот заливал глаза. Груз поражения навалился сверху. Он сделал, что мог. Этого не хватило. Сознание начало уплывать в черную, манящую, спокойную пустоту. И он не стал ей сопротивляться.

***

Очнулся Глеб оттого, что ему было… идеально. Никакой боли. Никакой усталости. Ни тяжести в костях. Он лежал на мягкой, невероятно удобной кровати в светлой, просторной палате. За большим, кристально чистым иллюминатором простирался безжизненный, но от этого не менее величественный и завораживающий лунный пейзаж — серые равнины, острые пики кратеров, и висящая в черноте далекая Земля.

Рядом с кроватью стояли майор Комаров, живой и невредимый, без единой царапины, и Илья. Мальчик смотрел на Владислава своим неизменным, все понимающим взглядом.

— Простите, что убил вас, дядя Владислав, — тихо сказал Илья. — Но меня попросили. Это было необходимо.

— Ты все сделал правильно, Илья. Ты большой молодец, — голос Комарова звучал непривычно мягко, почти по-отечески.

— Они обещали покатать меня по Луне, если все получится. Я так мечтал об этом, — робко и с надеждой проговорил мальчик.

— Если хочешь, мы можем вместе это сделать, — с легкой улыбкой ответил майор.

— Обещаете? Давайте вместе! Тетя Настя будет рада… Ой, кажется дядя Глеб проснулся.

Филатов уставился на них, не в силах вымолвить ни слова. Его мозг, настроенный на выживание, отказывался верить в происходящее. Это был сон. Галлюцинация перед смертью.

— Обещаю. Илья, позволь нам поговорить с дядей Глебом. Тетя Настя тебя, наверное, уже заждалась за дверью.

Мальчик посмотрел на Филатова и произнеся: «Вы — хороший» вышел из палаты.

— Что вы знаете о программе «КРИЗИС», капитан? — спросил Комаров, придвигая стул и садясь напротив.

Так началось посвящение. Медленное, шокирующее, пошаговое, как разбор сложной операции. Весь полет, катастрофа, борьба за выживание, смерть майора — все это была иллюзия. Глубоко продуманный, тотальный эксперимент, гипериммерсивная виртуальная реальность, созданная уникальными, необъяснимыми способностями мальчика Ильи.

Глеб слушал, и первым чувством была слепая, бешеная, всесокрушающая ярость. Его использовали. Как лабораторную крысу. Его боль, его страх, его титанические усилия — все это было частью спектакля, разыгранного у него за спиной. Но тут он вспомнил про свою команду.

— Мои люди, — Сидоров, Тарасов, Самойлова... Где они? Они тоже участвовали в этом шоу?

— Нет. Они на Земле. Догуливают свои законные отпуска в полном неведении, — ответил майор, глядя прямо в глаза Филатову. — В реальном отсеке вместо них были операторы и медики. Для твоих людей ты в командировке.

Филатов молча кивнул. Спасибо, чёрт возьми.

— Понятно, — ответил Филатов. — И для чего все это? Чтобы посмотреть, как я буду задыхаться и хоронить людей?

— Цель эксперимента — двойная, — голос Комарова оставался ровным, будто он объяснял техническое задание. — Всесторонне оценить вас для будущей миссии и изучить потенциал мальчика. Он уникален. И да, мы наблюдали не за вашими страданиями, капитан. Мы наблюдали за вашими выборами.

Гнев Глеба начал быстро вытесняться холодным интересом по поводу миссии, а потом и знакомым, пьянящим азартом.

— И мне хватило того, что я увидел. Ты прошел. Я официально предлагаю тебе место в своей команде. В миссии, ради которой все это и затевалось.

— И что же это за миссия? — Филатов старался сохранить маску безразличия, но в его голосе все равно прозвучал интерес.

— «Герон».

Филатов замер.

— Серьезно? — уточнил он, уже без тени наигранности.

— Абсолютно, — подтвердил Комаров. — Вылет после двухлетней подготовки.

Глеб молчал, пропуская через себя информацию. «Герон». Два года. Команда Комарова. Риск, превышающий все мыслимые пределы. И ради чего?

— И зачем мне это? — Филатов покачал головой, — тем более с такими-то методами вербовки?

— Ты же мечтаешь о славе. Тебя покажут по всем каналам. Твоя дочь будет гордиться тобой так, как еще не гордилась. А еще... — Комаров сделал театральную паузу, зная точно, куда нужно бить, чтобы достичь цели. — Мы выдадим тебе личный, опытный образец боевого экзокостюма «Ратник-Н7». Не в симуляции. Наяву.

Глаза Филатова загорелись неподдельным, почти детским, жадным восторгом. О такой «игрушке» он мог только мечтать.

— Вы сейчас не шутите? «Ратник-Н7»? Я согласен!

— Тогда добро пожаловать в «КРИЗИС», капитан, — кивнул Комаров.

Когда майор вышел, оставив Глеба наедине с величественным и пустынным лунным пейзажем, Филатов откинулся на подушки. На его лице расплылась медленная, глубокая, довольная улыбка. Он смотрел на безжизненные, испещренные кратерами равнины и думал не о грядущей миссии и не об опасности. Он думал об одном: «А ведь было чертовски кайфово».

***

Каюта Комарова на базе была аскетичным убежищем — металл, стандартные панели управления. Единственным признаком личного пространства служила фотография старого земного леса на столе. Владислав скинул китель, оставаясь в черной форменной рубашке, когда на экране замигал вызов. Прежде чем ответить он выпрямился, принял собранную позу.

На мониторе возникло лицо генерала Молотова. Глаза, похожие на два прицельных пятна, мгновенно оценили обстановку.

— Докладывайте, майор, — голос был ровным, без приветствий, экономя время и силы.

— Капитан Филатов прошел первую фазу, —отчеканил Комаров, глядя в камеру. — Продемонстрировал не только навыки кризисного управления, но и готовность к личному риску для сохранения жизней подчиненных и гражданских. Оценка — «соответствует».

Уголок рта Молотова дрогнул в подобии улыбки.

— Убедительно. А на вас лично, майор? Какое впечатление произвел эксперимент?

— Это был... уникальный опыт, — Комаров тщательно подбирал слова. — Границы реальности оказались более размыты, чем предполагалось.

— Согласен. Данные, которые передает мальчик, переворачивают представления о возможностях психики. Нонсенс, — Молотов замолчал перед тем как продолжить, — жаль, мы его теряем. Врачи дают не больше полугода. Дар сжигает его изнутри, — взгляд генерала, только что острый, на мгновение стал отрешенным.

Владислава, неожиданно для него самого, кольнуло где-то глубоко в груди. Всплыла память: бледное, сосредоточенное на эксперименте лицо Ильи, его тихий голос, когда он спрашивал можно ли не убивать Комарова.

— Потеря... невосполнимая, — сухо констатировал Комаров, загнав внезапную жалость в самый дальний угол.

— Что с Филатовым? — генерал вернулся к делу.

— Согласился на вступление в «КРИЗИС».

С лица Молотова мгновенно испарилась всякая отрешенность.

— Объясните. Вторая часть эксперимента была обязательна. Проверка в условиях прямого контакта с враждебной неизвестностью. Без нее его психологическая устойчивость под вопросом.

Комаров почувствовал, как напряглись мышцы.

— Я отменил ее. И проинформировал капитана об истинной природе испытания. Его реакция подтвердила адекватность. Вторая фаза, с потерей команды, могла сломать его мотивацию, а не укрепить. Я считаю, он готов.

— Вы своевольничаете, майор, — голос Молотова стал тише и оттого опаснее. — Этот протокол утверждался еще до вашего назначения. Вы рискуете всей миссией, полагаясь на собственную интуицию.

— Я рискую, опираясь на анализ его личности и боевого опыта, — парировал Комаров, чувствуя, как нарастает внутреннее сопротивление. — Смерть товарищей в симуляции не закалит того, кто и так знает им цену. Она его озлобит. Нам нужен солдат, а не мститель.