Под пеплом вечности. Наследие Предтеч. Дополненное издание
- -
- 100%
- +
Это была их старая, никогда не прекращавшаяся война. Он — за самоограничение и силу воли. Она — за экспансию и познание окружающего.
— Он зовет меня в экспедицию, — её слова прозвучали как вызов.
— Я запрещаю тебе, — ответил он с ледяным спокойствием.
Повисла тишина. Словно два разных вселенских закона столкнулись в тесном пространстве их гостиной.
— Ты... что? — прошептала она.
— Я не позволю тебе снова стать разменной монетой в чужих играх. «КРИЗИС» сломал тебя однажды, и я потратил год, чтобы собрать осколки. Я не отдам тебя им снова. Твое место здесь. Рядом со мной. В нашем общем деле.
«Наше общее дело» — его философский трактат, его жизнь, его вселенная, в которой ей отводилась роль музы, ученицы, хранительницы очага.
И тут она поняла. Ее тяга к звездам, к древностям, к разгадкам — все это он воспринимал не как призвание, а как досадное отклонение, болезнь роста, которую нужно переждать и вылечить.
— Ты не можешь мне запретить, — сказала она, и ее голос обрел твердость. — Я не твоя собственность. И я не часть твоего «проекта».
— В том-то и дело, что часть! — его маска спокойствия треснула, и в глазах вспыхнул огонь фанатизма, который она раньше принимала за силу. — Мы — единственное, что имеет значение! Наша мысль, наша воля! Все остальное — иллюзия, которую нам подбрасывают, чтобы отвлечь от главного!
Она никогда не видела его таким. В его голосе не было убеждённости, была только паника. Словно кто-то выкрутил регуляторы на максимум. Дмитрий схватил ее за плечи, и его пальцы впились в кожу почти с болью.
— Проснись, Маша! Он не предлагает тебе знание! Он предлагает тебе яркую клетку! Ты будешь бегать по его лаборатории, как белая мышь, ты отдашь ему свои лучшие годы, а в итоге получишь лишь сувенир из пластика и горсть пыли! Я предлагаю тебе вечность! Здесь!
В его глазах она увидела не любовь, а одержимость. Он не любил ее. Он любил свою идею о ней. Идею совершенного спутника для своего интеллектуального путешествия.
Она медленно высвободилась из его хватки. Ее лицо было бледным, но абсолютно спокойным.
— Ты ошибался все это время, Дима, — сказала она тихо. — Ты говорил, что главные ответы — внутри. Но ты никогда не понимал, что чтобы заглянуть внутрь, нужно сначала выйти наружу. До самых звезд. Или до дна океана. Прощай.
Она повернулась и пошла прочь. Он не бежал за ней. Он стоял, как побежденный пророк, среди рухнувшего храма своей веры.
Мария вышла на улицу, и ветер резко хлопнул дверью подъезда, словно навсегда закрывая прошлую жизнь. Она шла, не чувствуя под ногами асфальта, и ей казалось, будто за ее спиной тянется невидимая нить, связывающая ее с только что пережитым кошмаром.
Эта нить вела вглубь дня, в тот самый момент, когда ловушка захлопнулась, в тот момент, который произошел еще до ее встречи в кабинете ректора.
Рабочий кабинет Дмитрия был другим миром. Не хаотичным миром Марии с картами и артефактами, а строгим, почти монашеским пространством. Книги в идеальном порядке, стопки рукописей, запах старой кожи и кофе. Дмитрий сидел за массивным столом, вчитываясь в текст, когда в дверь постучали.
— Войдите.
На пороге стоял Комаров. В своей черной форме он выглядел здесь инородным телом, хищником, забредшим в библиотеку.
— Дмитрий, — голос Комарова был ровным, без вопросительной интонации.
— Я вас не ждал. Кто вы? — Дмитрий отложил перо. Его поза выражала не страх, а настороженность ученого, увидевшего редкий экземпляр.
— Майор Комаров. «КРИЗИС».
Он вошел без приглашения, его взгляд скользнул по корешкам книг — Гегель, Шопенгауэр, Ницше.
— У вас очень импрессивная библиотека. Теория воли. Стремление к порядку из хаоса.
— Вы пришли поговорить о философии, майор? — в голосе Дмитрия прозвучала легкая насмешка.
— Я пришел поговорить о применении философии на практике. О вашей жене.
Дмитрий замер. Его пальцы сжались.
— Мария не имеет отношения к моим работам.
— Ошибаетесь. Она — ваш главный практический проект. Год назад «КРИЗИС» его едва не разрушил. Вы потратили уйму сил, чтобы собрать ее, вернуть в эту... — Комаров медленно обвел взглядом кабинет, — в эту идеально упорядоченную реальность, которую вы для нее выстроили.
— Я помог ей обрести почву под ногами. То, что вы называете «реальностью», — это единственное, что имеет значение. Не ваши звездные сказки.
— Согласен, — неожиданно сказал Комаров. Дмитрий вздрогнул. — Ваша реальность — это стены, пол и потолок. Надежные. Предсказуемые. Но у некоторых людей, Дмитрий, душа не помещается в комнате. Их сознанию нужен космос. Даже если этот космос их убьет.
— К чему вы ведете? — голос Дмитрия потерял надменность, в нем послышалась сталь.
— Я веду к тому, что сегодня я предложу Марии шаг в тот самый космос. И она его сделает. Потому что не может иначе. И вы не сможете ее удержать. Ваши стены для нее — тюрьма. Ваша забота — удушье.
— Она не посмеет, — прошипел Дмитрий, но в его глазах промелькнула тень сомнения, которое он сам себе не признавал.
— Посмеет. Потому что я покажу ей нечто такое, перед чем ваши философские построения покажутся детским лепетом. И когда она уйдет, вы будете стоять здесь, среди своих книг, побежденные не солдатом, а идеей, которая оказалась больше вашей.
Комаров сделал паузу, давая словам впитаться.
— Но я могу дать вам шанс. Не остановить ее — это невозможно. А сохранить лицо. Сделать так, чтобы ее уход был не вашим поражением, а... триумфом вашей воли.
Дмитрий смотрел на него, загипнотизированный, как кролик на удава.
— Что вы имеете в виду?
— Скажите ей: «Останься, чтобы доказать свою верность Истине. Моей Истине». Возвысьте это. Сделайте испытанием. Сможете ли вы это сделать — вот настоящая проверка вашей воли.
Комаров произнес это с легкой, почти незаметной усмешкой в уголках губ. Он не сомневался в результате этой «проверки».
Дмитрий медленно опустился в кресло. Он смотрел в пространство, и в его глазах шла борьба. Гордость, страх, одержимость. Комаров бил точно в цель.
— Вы... дьявол, — тихо выдохнул Дмитрий.
— Нет. Я — практик. Я вижу структуру вещей и использую ее. Ваша структура хрупка, Дмитрий. Она держится на ее подчинении. Сегодня это закончится. Вы можете либо стать жертвой, либо... архитектором ее чувства вины. Выбор за вами.
Комаров развернулся и вышел, оставив Дмитрия наедине с его демонами и с циничным, безупречным планом.
***
Мария отдалась на волю своих эмоций и ночного города. Огни за окном плыли мимо, не цепляя взгляд и не рождая мыслей. Дорога вела ее на смотровую площадку за городом, которая когда-то была местом свиданий, а потом стала убежищем. Она ждала найти там только ветер и одиночество, чтобы наконец дать волю чувствам, которых так упорно не допускала весь день.
Но место было занято. На самом краю обрыва, свесив ноги в темноту, сидел человек. Спиной к ней, но его силуэт, вырезанный на фоне россыпи городских огней, был узнаваем с первого взгляда. Рядом с ним стояла початая бутылка дорогого виски.
Она не удивилась — будто часть ее ждала этого. Затем она сделала шаг вперед. Подошла почти бесшумно, но не сомневалась — он знал, что кто-то есть.
— Вы следите за мной? — ее голос прозвучал тихо, без прежнего вызова.
Комаров не повернулся. Его взгляд был прикован к огням внизу, будто он вел с ними безмолвный диалог. Прошло несколько секунд, прежде чем он ответил в пространство, обращаясь к ночи больше, чем к ней.
— В этом не было необходимости, — ответил он тихо. — Я знал об этом месте из вашего досье. И оно… показалось мне подходящим. Иногда чужие убежища кажутся... привлекательнее собственных.
Он не спрашивал, что она здесь делает. Он и так знал. Мария, не говоря ни слова, опустилась на холодную землю рядом с ним, в метре от края. Плечом к плечу с бездной и с ним. Он молча протянул ей бутылку. Она, не колеблясь, взяла ее, и сделала долгий, обжигающий глоток из горлышка. Жидкость огненной змейкой скользнула внутрь, разгоняя лед в жилах.
Они сидели в тишине, которая была громче любых слов. И вот, глядя на огни внизу, она наконец спросила. Без гнева, без упрека — просто выдохнула слова, которые висели в воздухе ожидая своей минуты.
— Вы ведь всем манипулировали? Мной. Ректором. Моим мужем. Весь этот день... это был ваш сценарий?
— Да, — его ответ был простым констатированием факта. Не оправданием, не вызовом — снова лишь фактом.
Она машинально кивнула. Потом повернулась к нему, и в ее глазах читалось не осуждение, а странное, почти профессиональное любопытство.
— И каково это? Цель всегда оправдывает средства?
Комаров взял у нее из рук бутылку, его пальцы на секунду коснулись ее кожи — холодные. Он отпил, смотря в темноту.
— А оправдывает ли хирурга, который ампутирует конечность, цель предотвратить неминуемое?
Мария медленно выдохнула, и вместе с паром в холодный воздух ушло последнее сопротивление. Она больше не ждала ответа. Он был в самой постановке вопроса. В его хирургической точности.
В этот момент сзади беззвучно подъехали две машины с выключенными фарами. Комаров поставил бутылку на землю, повернулся к ней. Вся тень усталости исчезла с его лица, сметенная привычной, железной волей.
— Мне пора. Как закончите, вас отвезут в отель. Номер зарезервирован. Завтра утром водитель за вами заедет. Будьте готовы.
Он поднялся, отряхнул форменные брюки и, не оглядываясь, пошел к машине, оставив ее одну с бутылкой, ночным городом и принятым решением.
Мария посмотрела ему вслед, и подняв бутылку допила остатки виски до дна. Горько. Но честно.
Глава 5. Встреча с проводником
Утренний свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, выхватывая из полумрака безликую мебель номера. Мария проснулась от непривычного гула — не города за окном и не ровного храпа Димы с другой стороны кровати, а от монотонной работы включившегося кондиционера. Чужой звук в чужом пространстве.
Она лежала неподвижно, позволив воспоминаниям вчерашнего дня вернуться с новой силой. Когда она, наконец, поднялась, движения были медленными, будто сквозь вязкую среду. Душ, одевание — все происходило на автомате.
Водитель, молчаливый и непроницаемый, ждал ее в холле. «У вас есть час», — сказал он, когда машина остановилась у знакомого подъезда. Не «ваш дом», а «у вас есть час».
Пустая квартира пахла пылью и одиночеством. Следы вчерашней ссоры витали в воздухе, невидимые, но ощутимые, как запах гари.
Сборы в этой новой тишине были похожи на ритуал отречения. Она методично, почти бездумно, сверялась со списком, который сама же и составила когда-то для полевых исследований. Термобелье. Аптечка. Планшет. Каждый предмет — кирпичик в стене, отгораживающей ее от вчерашнего кошмара. Она брала только свое, купленное до Димы.
Пара звонков — в университет и в больницу ректору — лишь подтвердили: обо всем уже позаботились. «Спасибо, Владислав», — мысленно поблагодарила она, ощущая смесь признательности и досады от этой тотальной расчетливости.
Внезапная волна паники накатила на нее — позвонить, отменить, вернуть все как было. Но мгновение спустя, сжав зубы, она отбросила телефон. Пути назад не было.
Мария глубоко вздохнула, и взгляд ее, скользнув по полкам, упал на рамку с фотографией родителей. Подойдя ближе, она взяла ее в руки. Пыль легла на стекло тонким слоем, но улыбки сквозь него проступали ясно.
— Простите, что не стала нормальной, — прошептала она, убирая снимок в рюкзак.
Она оглядела пустую гостиную в последний раз, вышла и аккуратно закрыла дверь.
В зале ожидания он возник из толпы беззвучно. Черная форма, единственный рюкзак. Его взгляд скользнул по ее лицу, выхватывая не детали, а общее состояние — бледность, синяки под глазами, собранную в кулак волю.
— Не передумали? — спросил Владислав, встретив ее взгляд.
— Даже не рассчитывайте, — парировала она, поднимая подбородок.
Регистрация, посадка. Он занял место у прохода, оставив ей иллюминатор.
Взлет был стремительным, и вскоре за стеклом поплыла бескрайняя сибирская тайга. Мария прильнула к иллюминатору, созерцая эту суровую мощь. Владислав откинулся на спинку кресла, глаза прикрыты, но расслабленности в его позе не было ни на йоту.
Удачный встретил их хмурым небом и промерзшей землей. Шумный аэропорт. Очередной молчаливый водитель.
— Вертолет только завтра, — констатировал Комаров. — Переночуем в городе.
Гостиница оказалась аскетичным, но добротным приютом. Стены из проверенного временем морозостойкого камня, тройные рамы — здесь все говорило о разумной экономии сил в борьбе со стихией. Они сняли номера и вышли на улицу.
Город встретил их суровой геометрией. Лишенный названий улиц, он был лабиринтом из нумерованных кварталов, застроенных зданиями из темного полярного гранита. Между ними возвышался храм Серафима Саровского — не островок прошлого, а органичная часть ландшафта.
Воздух был свеж от мороза и гудел от работы далекого ГОКа — свидетельство наращивающей мощь жизни. У стелы в память воинам-защитникам лежали свежие цветы, припорошенные инеем. Здесь, за полярным кругом, не было места упадку: только постоянная, упрямая работа, превратившая поселок геологов в прочный форпост в вечной мерзлоте.
Комаров молча вел ее через этот город-крепость, к его промышленной окраине, где начиналась дорога к карьеру.
У смотровой площадки под открытым небом, стоял отреставрированный легендарный БелАЗ. На его исполинской покрышке красовалась свежая табличка: «Гордость советского машиностроения. БелАЗ-7519 (110 тонн) Годы службы: 1983-1992. Ветеран труда».
А потом за краем площадки открылась гигантская, частично затопленная чаша. Кимберлитовая трубка «Удачная». Техногенный кратер, уходящий в вечную мерзлоту. На его террасах, как на постаментах, застыли в вечной стоянке самосвалы и экскаваторы. Их очищенные силуэты, подсвеченные прожекторами, казались бронзовыми памятниками самим себе.
Зрелище было невероятным и холодным — не захватывающим мощью, а подавляющим завершенной, безмолвной монументальностью. Город превратил это место в суровый памятник своей дерзости.
Но еще более невероятным оказалось потемневшее небо над ними. Северное сияние. Фантасмагорические сполохи зеленого, синего, фиолетового извивались в пустоте, заливая все вокруг мерцающим, призрачным светом. Казалось, что из щелей сочилось дыхание иных миров.
Мария замерла, подняв лицо к этому безумному танцу. В ее глазах отражались целые галактики. Она не заметила, как поежилась от пронизывающего холода, но заметил он, и молча сняв куртку накинул ей на плечи. Грубая ткань хранила тепло его тела.
Волна благодарности и внезапной, острой близости подступила к горлу. Она почувствовала неодолимую тягу к этому теплу. Расстояние исчезло. Сначала лишь рукав его куртки коснулся его руки. Потом ее висок, холодный от непролитых слез, нашел опору на его плече. Тяжелая голова, набитая обломками разбитой жизни, наконец обрела покой.
И тогда случилось невозможное.
Его рука, действуя вразрез всем годам дрессировки, всем инстинктам солдата, поднялась и обвила ее плечи. Нежно, почти неуверенно, будто конечность внезапно перестала ему подчиняться. Это было грубейшее нарушение устава его собственной жизни. Контакт, не обусловленный тактической необходимостью. Просто... тепло.
Он замер, осознав случившееся с запозданием. Этот жест был абсолютно чужд всему, чем он был. Выученной сдержанности, железной самодисциплине, всей его выстроенной вселенной контроля. Он чувствовал, как по коже бегут мурашки — не от холода, а от панической ясности: вот она, брешь в его броне. Слабость, которую нельзя допускать. Но он медленно выдохнул, и... не отстранился. Не смог. Тепло ее плеча под его ладонью было страшнее любой угрозы, с которой он сталкивался, потому что эта — исходила изнутри.
— Спасибо, — прошептала она, и слова затерялись в ледяном воздухе. — Что привез меня сюда.
Обратно они молчали. Но это молчание было иным — густым, насыщенным, обжигающе живым.
В коридоре гостиницы, у своих дверей, они застыли на пороге.
— Завтра рано, — его голос прозвучал низко, с новой, несвойственной хрипотцой.
— Я знаю, — кивнула она, глядя ему прямо в глаза, — спокойной ночи, Владислав.
Когда ее дверь закрылась. Он остался по свою сторону, впервые за долгие годы чувствуя не тактическую победу, а смутную, тревожную уязвимость, которая может стоить дороже любой ошибки.
А она, прислонившись спиной к холодному дереву своей двери, понимала — точка невозврата была не дома и не в аэропорту. Она была здесь, на краю алмазной пропасти, под безумным, пылающим небом, где его куртка все еще пахла ветром и оружием.
***
Сон майора прервал резкий, настойчивый звонок в два часа ночи.
Владислав открыл глаза, дотянулся до телефона. Никогда в это время не звонят с хорошими новостями.
— Комаров, — ответил он, прижав пальцы к глазам.
— Майор, срочно поднимайся и буди Белову. — Голос Молотова был лишен обычной уставной окраски. В нем слышалось нечто редкое — напряжение, приправленное спешкой. — Планы поменялись. Кардинально.
Владислав уже сидел на кровати, холодный паркет под босыми ногами. Он включил светильник — мягкий свет выхватил из тьмы строгие контуры номера.
— Что случилось, товарищ генерал?
— Случилось, кое-что... необычное. Курьер уже выехал к вам. Привезет вам вещи. Вы их все возьмете с собой. — Молотов сделал особый акцент на слове «все». — Водитель будет у отеля через полчаса. Доставит к вертолету. Вы отправитесь в точку, где вас встретит Нестор Петрович. Выполняйте все, что он скажет. Без вопросов.
Майор мысленно фиксировал инструкции, ощущая, как подготовленная миссия начинает трещать по швам. Никаких Несторов Петровичей в оперативных планах не значилось. Их вертолет был назначен на десять утра.
— Кто этот Нестор Петрович? Что происходит? Раскопки? — Спросил он, пытаясь вернуть хоть какой-то контроль.
— Раскопки я только что остановил. Приостановил вообще всю деятельность в районе. — Голос Молотова стал тише, но от этого не менее весомым. — Ты не представляешь, чего мне стоило за час найти в вашей дыре новый вертолет и предметы, которые вам привезут. Доберетесь до места — немедленно доложи. Конец связи.
Комаров сидел неподвижно. Раскопки остановлены. Срочный вызов. Загадочный проводник. Ситуация явно выходила за рамки обычного.
Он резко встал, натянул штаны и свитер. Подойдя к двери, ведущей в смежный номер, он на секунду замер. За этой дверью спала женщина, чья жизнь за последние сутки перевернулась с ног на голову. И сейчас ему предстояло перевернуть ее снова.
Он постучал. Сначала тихо, потом громче.
— Кто там? — донесся из-за двери ее сонный, разбитый голос.
— Комаров.
Щелчок замка. Дверь приоткрылась. Мария стояла закутанная в одеяло и беспомощно морщилась от света в коридоре. Ее волосы были всклокочены, на щеках застыл след от подушки. В глазах, теряющих сонную муть, читалась тревога.
— Владислав? Который час? Что случилось?
— Два. Звонил Молотов. Раскопки остановлены. Нужно срочно собираться. Сейчас за нами приедут.
Она не спросила «куда» или «зачем». Она просто медленно кивнула, и в ее взгляде он прочел не страх, а странное, горькое принятие. Как будто она всегда знала, что покой — это лишь временная передышка между бурями.
— Двадцать минут, — тихо сказала она и закрыла дверь.
Владислав вернулся в свой номер. Через несколько минут раздался тихий стук в дверь. Курьер. Мужчина в гражданском передал ему два увесистых рюкзака и бесшумно исчез.
Комаров расстегнул первый рюкзак и начал выкладывать содержимое на кровать. Комплекты утепленной арктической одежды. Валенки. Свернутая в аккуратную бухту альпинистская веревка с обвязкой. Брезент. Связка сухих, обтесанных дров. Факельная зажигалка. Три мощных тактических фонаря. Три сухпайка. Термос. И...
Майор замер, рассматривая последний предмет. Он лежал на одеяле, и его абсурдность резала глаз.
...И крупная, ярко-желтая дыня.
В этот момент дверь открылась. Мария, одетая в дорожный костюм, вошла внутрь. Ее взгляд скользнул по снаряжению и задержался на фрукте.
Легкая улыбка тронула ее губы.
— Генерал отправляет нас на пикник?
Владислав молча протянул ей комплект утепленной одежды. Ему нечего было ответить. Он нервно упаковал все обратно, ощущая нелепый вес дыни внутри рюкзака. Вскоре они были готовы. Оставалось только ждать. И гадать, в какую именно бездну их сейчас бросят.
Их забрала скорая помощь. Санитар, угрюмый якут, молча кивнул на задние сиденья.
— Куда едем, шеф? — спросила Мария, забираясь внутрь.
— Сказано — в больницу, — буркнул водитель.
Он привез их к заднему входу медучреждения, где на площадке уже прогревал двигатели медицинский вертолет. Перекинувшись взглядами, они забрались на борт. Пилот, не оборачиваясь, поднял большой палец вверх.
Когда они взлетели, Мария перекрикнула гул винтов:
— Как думаешь, генерал действительно остановил раскопки?
— Уверен. Молотов не шутит.
— А что могло его заставить? И куда нас везут? Зачем я тогда нужна?
— У меня нет ответов. Все, что знал — рассказал.
Она поняла, что больше ничего не узнает, и отвернулась к иллюминатору. Внизу проплывала бескрайняя, черная тайга. Летели они не меньше двух часов. Каждый был погружен в свои мысли.
Наконец вертолет начал снижаться, и вскоре завис в паре метров над землей.
— Прибыли! Садиться не могу, площадка неподготовлена! Придется прыгать! — раздался в наушниках голос пилота.
Мария посмотрела на Владислава. В ее глазах читалось нечто среднее между ужасом и азартом.
— Ну что, майор, прыгал в детстве в сугробы? Пришло время вспомнить.
Он распахнул дверь. В лицо ударил ледяной ветер. Вокруг зияла пустота — белый, неестественно ровный пятачок поляны в призрачном свете луны, зажатый со всех сторон сплошной чернотой спящего леса.
— Дружище, ты уверен, что привез нас куда надо? — крикнул майор пилоту.
— Координаты точные. Бывайте, топлива аккурат на обратный путь.
«А ведь меньше двух суток назад я спокойно читала лекцию…», — промелькнуло в голове у Марии, и от этой мысли стало одновременно жутко и пьяняще.
— Чур, я первая! — крикнула она, заглушая собственный страх, и бросилась вниз.
Владислав следом. Они стояли в снегу, провожая взглядом удаляющиеся огни вертолета. Его стихший гул оставил после себя тишину, в которой единственными звуками были их собственное дыхание и одинокий вой ветра, блуждающий среди верхушек сосен.
И тут из чащи вышел старик. Высокий, сухопарый, в длинной овчинной шубе с глубоким капюшоном. В одной руке — посох, на плече — старенькое, но ухоженное ружье. Его борода, седая и густая, казалась инеем, покрывшим древнее дерево.
Старик, не спеша, побрел к ним по сугробам, переставляя посох и отыскивая им твердую опору. Он остановился в паре метров, перевел дух, и его хриплый голос легко разрезал морозный воздух:
— Ну, здравствуй, Владислав. Здравствуй, Машенька.
Мария почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха, а от странного, щемящего чувства узнавания. Комаров, напротив, замер в собранной позе. Его взгляд впился в старика, выискивая угрозу или подвох.
— Вы Нестор Петрович? — первая опомнилась Мария, ее голос прозвучал громче, чем она ожидала.
— Я, милая, я. Чуток задержался, ноги уже не те, вы уж старика простите. — Он оперся на посох, и его взгляд скользнул с Беловой на Комарова. — Идемте, в лесу сподручней будет, чем тут на ветру.
— Минуту, — в голосе Комарова явно читался приказ. — Вы объясните, что мы здесь делаем?
Старик медленно повернул к нему голову.
— Объясню, майор, все объясню. Как на духу. Дойти только нужно. Там, на месте, все и расскажу.
— Я предпочитаю понимать ситуацию до того, как куда-то идти, — парировал Комаров. Его поза не поменялась.
— Понимание придет с дорогой, Владислав, — старик произнес его имя с мягким ударением, и это прозвучало как тонкий упрек. — А стоять здесь — значит замерзнуть. Или навлечь не нужное внимание… К тому же разве у вас нет приказа выполнять все без вопросов? — Хитро прищурился старик, — идем же.
Он развернулся и, переставляя посох, заковылял к черной стене леса. Его прямая спина, казалось, бросала вызов и возрасту, и майорскому недоверию.
Мария, помедлив секунду, решительно шагнула за проводником. Комаров, со сжатыми челюстями, бросил последний взгляд на пустующую поляну и последовал за ними. Он шел последним. Его чувства, отмечали каждый шорох, каждую тень. Он не доверял старику.
Шли молча. Снег хрустел под ногами, холод пробирался сквозь слои одежды, пробивая даже тепло, накопленное за время движения. Ночь в тайге была абсолютной, слепой. Фонари выхватывали из тьмы лишь крошечные кусочки реальности: ствол впереди, корягу под ногами, заснеженную ветку у лица. Любой человек, даже опытный таежник, в таких условиях неминуемо бы замедлил шаг, пробираясь на ощупь, постоянно сверяясь с навигатором.