- -
- 100%
- +
Глава 1. Разговор после совета
Письмо лежало на столе ровно там, где его оставил советский писец, - под мокрым перстнем-печатью, на углу которого засох чужой пот. Я перечитала первую строку, потому что хотела убедиться, что не сошла с ума. Не сошла. «Виновна в развале брака». Дальше - «не родила наследника в срок», «не явилась на праздник урожая в надлежащем виде», и последнее, от чего у меня сжалось горло: «закрыть доступ к реестру, отобрать ключи, дать повозку, двадцать монет, неделю на выезд». Под этим стояла подпись дяди Дарвена, Ториса, круглая, как казенная монета.
Я аккуратно подняла страницу за угол, перевернула. На обороте тем же почерком были выписаны имена свидетелей совета. Три старика, одна племянница казначея - Инара Каэрн - и, в самом низу, рукой дарвенова нотариуса, приписка: «Приговор окончательный, обжалованию не подлежит». Значит, они даже не оставили щели для милосердия.
В кабинете пахло воском и холодной кожей. За окном давно стемнело, но свечей никто не зажег. Слуги, видимо, получили приказ не входить, и я оказалась тут одна - запертая со своей бумагой и с тишиной, в которой отчетливо слышалось, как где-то в глубине замка оседает камень после очередного обвала. Этот замок разваливался тихо, по привычке.
Я села в кресло хозяина, положила руки на его столешницу, и левая ладонь отозвалась первой - печать тлела под кожей, как будто кто-то прижал к запястью раскаленный ключ. Я сжала пальцы в кулак под столом, чтобы никто не увидел. Никто и не видел - в кабинете я была одна, и от этого сделалось только хуже.
Стук в дверь был коротким, сухим. Я не ответила, и дверь открылась сама.
- Ты здесь, - сказал он не как обвинение, не как приказ, просто как факт, который пришел проверить.
Дарвен Каэрн остановился у порога. Камзол расстегнут у горла, волосы влажные после купания, от него тянуло железом и хвоей - своим запахом, не чужими духами, и от этого сделалось больнее, чем от самого письма. Я молча показала ему страницу.
- Я знаю, - сказал он. - Я голосовал против. Их было четверо, меня трое.
- Против чего? - переспросила я. - Против того, что я виновна? Или против того, чтобы меня выставить?
Он чуть помедлил с ответом, и я увидела, как у него напряглась челюсть.
- Против того и другого. Мало.
- Мало, - согласилась я. - Теперь у меня неделя.
Печать снова дернуло. Я сжала левую руку в кулак под столом, и он не опустил взгляда - смотрел на письмо. Потом подошел ближе, положил обе ладони на столешницу по другую сторону листа - как будто собирался держать оборону этого стола.
- Марта уже собирает твои вещи, - сказал он. - Я приказал не трогать лечебницу до утра.
- Лечебница и так не моя, - ответила я. - Мне отдали ключи под расписку три года назад. Ты их отобрал сразу после приговора.
Я впервые посмотрела ему в глаза, и он это выдержал. У него глаза цвета горячего янтаря, и мне всегда казалось, что в них можно разглядеть любое вранье. Сейчас в них стояла та особенная тишина, которая у мужчин его породы означает не ложь, а нежелание отвечать.
- Я могу уехать к матери, - сказала я. - Но сначала мне нужно понять одно.
- Что?
- Ты знал про подмену страницы в брачном договоре, Дарвен?
Он опустил взгляд первым. Обычно он первым отводит глаза, но не опускает. Сегодня - опустил.
- Мне доложили о ней только вчера, - сказал он. - Я не успел.
- Кто-то успел до тебя. Значит, ты знаешь, что в подмене замешан совет.
Он не опроверг, не кивнул. Только положил ладонь на письмо с моей стороны стола, не касаясь моей руки, но ближе, чем следовало. Я отодвинула письмо к себе, и его пальцы остались висеть в воздухе.
- Не уезжай к матери, - сказал он тихо.
- Ты только что лишил меня имени, дома и права практики. Куда мне еще ехать?
- Я не лишал тебя имени. Я лишал их права забрать его.
- Тогда спасибо за заботу, - сказала я. - Я поеду к матери, соберу корзину трав, и забуду этот дом, как будто его не было.
Я встала, чтобы уйти, но он не отступил. Между нами оставалось ровно расстояние вытянутой руки. Я чувствовала жар от его кожи через этот зазор и ненавидела себя за то, что чувствовала.
- Печать, - сказал он. - Ты знаешь, что она не отпустит.
- Я знаю, что бумагу о разводе мне не выдали.
- Потому что ее нет. Совет не имеет права расторгать узел. Это может только глава рода, а я его глава.
Я посмотрела на него, и впервые за весь вечер у меня перехватило дыхание. Не от страха - от злости на самоуверенность, с которой он это произнес.
- Это приглашение? - спросила я.
- Это факт.
- Это унижение.
- Это клетка, в которой я тоже сижу.
Я молча прошла мимо него к двери. У порога обернулась.
- Я не буду просить у тебя ни комнаты, ни милости, ни ключей. Я вернусь в замок только тогда, когда получу право вернуться, а не когда ты это решишь.
Он не ответил. Я закрыла за собой дверь, спустилась по ступеням во двор, где у крыльца меня ждала чужая повозка без герба. Марта сунула мне в руки корзину, в которой уже лежали сушеные травы и две чистые тетради. Я села, и печать на запястье впервые обожгла так, что кровь пошла сквозь рукав.
Я ехала к матери всю ночь. Повозка скрипела так, будто жаловалась на каждой кочке, и колесо справа держалось на честном слове кучера. Мне было все равно. Левая рука лежала на колене ладонью вверх, и я смотрела, как по рукаву расплывается темное пятно. Кровь из печати шла ровно, без боли, просто текла, как вода из треснувшего кувшина. Я затянула манжет потуже и перевязала платком, который Марта сунула мне вместе с корзиной. Платок пах кухней, лавровым листом и домом, в который меня больше не пускали спать.
Мать не плакала, когда я вошла. Она вообще давно разучилась плакать при мне, это было одно из немногого, за что я ей благодарна. Она поставила передо мной миску горячей каши, посмотрела на мою перевязанную руку, потом на корзину.
— Открывай, — сказала она. — Показывай, что привезла.
Я разложила на столе пучки сушеной мяты, коробку с лавровым листом, мешочек с истолченной дубовой корой и две чистые тетради в кожаных обложках. Мать перебирала травы так, как перебирают монеты — на вес, на запах, на звук.
— Мята подсохла, — сказала она. — Лавр передержали. Кору можно пустить только в отвар для ног, в питье нельзя.
Писец поднял перо. — Я знаю, — ответила я. — Это не на продажу. Это для Литы.
Руки матери замерли над мешочком.
— Что с Литой?
— Совет Каэрнов дал ей место подмастерья в гильдии Эрнвуда под поручительство рода. Теперь, когда меня вычеркнули, поручительства нет. Без него ее через неделю переведут в полевые лазареты.
Мать медленно выпрямилась, и я увидела, как у нее дернулась щека. Она никогда не показывала страх при мне, только усталость, а усталость я научилась читать давно.
— Ты вернешься, — сказала она не вопросом.
— Я вернусь за ключом от лечебницы и за правом сестры выходить в город. Не за ним.
— Тебя не пустят на порог.
— Пустят. Печать не даст им не пустить.
Мать посмотрела на меня так, будто впервые за долгое время увидела мое лицо целиком, без вдовьего чепца и без привычки прятать глаза.
— Тогда бери коры больше, — сказала она. — И лаврового листа свежего. У него в замке кухня считает припасы по памяти, я слышала. Если придешь с готовым реестром, тебя хотя бы выслушают.
Я не стала говорить ей, что реестр я уже держу в голове. Три года в этом доме я помнила каждую бочку, каждый мешок, каждую крынку, и сейчас это было единственное мое оружие, которое совет не мог отобрать.
Утром я привела руку в порядок сама. Промыла печать холодной водой, приложила чистую тряпицу с отваром коры, замотала туго. Кровь остановилась, но жар под кожей остался, и я чувствовала его даже через повязку. Этот жар был не мой. Он принадлежал дому, из которого меня выгнали, и теперь он тянулся ко мне через двадцать миль проселочной дороги, как нагретый камень тянется к ладони.
Днем приехал дядя. Мать встретила его в сенях, я слышала их голоса через тонкую дверь. Дядя вошел, отряхнул сапоги, посмотрел на мою перевязанную руку.
— Марта прислала записку, — сказал он, кладя на стол сложенный вчетверо лист. — Тебе предлагают условия.
Я развернула записку. Почерк был Марты, круглый и жесткий, как у поварихи, которая привыкла писать на прилавке мукой.
«Гостья с печатью. Отдельная спальня. Доступ в лечебницу для Литы. Совет не трогает Литу. Подпись главы и двух старейшин. Ключ от лечебницы на руки после голосования.»
— Кто подписал? — спросила я.
— Дарвен и его нотариус, — ответил дядя. — Торис пока нет. Остальные старики тоже нет. Марта пишет, что совет соберется через два дня, и если ты приедешь с готовым реестром по лечебнице за последний год, у тебя будет повод говорить.
— У меня есть повод и без реестра, — сказала я. — У меня есть печать.
Дядя помолчал, потом кивнул.
— Печать — это аргумент для дома. Реестр — это аргумент для совета. Поезжай с обоими.
Мать молча поставила передо мной вторую корзину, побольше, с двойным дном. Я не спрашивала, откуда она знала про дно. Она всегда знала, что мне нужно, еще до того, как я сама понимала. В корзину я положила мяту, лавр, кору, обе тетради и тонкую папку, которую заранее собрала из черновиков, что вывезла с собой три года назад. Реестр по лечебнице я вела дома, для себя, когда Дарвен еще пускал меня к ребенку, и теперь эти записи были единственным, что у меня оставалось от той жизни, кроме печати.
Подкладку корзины я прощупала пальцами — ровная, плотная, кожаная, как обещала мать. Туда я спрячу подмененную страницу договора, если успею найти ее снова. Без нее совет не даст мне ни комнаты, ни ключа, ни права на сестру. С ней — будет чем торговаться.
К вечеру я сидела у окна и смотрела, как во дворе гаснет свет. Печать под повязкой тлела ровно, без вспышек, как уголь в золе. Я положила здоровую руку на корзину, и мне показалось, что дно под пальцами чуть теплее, чем должно быть. Будто корзина уже знала дорогу обратно.
Я переступила порог собственного дома за три часа до рассвета, потому что ждать было нельзя. Мать дремала в кресле, укрытая пледом, дядя уехал еще ночью. Я поставила корзину на лавку, сняла плащ, стянула повязку с запястья. Кожа под ней горела ровно, без пульса, и линия печати стала отчетливее, будто кто-то прошелся по ней иглой заново.
В корзине я нашла двойное дно так, как и обещала мать: тонкая кожаная петля, медная пряжка, под ремнем — пусто. Я разложила на столе тетради, достала из-под них тонкую папку с черновиками реестра, разгладила ладонью. Записи были мои, трехлетней давности, когда я еще имела право входить в лечебницу и считать, сколько ушло истолченной коры, сколько лаванды, сколько чистой ткани на повязки. Почерк у меня тогда был другой, круглый и торопливый, сейчас стал мельче и злее. Я перечитала первую страницу и вспомнила запах той комнаты: сухой шалфей, спирт, нагретый камень у печи. Тогда меня туда пускали, потому что я была женой. Теперь меня туда пустят, потому что без меня там некому считать.
Мать проснулась от звука задвигаемого ящика. Она вошла на кухню в ночной рубашке, с лицом, на котором не было ни сна, ни покоя, и молча поставила на плиту чайник. Мы не говорили. Она резала хлеб, я писала в тетради новый список того, что нужно купить в дорогу.
— Ты поезжай через восточный мост, — сказала она наконец. — У Ториса там привычка ставить соглядатаев, но через мост ездят только свои.
Радан не перебил. — Я знаю, мам.
— И не бери с собой Литу. Пусть пока посидит у тетки Марты, у нее в доме совет не сунется.
В комнате снова стало тихо. — Я знаю.
Она поставила передо мной кружку, села напротив и впервые за день посмотрела мне в глаза.
— Ты вернешься не за ним, — повторила она мои слова. — Я слышала. Но если ты вернешься к нему с этим лицом, совет решит, что ты вернулась за ним.
— Я привезу другое лицо. Лицо человека, который умеет считать.
Мать впервые за утро чуть улыбнулась. Улыбка у нее была короткая, почти злая.
Я допила чай, затянула корзину ремнем, накинула плащ. На пороге остановилась, потому что услышала за дверью чужое дыхание. Мать тоже услышала, мы переглянулись. Дверь открылась без стука, и в сени вошел Ланн — собственной персоной, бледный, в мокром от измороси плаще, с каплями на коротко стриженых волосах. Он не говорил, он никогда не говорил, но в руках у него был узел из серой ткани, а в узле — что-то плоское и тяжелое.
Он положил узел на лавку, развернул. Под тканью лежала страница брачного договора, подшитая неправильно, с обрезанной подписью свидетеля и чужой пометкой на полях. Я узнала эту страницу сразу, потому что три года назад подпись на ней ставил мужчина-лекарь, который принимал у меня ребенка. Лекаря этого в замке уже не было, совет вычистил его следы, а страница осталась у Ланна, потому что Ланн с тех пор не выбросил ничего из кабинета главы рода.
Ланн смотрел на меня, не мигая. Я видела, как у него подрагивают пальцы, и понимала, чего ему стоило прийти сюда ночью. Я взяла страницу, положила под подкладку корзины, застегнула пряжку. Ланн кивнул и ушел так же тихо, как вошел.
Мать закрыла за ним дверь.
— Это что было? — спросила она.
— Подарок, — ответила я. — С процентами.
Печать на запястье вспыхнула, как только мои пальцы коснулись подкладки. Коротко, без боли, словно узел признал, что я везу в дом что-то настоящее. Я стиснула зубы и подхватила корзину. До рассвета оставалось два часа.
Я пошла в конюшню, сама запрягла лошадь, потому что конюх спал, а будить его не хотелось. Лошадь была сонная, теплая, пахла сеном и навозом, я гладила ее по шее, пока затягивала подпругу. Потом села в повозку, положила корзину между колен и тронула поводья.
Дорога шла вдоль реки, и в темноте я слышала, как под колесами шуршит гравий. На восточном мосту никого не было, мать оказалась права. У развилки я остановилась, достала из-под подкладки страницу, развернула и перечитала пометку на полях. Чужая рука, мелкая, с нажимом, дата ложных родов. Я знала, чья это рука, и от этого знания внутри стало холодно и ясно.
Я сложила страницу обратно, застегнула пряжку и поехала дальше. К замку Каэрн я должна была подъехать с рассветом, чтобы успеть к открытию ворот и встретить Дарвена у лестницы, пока совет еще не рассядется по местам. Я ехала и считала в уме, сколько ступеней от ворот до его кабинета, и эта простая арифметика держала меня крепче, чем любое обещание, которое я могла себе дать.
Ворота открыли со скрипом и оттяжкой. Привратник был чужой, не тот сонный старик, что встречал меня три года назад. Он посмотрел на корзину между моих колен, на мокрый плащ, на повязку, просвечивающую красным, и не сказал ни слова. Я спешилась сама, повела лошадь под уздцы к колодцу и только там подняла лицо к замку.
Дом стоял темный, кроме одного окна в правом крыле. Кабинет главы рода горел всю ночь, и это была не моя привычка — это была его. Я знала, что он не спит и не правит отчеты, а просто сидит за столом, потому что в эту ночь и ему тоже никто не принес ответа.
Корзину я не бросила у ворот. Это было бы подачкой. Я поставила ее на лавку у конюшни, сняла ремень, повесила на крюк, поправила медную пряжку так, чтобы блестела ровно. Потом закатала рукав плаща до локтя и показала привратнику печать: красная, воспаленная, с каплей сукровицы под повязкой.
— Доложу, — сказал он.
— Не нужно. Я сама.
Он посторонился. У подножия лестницы стояла Марта с тряпкой в руках. Она не ложилась всю ночь, я видела это по ее лицу.
— Госпожа, — сказала она тихо.
— Не госпожа, Марта. Гостья.
— Гостья с корзиной, — поправила она и впервые за сутки улыбнулась одним уголком рта. — Я так и знала.
Я поднялась по ступеням. Их было семнадцать от ворот до его двери, я считала их в темноте и не сбилась ни разу. На площадке пахло дымом и хвоей. Дверь в кабинет была приоткрыта, через щель тянуло жаром.
Я вошла без стука.
Дарвен Каэрн сидел за столом в расстегнутом вороте, с пером, которое он так и не обмакнул в чернила. На столе лежали счета, залитые мукой и воском, и мой собственный дневник реестра — открытый на той странице, где я когда-то писала итог месяца. Он смотрел на него, и я поняла, что это первое, что он раскрыл, когда остался один.
Он поднял голову. Печать на моем запястье вспыхнула, но больно не стало, стало тепло и ровно, как будто узел признал меня здесь законной. Я сделала шаг и положила ладонь на стол — не на его руку, на дерево.
— Меня впустили, — сказала я. — Я вхожу в замок как гостья с печатью. У меня корзина трав, отдельная спальня и доступ в лечебницу для сестры. Совет не трогает Литу. Утром я пересчитываю реестр, и вы все подписываете каждую снятую мной цифру.
Он молчал. Тень под его глазами была лиловой, почти синей. Я не стала садиться. Стояла у стола и ждала, пока он сам подвинется к своему перу. Он понял. Перо легло в чернильницу, бумага сдвинулась к краю, между нами стало ровно столько дерева, сколько нужно для сделки.
— Это не мирение, — добавила я. — Это сделка.
— Ты вернулась, — сказал он тем голосом, который я не любила. Тихим. Опасным.
— Меня впустили. Я вхожу в замок как гостья с печатью. У меня корзина трав, отдельная спальня и доступ в лечебницу для сестры. Совет не трогает Литу. Утром я пересчитываю реестр, и вы все подписываете каждую снятую мной цифру.
Он смотрел на меня и не спешил с ответом. Я знала эту паузу: он считал, во сколько ему обойдется каждое мое слово.
— Условия, лорд Каэрн, — сказала я.
— Гостья с печатью. Спальня в западном крыле, не в восточном, — он сделал паузу. — Туда печать тебя не пустит, я проверял.
Я кивнула. Это было честно, и от этой честности у меня свело скулы. Он проверял мою печать, пока меня не было в замке. Он сидел в этой комнате, ночью, один, и трогал заклинание, которое меня к нему привязывало. Я не знала, злость это или благодарность, и решила, что узнаю позже.
— Лечебница, — продолжил он. — Доступ с утра, под мою ответственность. Лита приходит только в сопровождении ключницы Марты или твоем. Без приема крестьян, пока совет не разрешит.
— Без приема крестьян я не согласна. Иначе я не открою лечебницу, и твоему реестру некого будет лечить.
Он откинулся на спинку кресла. Я видела, как у него двигаются желваки.
— Прием крестьян раз в неделю, по средам, с письменного разрешения главы рода, — сказал он наконец. — Я подпишу.
— И копия разрешения лежит в лечебнице, под стеклом, — добавила я.
— Под стеклом, — согласился он.
Я подвинула к нему чистый лист. Он взял перо, обмакнул в чернила и написал три строки. Почерк был твердый, ровный, без наклона. Такой почерк бывает у людей, которые привыкли подписывать чужие судьбы. Ничего, привыкнет подписывать мои.
Я взяла лист, положила в свою корзину поверх трав, не под подкладку, а сверху, чтобы любой, кто захочет проверить, видел: вот разрешение. Вот его рука. Вот цена, которую он заплатил за то, чтобы лечебница снова открылась.
— Утром, — сказала я, — я приду к тебе с реестром. Будет шумно. Будет грязно. Будут слезы эконома Брана, потому что он воровал, а я умею считать.
Я перевела взгляд на лист. — Я знаю, что ты умеешь считать, — сказал он.
— Тогда тем более.
Я повернулась к двери. У порога остановилась, потому что печать снова дернуло, и в этот раз больно. Не сильно, как иглой, но достаточно, чтобы я поняла: узел запомнил, что я в этой комнате одна, а он за столом, и расстояние между нами неправильное.
— Дарвен, — сказала я, не оборачиваясь. — Если ты тронешь Ланна, я увезу сестру и уйду. Печать пусть лопнет.
Я вышла, не дожидаясь ответа. В коридоре пахло хвоей и дымом, мне нужно было пройти мимо его спальни, мимо двери в восточное крыло, мимо лестницы, чтобы добраться до своей новой комнаты. Я считала шаги, чтобы не думать о том, что он сейчас сидит за моим реестром и впервые за три года видит, как много я здесь сделала.
В западном крыле было тихо. Марта ждала у двери с ключом и одеялом. Она не сказала ни слова, просто отперла дверь, посторонилась и положила ключ мне в ладонь. Ключ был теплый, как будто его держали в руках.
Я зашла, закрылась на замок, опустила корзину на пол и только тогда позволила себе опуститься на кровать. Печать ныла ровно, без вспышек, и я впервые за сутки почувствовала, что у меня есть стены.
Утром я открою реестр. Утром он увидит, сколько стоило его молчание. А сейчас я просто посижу тихо и подожду, пока рассвет перестанет быть моим врагом.
Глава 2. Печать на ладони
Ключница Марта положила связку на стол и отошла, не глядя в глаза. Три железных крючка, два медных и один серебряный с гравировкой рода Каэрн — мой ключ от лечебницы. Я знала его по царапине у бородка, которую сама оставила три года назад, когда совала ключ за пояс, не желая таскать кольцо на мизинце. Связка лязгнула о дуб, и у меня сжалось горло так, словно я три дня молчала.
— По уставу, — сказала Марта, и я услышала, как она подбирает слова из тех, что положено говорить при выдворении. — Бывшей жене ключей не положено. Совет решил.
Я не двинулась с места. Рукав платья был мокрым от снега, под ним кожу жгло, и я понимала, что стоит мне наклониться — кровь пойдет сквозь ткань. Не потому что я боялась вида, а потому что дом Каэрна и так знал о моем позоре больше, чем имел право.
— Я не возьму ключ, — ответила я, — если мне не дадут взамен право выехать.
Марта подняла голову. В первый раз за этот час она посмотрела на меня как на человека, а не на запись в реестре.
— Ты не выедешь, — сказала она тихо. — Я не пущу.
— Ты не ключница дома, Марта, ты ключница советской залы. Ты пустишь, если совет прикажет.
Она промолчала. В этом молчании я услышала все, что она не решалась произнести вслух: что совет приказал, и что Торис Каэрн лично расписался в книге выдачи ключей, и что ключ лежит на столе не как подарок, а как бумага о разводе. Я подняла связку, повертела в пальцах, и серебряный ключ оказался у меня в ладони. Тяжелый, холодный, с моей царапиной. Я положила его обратно.
— Не возьму, — повторила я. — Мне нужен мой, а не хозяйский.
В коридоре пахло воском, хвоей и чужими духами, которых я здесь раньше не слышала. Инара Каэрн — племянница королевского казначея, новая невеста лорда — шла мне навстречу с чашкой в руке, улыбаясь так, словно мы виделись вчера на рассвете, а не три месяца назад у алтаря, где ее поцелуй с Дарвеном при мне был лишь слухом. Улыбка у нее была мягкая, участливая, и я знала цену этой мягкости.
— Нерис, — сказала она, — совет решил по справедливости. Тебе дадут повозку и двадцать монет. Ты уедешь к матери, и дом Каэрна тебя не тронет.
Я не ответила. Запястье обожгло так, словно кто-то прижал к коже раскаленный браслет, и я сжала зубы. Не от боли — от ярости, потому что боль эта была не моей. Она была их, совета, Ториса, Инары, всех, кто сидел за длинным столом и голосовал за мой позор, даже не повернув головы в мою сторону.
— Печать на мне, — сказала я, и голос у меня был тихий, ровный, каким я говорю, когда хочу, чтобы собеседник сам договорил глупость. — Бумага совета не закрывает брак. Вы это знаете.
Инара моргнула. Улыбка осталась, но под ней впервые мелькнуло что-то живое — расчет.
— Магия не в счет, — ответила она. — Решает совет.
Тогда из-за угла вышел Дарвен. Не один — с Торисом, который нес под мышкой реестровую книгу, и с двумя старейшинами, которые выглядели так, будто не спали ночь. Дарвен посмотрел на меня, и я впервые за этот день увидела в его глазах не холод, а усталость.
— Ты вернулась, — сказал он.
Три слова. Голос у него был такой, каким он говорил со мной в первый год брака, когда мы еще не знали, как будем врать друг другу, и просто молчали рядом. У меня сжалось горло. Я не дала себе этой роскоши — замереть, вспомнить, поддаться.
— Я пришла за ключом, — ответила я. — Мне отказали.
— Ты пришла за ключом, — повторил Торис, раскрывая книгу на столе, — а уезжаешь с ожогом.
Он знал. Они все знали. У меня кровь пошла сквозь рукав, и Марта отвернулась к стене. Дарвен шагнул ко мне, и я увидела, как его рука дернулась к моему запястью — не помочь, а проверить, потому что печать была и на нем тоже. Я отступила на полшага.
— Не трогай, — сказала я. — Я уезжаю к матери. Мне нужна неделя.
— Неделя дана, — ответил Торис. — Но печать за это время войдет в полную силу.
Я кивнула. Повозка ждала во дворе, двадцать монет лежали в кошельке у Марты, и я знала, что без рода Каэрн мою сестру Литу через месяц сошлют в полевой лазарет, потому что поручительство за нее держал совет, а не я. Я взяла связку со стола — всю, не только свой ключ — и положила обратно. Один серебряный оставила.