- -
- 100%
- +
Мессуи поклонился и сказал коротко и твёрдо:
— Владыка, волей твоей мы утверждаем Маат и повергаем Исфет. Те, чья вера дрогнула и чей разум был отравлен страхом, стёрты с лица земли.
— Да будет так. — Я перевёл взгляд на жреца. — Говори, великий жрец Амона.
Рои поднял голову, и в его взгляде я прочитал предвестие нового испытания.
— О Благой Бог, подобие Ра на земле! Волей твоей рука Исфет была отсечена от нашего города, и Маат восторжествовала в стенах этих. Но взгляни, Владыка: великий Хапи опечален. Воды его, дарующие жизнь, стали подобны водам озера смерти. Дети богини Хекат и серебряная чешуя рек лежат бездыханными, и смрад их поднялся до самого неба. Теперь же легионы насекомых, тех, чью настойчивость мы чтим в золоте, наводнили берега.
Рои сделал паузу и поднял руки ладонями вверх.
— Это не просто беда, но знак богов: как муха не отступает перед преградой, так и нам надлежит явить стойкость, достойную великих предков. Пусть сердца наши будут тверды, как гранит Асуана, пока скверна не покинет пределы твоего царства.
— Да будет так, — произнёс я, и голос мой эхом отозвался по всей округе.
Невольно я перевёл взгляд на грудь Мессуи, где на массивной цепи из золотых дисков сияла «Золотая муха» — высший знак «Золота чести». Эта муха была великолепна в своей суровой простоте: тяжёлое тело из литого золота, широкие плоские крылья, плотно прижатые к бокам, и крупные выпуклые глаза, которые, казалось, неустанно следили за порядком в моих владениях. Она не знала страха и не ведала усталости.
ГЛАВА 5. ИСПЫТАНИЕ СТОЙКОСТИ
Дни превратились в бесконечную череду часов, наполненных жужжанием и жаром. Время потеряло свой привычный бег, отмеренный движением тени на обелисках; оно застыло, как застывает смола на стволах акаций. Каждый рассвет приносил не радость обновления, а лишь новую тяжесть испытания, о котором предупреждал Рои.
Сначала пришёл гнус. Мелкий, почти невидимый глазу, он поднялся тучами от берегов, где ил ещё хранил следы недавней скверны. Это были «дети праха» — мелкие мушки-падальщики, чей укус был подобен искре огня на коже. Они забивались в складки льна, под повязки, в глаза и ноздри. Дворец, всегда дышавший ароматом лотоса и кифи, теперь был наполнен едким дымом натрона и полыни, которыми жрецы пытались изгнать нечистоту.
Но через неделю небо потемнело по-настоящему. На смену гнусу пришли они — большие мухи, выкормленные плотью погибших детей Хекат. Тяжёлые, с металлическим блеском на спинках, они кружили над городом, и звук их крыльев напоминал рокот далёкой бури. Это были кровососущие слепни пустыни, чья настойчивость не знала границ.
Мой народ страдал. Я видел с балкона, как люди, чей разум уже был подточен голодом и жаждой, впадали в исступление, отмахиваясь от невидимых врагов. Но именно здесь я снова увидел мудрость тех, кого мы звали чужаками.
Аму, привыкшие к суровым ветрам Синая и палящему зною, знали секреты, недоступные моим лекарям. Они жгли сухой навоз, смешивая его с горькими травами пустыни и смолой кедра. Этот густой, чёрный дым создавал завесу, через которую мухи не смели пробиться. Они научили моих людей натирать кожу смесью из сока дикого лука и тёртого касторового семени. Запах был невыносим для нежных носов придворных, но даровал спасение от жалящих насекомых.
Однако скот… О, мой верный Хапи, мой великий кормилец! Быки, посвящённые Апису, и стада, пасшиеся в оазисах, не имели защиты. Я слышал их рёв, доносившийся с окраин Пер-Рамсеса. Мухи жалили их в нежные места, и там, где появлялась рана, немедленно начиналось гниение. Животные метались, сбивая копыта в кровь, отказывались от скудной еды и воды. Первыми начали падать телята.
Это была молотьба, о которой говорил Рои. Зерно отделялось от шелухи не мечом, а терпением.
Вечером, когда солнце, подобно раненому льву, уходило за горизонт, я оставался один в своих покоях. Гул мух затихал, уступая место зловещей тишине умирающего города. Я вставал на колени перед образом Небесного Отца, чувствуя, как на груди холодеет мой золотой усех.
— Великий Ра, — шептал я, и голос мой был сух, как песок пустыни. — Ты — Творец, создавший жизнь. Ты видишь, как земля Твоя, Та-Кемет, стонет под бременем Исфет. Я — Твой сын, и я держу порядок Маат своими слабеющими руками. Даруй мне сердце, подобное камню Асуана, чтобы я не дрогнул. Сделай мой дух таким же неутомимым, как та золотая муха, что сияет на груди моего военачальника. Дай мне сил выдержать эту молотьбу, чтобы когда пыль уляжется, осталось лишь чистое зерно моего народа.
Я не просил избавления. Я просил стойкости.
Ибо только она отделяет царя от тени.
ГЛАВА 6. ДЫХАНИЕ СЕХМЕТ
Прошло восемь полных недель — два лунных цикла, которые казались вечностью. Но однажды утром, выйдя на балкон, я не почувствовал привычного запаха тлена. Ветер, пришедший с севера, принёс с собой давно забытую свежесть.
Река Хапи начала очищаться. Мутные, багровые воды, что несли в себе лишь смерть, постепенно светлели. Тяжёлый ил оседал на дно, и Нил снова становился зеркалом, в котором отражалось небо. Само небо, прежде затянутое маревом от миллиардов насекомых, прояснилось. Солнце Ра больше не было тусклым медным диском — оно сияло в полную силу, прогоняя тени Исфет.
Свет побеждал тьму. Легионы мух начали отступать. Те, кто выжил после великого мора рыбы, теперь падали в песок — их время вышло.
Вместе с аму мы выстояли. Эти люди пустыни, которых мои жрецы ещё недавно звали нечистыми, стали нашими братьями по несчастью. Их костры, дымящие горькими травами, создали щит вокруг наших кварталов. Мы научились у них мудрости выживания, а они увидели, что в наших сердцах живёт любовь к своей земле. Мы объединились, и Маат начала возвращаться на берега Нила.
Но когда казалось, что молотьба подошла к концу, незримо пришло новое испытание.
Тени пустыни — те, чьи глаза горят красным огнём в сумерках, — стали проникать в наши дома.
Наши верные воины света, верные стражи Бастет — священные кошки города — приняли этот невидимый бой против крыс, слуг Мрака.
Как сейчас помню слова Рои: «Небесные стражи Гора — птицы, уничтожая мух, совсем забыли про серые тени, прячущиеся в колосьях».
Тени пустыни пришли в наши дома не одни. Они привели с собой дыхание Богини Сехмет.
И тогда началась битва, которую не воспевают в гимнах, но в которой куётся истинное величие.
Жрецы вместе с моими воинами приступили к «очерчиванию круга Маат». Это было жестокое милосердие.
Как только в доме раздавался первый хрип или на шее ребёнка вздувался чёрный узел, воины Мессуи смыкали щиты вокруг целого квартала. Они не впускали и не выпускали никого. Жрецы в белых одеждах, окропляя камни священной водой и окуривая воздух серой, заклинали болезнь остановиться.
Они называли это «отсечением гнилой плоти». Чтобы спасти всё тело Пер-Рамсеса, мы были вынуждены жертвовать его частями.
Самые самоотверженные из жрецов и воинов входили в очаги мора. Они знали, что идут на Запад без возврата. Ценой своих жизней они выносили тела павших и сжигали их в огромных кострах за стенами города, чтобы дух болезни не нашёл новых жертв. Аму так же самоотверженно бросались в бой со смертью и ценой собственных жизней спасали нас, а мы — их.
Каждую ночь я видел из окон дворца, как горят эти поминальные огни. Это был «огненный заслон».
Каждый такой костёр был памятником стойкости тех, кто добровольно остался внутри заграждений, чтобы мор не пошёл дальше. Жрец Амона стоял на стене, воздев руки к небу, и его голос, сорванный от молитв, перекрывал треск пламени. Он строил стену не из камня, а из веры и воли.
Мы локализовали дыхание Богини. Целые улицы замолчали навсегда, но остальной город продолжал дышать.
Это была победа, купленная самой дорогой ценой.
ГЛАВА 7. РЁВ СЕТА И ПЕЛЕНА СМИРЕНИЯ
Свет победил тьму. Мы верили, что с честью прошли испытание. Все были преисполнены радости.
Помню, как утром я вышел на золотой балкон Дворца Ликования — и вид народа в белоснежных одеждах наполнил моё сердце гордостью за всех нас. Десятки тысяч подданных славили Ра и своего Владыку. Свет окончательно рассеял тень Сехмет, и я, воздев руки к небесам, возгласил:
— Свершилось! Маат восстановлена! Мы выстояли! Сама тьма склонилась перед твердостью народа Та-Кемет!
Гул восторга был подобен шуму великого порога Нила.
Но в ту самую секунду, когда торжество достигло предела, небо вдруг раскололось над нашими головами.
Удар был такой силы, что земля под моими сандалиями содрогнулась, словно Геб в предсмертной агонии. Это был не гром небесный — это был Рев Сета, вырвавшийся из самых глубин преисподней. Страшный, утробный звук прокатился над Дельтой, выбивая дух из груди ликующей толпы.
Ликование сменилось гробовым молчанием, а затем — стоном великой растерянности. Люди замерли, глядя на север, где горизонт внезапно окрасился в зловещий багровый цвет, словно небо истекало кровью.
К вечеру небо начало исторгать камни, которые вперемешку с раскалённым огнём падали на землю.
Огненный дождь пожирал сады и ячменные поля. В городе под предводительством Мессуи шла битва с огнём.
Верховный жрец Рои стоял рядом со мной в тени колонн, глядя на то, как серая масса устилает священные дворы, подобно мёртвой чешуе.
— Мы были слепы в своей дерзости, Владыка, — голос его был подобен сухому шелесту папируса. — Мы самонадеянно праздновали победу. Теперь нам предстоит пройти урок смирения.
Второй день принёс ярость Хамсина. Обжигающий ветер пустыни принёс новую тьму — живую.
Саранча, подхваченная дыханием великой бури, хлынула на наши земли. Их было так много, что сама земля исчезла под копошащимся ковром насекомых. Они доедали то, что пощадил небесный огонь: кору древних сикомор, корни льна, последние ростки надежды.
Звук миллионов челюстей, пожирающих плоть Та-Кемет, был громче любого плача.
К исходу третьего дня Ра окончательно отвернул свой лик. Наступила осязаемая тьма.
Пепел, выброшенный в небеса далёким извержением, осел плотной завесой, через которую не мог пробиться ни один луч. Свет факелов тонул в серой взвеси, становясь тусклым и бесполезным.
Я сидел в абсолютном мраке своего зала и в полной мере осознал свою немощь.
Подобно ослепшему человеку, который внезапно понимает всю хрупкость своего шага, я осознал свою полную беспомощность. Наша стойкость, которой мы так возгордились, оказалась лишь тенью от истинной Силы. Я понял: сила духа в человеке — это не его заслуга, а присутствие Бога в его сердце. Без этой искры мы — лишь испуганные тени в пустоте.
Тьма стала нашим ослеплением и нашим наказанием. Мы дышали прахом. Мы ели прах. Мы осознали, что вся наша власть и сила — лишь прах в ладони Ра.
ГЛАВА 8. ИСТИННОЕ БОГАТСТВО
Три дня мы жили во тьме, которая была гуще смолы. Мы молились, не прося избавления, но признавая свою немощь. В этой бездне, где не было ни Ра, ни звёзд, мы поняли: человек — лишь тростник на ветру богов, и сила его — лишь в Свете, что горит внутри. Когда на четвёртый день над Та-Кемет поднялось бледное, затянутое пеплом, но живое Солнце, народ пал ниц. Это была не просто радость — это было смиренное принятие милости.
Но свет обнажил разорение. Поля, выжженные огненным градом и дочиста объеденные саранчой, молчали. Наступило время Великого Голода. Испытание плоти оказалось страшнее испытания страхом.
Однажды ко мне вбежал Мессуи. Лицо его было белее его одежд.
— Владыка, в кварталах аму чуть не случилось непоправимое. Один из их воинов, обезумев от крика голодных детей, занёс нож над священной кошкой. Его успели остановить.
Я выслушал доклад и понял: это не случайность. Это трещина, которая расколет нас, если не принять решение. Мои люди, обессиленные голодом, всё ещё чтили священных животных. Они скорее отдали бы своих детей на заклание, чем подняли руку на кошку — живую хранительницу Бастет.
Аму не понимали этого. Для них кошка была просто едой. Последней едой, которая отделяла их детей от смерти. Я не мог осуждать их. И не мог позволить, чтобы голод превратил наших братьев по оружию в зверей.
Мы собрали срочный совет. Пригласили старейшин аму.
Я вышел к вождям. Тень моей короны легла на их усталые лица. Я смотрел на них не как равный на равных, а как пастырь смотрит на стадо, которое он более не может защитить от бури.
— Слушайте волю Мою, вы, пришедшие из песков и нашедшие приют под сенью Моего престола! — голос мой, подкреплённый мощью Хора, разнёсся над сводами дворца. — Вы делили с Та-Кемет чашу скорби. Ваши мечи и ваше знание трав помогли Нам удерживать Маат, когда сами небеса рушились на землю. Ваша верность записана в Моём сердце.
Я сделал жест рукой. Казначеи открыли сундуки.
— Возьмите это золото и серебро. Это не плата, но дар Моего милосердия, чтобы путь ваш в пустыне не закончился смертью. Идите и ищите земли, где Ра ещё дарует хлеб. Вы сдержали своё слово, и теперь Я освобождаю вас от клятвы. Вы служили Мне верой и правдой. Я, Хор в облике царя, повелеваю вам оставить пределы Моего царства.
Наступила тишина. Потом один из старейшин — тот самый, с лицом, иссечённым морщинами и опалённым солнцем, — медленно склонился передо мной.
— Не гневайся, Владыка, и позволь спросить.
— Говори.
— Мы преклоняемся пред твоей мудростью и благодарны за твою щедрость. Но почему ты не идёшь с нами?
Я посмотрел на него. На них всех.
— Мой народ останется здесь. Мать-земля Та-Кемет больна, и её дети не бросят её в беде. Если воля Ра в том, чтобы мы ушли на Запад вместе с ней — да будет так.
Старейшина склонил голову ещё ниже. Он понял. Мы поняли друг друга.
Я посмотрел на Рои. Старый жрец вышел вперёд. Голос его, сухой и тихий, вдруг обрёл силу, какую я не слышал в нём прежде.
— Послушайте то, что мы узнали в час великой скорби, — провозгласил Рои. — Запомните эти истины, ибо они дороже золота.
Первое. Придёт время, и воды всех рек будут отравлены. Ибо Земля — живая. Она тоже болеет. Не получится черпать из неё вечно, как из бездонного сундука.
Второе. Природа будет просить людей о помощи. И горе тем, кто останется глух к её зову.
Третье. В час испытаний нужно быть стойким. Не тем, кто не боится — а тем, кто боится, но идёт.
Четвёртое. Сражаясь за жизни, придётся отдавать жизни. Только самоотверженность зажигает свет, который побеждает тьму.
Пятое. Нужно смиренно нести своё бремя и не переоценивать свои силы. Гордыня — это первый шаг к падению.
Шестое. Нужно быть способным отдать самое дорогое. Ибо только тогда, когда руки пусты, можно принять божественный дар.
Рои замолчал. Потом поднял руки к небу и произнёс тихо, но так, что слышали все:
— И седьмое, самое главное. Проходя через все испытания, нужно остаться человеком. Не зверем. Не богом. Человеком. И это возможно лишь тогда, когда в твоей душе, как бы ни было темно вокруг, горит свет Ра. Не во храме. Не в ритуале. В душе. Сохраните этот свет. Передайте его детям. И тогда никакая тьма не поглотит вас.
Я подошёл к вождям и вложил в их руки свитки папируса.
— Золото — это лишь металл. Я даю вам дар ценнее всех сокровищ моих предков — мудрость этих чёрных дней. Я не знаю, останется ли жив мой народ, но я завещаю вам: сохраните эти слова в ваших священных текстах. Пусть ваши дети и дети ваших детей знают, как устоять, когда мир рушится. Сохраните это знание. Ибо только оно спасёт людей в часы великих испытаний.
Эпилог
Аму ушли на закате. Испытания сплотили наши народы — мы расставались со слезами на глазах. Длинная вереница людей исчезала в мареве пустыни, унося с собой наши дары и нашу боль.
А я остался стоять на берегу своего израненного Нила, чувствуя, как внутри меня, вопреки всему, горит тихий и ясный свет Ра.
РЕЧКА СМОРОДИНКА
Эпиграф
И я там был, мёд-пиво пил,
по усам текло, а в рот не попало.
А. С. Пушкин
ГЛАВА 1. ГУСИ-ЛЕБЕДИ
Не важно, что случилось.
Может быть, он дожил до глубокой старости — седой, сгорбленный, окружённый правнуками, которых успел полюбить. Может, случился инсульт или инфаркт. А может быть, шальная пуля… Не важно.
Потому что в тот самый миг, когда время остановилось, в его голове явственно прозвучала мысль:
— «Вот и всё», — подумал Илья. — Ну что же… ладно. Жаль, что так быстро.
Ни паники. Ни страха. Только тихое, почти будничное спокойное сожаление — как если бы он смотрел хороший фильм, а плёнка внезапно оборвалась.
Нам всегда кажется, что фильм только начался. А кто-то даже считает, что смотрит скучный трейлер и надеется, что вот-вот начнётся настоящий. Но все убеждены в одном: его ещё смотреть и смотреть. Мы тешим себя мыслью, что он будет длиться вечно. Но в один момент плёнка всегда обрывается.
Голова немного закружилась, и Илья погрузился в чудный сон, в котором оказался на ясной и светлой полянке. Свет был ровным и мягким.
— Чудное место, — подумал Илья. — Где же я его видел раньше?
Он нахмурился, пытаясь вспомнить. Его не покидало чувство дежавю. Но память неохотно поддавалась — как старый сундук, у которого заржавел замок.
— Нет, я точно здесь раньше был. Когда-то очень давно.
Он посмотрел на небо и увидел белых птиц, которые летели куда-то вперёд. И вдруг — пыльный сундук памяти отворился, и его пронзила мысль:
— Гуси-лебеди. Точно. Гуси-лебеди!
Он вспомнил, как бабушка читала ему эту сказку перед сном. Как каждый вечер он просил её читать снова и снова, хотя знал сказку наизусть. Как она улыбалась, поправляла очки и начинала сначала — терпеливо, медленно, не пропуская ни слова.
«Жили-были старик со старухой. Росли у них дочка да сыночек, совсем ещё маленький… Летели гуси-лебеди, увидали братца, подхватили его под ручки и унесли далеко-далеко за реку, за лес, к высоким горам».
Он вспомнил, как, засыпая под эти строки, погружался в тот самый сон, в котором гулял по этим местам — так же, как Машенька в поисках братца. Эти места казались родными и уютными. Но за реку ходить было страшно — ведь там, по сказке, жила Баба-яга.
Бабушка ласково удивлялась, что он засыпает так быстро и крепко. Она шутила и говорила:
— Ты, Илюша, засыпаешь прямо как богатырь Илья Муромец. Тебя из пушки не разбудишь.
А потом, когда об этом узнала мама, она запретила бабушке читать эту сказку — несмотря на просьбы Ильи. Так закончились его путешествия в сказочную даль.
А потом он вырос. И забыл.
Совсем. Начисто. Как будто никогда и не было ни поляны, ни бабушкиного голоса, ни той реки.
ГЛАВА 2. ПЕЧКА-МАТУШКА
Илья ещё раз взглянул на пролетающих птиц и сказал:
— Ну что же, пора в путь.
Он пошёл вперёд. Долго ли, коротко ли шёл — трудно сказать. Но перед его взором предстала Печка-Матушка. В детстве она казалась белоснежной величественной горой. Ничего не изменилось: она стояла перед ним такая же красивая, тёплая, родная.
От печки шло приятное тепло, которое наполняло душу.
— Здравствуй, Печка-Матушка, — сказал Илья и поклонился низко, в пол. — Как я рад тебя видеть, как я по тебе соскучился.
«Ну вот ты и вернулся ко мне», — прозвучало в сознании Ильи.
Он подошёл и прикоснулся к печке.
Вдруг он вспомнил, что, как и Машенька, прятался в печке от гусей-лебедей. И было в ней темно, тепло и уютно. Ощущение полной безопасности — как в утробе матери. А может, так оно и было. А может, это был детский сон. Не важно. Важно, что это точно было.
— Моя Печка-Матушка, — сказал Илья, погладил и обнял её.
Тепло от печки всё больше проникало в душу. И вдруг нахлынули воспоминания.
Он вспомнил бабушкины пироги.
Они лежали на столе, накрытые вышитым рушником, и от них поднимался пар — густой, сладкий, сказочный. Пироги были с капустой, с яйцом, с картошкой и с ягодами. Конечно, самые любимые — сладкие, с ягодами, посыпанные сахаром, тающие во рту.
Он вспомнил, как вбегал с улицы, красный от мороза, как сбрасывал валенки у порога и бежал на кухню. Как бабушка ставила перед ним тарелку и говорила: «Ешь, Илюша, ешь. Расти большой».
И он ел. И пироги были тёплыми. Не просто горячими — душевными. Такими, от которых тепло разливалось не только в животе — в груди, в самом сердце.
— Надо же, — подумал Илья. — Ведь те пироги были с тем же самым теплом Печки-Матушки.
Он вспомнил, как сидел на кухне, а за окном темнело, и снег падал на карниз, и тикали часы, и бабушка что-то напевала тихонько, и было так спокойно и тепло на душе.
Вдруг перед собой он увидел те самые бабушкины пироги. Он взял один из них и поблагодарил Печку-Матушку, ещё раз поклонившись.
Тот же запах, тот же вкус. То же тепло.
Тут Илья вдруг осознал: то же самое тепло было и от материнских рук, и от объятий супруги. То же тепло он дарил ей и своим детям.
— Бабушка, мама, супруга, дочка… Вы все — хранительницы очага. В вас живёт тепло Печки-Матушки, которое вы передаёте из поколения в поколение. Ваше тепло даёт жизнь. Без вашего тепла и жизнь не жизнь, а пустота.
— Спасибо тебе, Печка-Матушка, — сказал он тихо и поклонился в последний раз. — За тепло. За уют. За пироги.
Он помолчал.
— Спасибо всему роду моему — тем, кто был до меня, кто дал мне жизнь, кто растил и согревал твоим теплом, наполняя жизнь истинным смыслом. Простите, что забыл. Простите меня, дурака.
ГЛАВА 3. ЯБЛОНЬКА
Долго ли, коротко ли шёл Илья — и вот перед его взором раскинулось прекрасное дерево. Это была та самая Яблоня.
В детстве она казалась огромной — величественной, подпирающей небо. Её ветви уходили куда-то очень далеко, в самую высь, и, глядя на них, захватывало дух. Илья тогда думал: как же высоко можно забраться, если полезть? Что там, наверху? Какие плоды?
Сейчас ничего не изменилось.
Яблоня стояла перед ним такая же, как в детстве. Большая, раскидистая, с мощным стволом, в котором чувствовалась безграничная сила. Ветви её уходили высоко-высоко, теряясь в том самом ровном свете. А под корнями, из-под самой земли, бил прозрачный ручей. Вода в нём была кристально чистой — такой, что сквозь неё можно было разглядеть каждый камешек на дне.
— Здравствуй, Яблонька, — сказал Илья и поклонился низко, как Печке-Матушке. — Как я рад тебя видеть.
Он подошёл ближе и провёл ладонью по коре. Она была шершавой, тёплой, живой.
Илья вспомнил: в детстве он не ел плодов с этого дерева. Не мог дотянуться — ветки начинались высоко, выше его роста. А залезть боялся. Но хотел. Очень хотел. Ему казалось, что там, наверху, висят самые сладкие, самые спелые яблоки. Может быть, даже волшебные — те, что исполняют любые желания.
Мы все лезем на это дерево, — подумал Илья. — Каждый по-своему, но лезем.
Кто выше, кто ниже. Кто быстрее, кто медленнее. Мы цепляемся за ветки, подтягиваемся, перехватываем руками кору. Иногда срываемся — и лезем снова. Иногда ломаем ветки, чтобы расчистить себе путь. Иногда отталкиваем тех, кто лезет рядом, — чтобы не обогнали, не заняли наше место.