Без пяти минут психолог. О чем молчит терапевт, слушая ваши истории

© Затона А., текст, 2026.

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Вступление

Есть масса книг о том, как правильно. Парочка – о том, как неправильно. И совсем ни одной о том, как ошибки совершаются и как их исправить.

С такого наглого заявления начну эту книгу. Ведь что нужно в первую очередь для того, чтобы сделать нечто свое? Наглость! И чуточку усидчивости.

Ролло Мэй, Карл Роджерс и многие другие мастодонты ремесла завещали, что в первую очередь мы учимся чему-то у клиента. Я бы хотел рассказать, чему меня научили одни из моих первых подопечных.

Первая история в данной книге принадлежит моей первой клиентке. Я с большой благодарностью отношусь к ее смелости разрешить опубликовать нашу работу. Эта история полна удивительных поворотов, но больше всего она преисполнена смелостью.

Случай второго клиента покажет, что вам придется оставить идею быть «лучшим психологом» для того, чтобы стать достаточно хорошим психотерапевтом.

Третий рассказ научит вас любящему взгляду на самого себя. А самое главное – покажет, что путь к себе всегда медленнее, чем хотелось бы.

И, наконец, четвертая история наглядно убедит вас в необходимости оставить свои установки о том «как правильно» за дверью, если вы хотите на самом деле помочь человеку.

Я хочу еще раз поблагодарить моих клиентов за их многократно предоставленное доверие. Сначала – в момент обращения ко мне. Потом – в минуты моих ошибок. Следом – в миг их исправления и, наконец, в секунду согласия на публикацию их историй.

Некоторые формальности!

Во-первых, помимо письменного согласия клиентов на использование их историй в книге, мне пришлось серьезно изменить истории так, чтобы скрыть любую возможность узнать моих пациентов среди ваших друзей и знакомых. Перед публикацией каждая история была отправлена на дополнительное согласование и были учтены все пожелания по редакции случая.

Все изменения были продуманы так, чтобы можно было сохранить суть трудности, с которой столкнулся человек, и проблему, с которой столкнулся я как специалист в работе.

Во-вторых, у меня есть личная просьба к коллегам, особенно любящим публичные разборы. Мне крайне дороги истории, которые мне доверили. И если кто-то захочет снять на них разбор или проанализировать выбранную стратегию терапии, то прошу относиться с уважением к историям моих клиентов.

И, наконец, хочу позаимствовать слова коллеги, чью книгу я читал с большим удовольствием, – Лори Готтлиб. Тех, кто посещает психотерапию, чаще всего называют «пациентами» или «клиентами», а при обсуждении с коллегами – «случаем». Все эти дефиниции не способны отразить те отношения, которые возникают в психотерапии. Однако сказать: «Человек, с которым я работаю» звучит странно. А фраза «личность, с которой я работаю» и того криминально комична. Поэтому для удобства я буду говорить несовершенное, но привычное: клиенты, подопечные, пациенты.

P. S. Я знаю, как силен внутренний критик многих коллег, да и мой собственный. Истории, описанные здесь столь кратко, на самом деле длились в среднем по два года. Не стоит думать о скорости достигаемого эффекта терапии. Чтобы рассказ превратился из транскрипта каждой встречи в живую историю, над ним приходится сильно поработать – в частности, сократить.

Спасибо, что ничего не сделали

Все психологи помнят первого клиента. Даже не столько клиента, сколько себя на первом приеме. Этот опыт врезается травматичной картиной в память.

– Саш, тебе там напишут… Наверное. Я дала твои контакты, – сказала моя мама между делом о том, что рекомендовала меня как специалиста кому-то на работе.

Это был мой 3-й курс. О психологии я знал на «пять», что могу подтвердить дипломом. То есть «на пять» были сданы анатомия ЦНС и общая психология и еще пара «предварительных предметов» для начала работы. Но о том как консультировать мне было известно настолько мало, что вы можете начать рисовать нули после запятой, а когда устанете, напишите единицу. Видите число? Вот я знал еще меньше.

Перед тем как перейти к истории, хочу у вас спросить: как вы думаете, кому достаются самые трудные случаи? Студентам! Никогда больше вы не встретите более трудных клинических задач, нежели когда вы студент. И дело не столько в том, что в самом начале любой случай сложен, сколько в факте, даже традиции: самые сложные ситуации отнесут студенту.

Мне кажется, дело в самом статусе «студент». Встретив изумление на лице новоиспеченного специалиста от вашего рассказа, вы сможете легко это пережить. «Он еще пороха не нюхал, поэтому ему и удивительна моя истерория». Совсем другое дело – встретить шок на физиономии бывалого профессора – вот тут действительно стоит запереживать. В день извещения от мамы, в 21:30 по Москве, я написал своему научному руководителю. Сказал, что меня хотят, а я хочу не сильно. Серьезного вида осетинский мужчина, взгляд которого я видел через электронное письмо, ответил: «Александр, у вас достаточно знаний, я буду вас супервизировать, не трусьте».

Супервизия – это когда психолог ходит к более опытному старшему коллеге, дабы тот помог с проведением психотерапии. Так говорят для приличия. На самом деле психологи ходят туда сокрушаться о своем бессилии, а супервизор лукаво, как это делал родитель в детстве, говорит, что «все не так плохо, у вас очень даже получается». И, как водится в том же детстве, психологи верят своему родителю-супервизору.

Исследования не отражают особо повышения эффективности терапии в зависимости от супервизий. Но и психологи ходят туда не за этим. Мы приходим на супервизию не чтобы лучше работать, а чтобы вообще работать. Если у вас едет крыша, супервизор говорит, что это норм, она едет у всех, и вы идете терапевтировать дальше.

Чуть позже чем 21:30 по Москве мне позвонила клиентка. Спросила о цене, которая была нулевой. Уточнила, работаю ли я с «кризисом в семейной жизни», и выбрала подходящее время для встречи.

В назначенный день Виктория подъехала к моему дому. Лучшее место, которое я смог придумать для сессий, – пристройка у дома, которую использовали как вторую кухню, чаще в летнее время для закруток. Знал ли я, что нельзя консультировать дома? Да. Это единственное, что я знал о терапии, и то нарушил. Место было удобно тем, что в него был отдельный вход и выход, в отличие от любой другой комнаты в самом доме.

Мы договорились о том, что я буду записывать встречу, так как еще обучаюсь и нахожусь под руководством «шефа»: мне надо отчитываться. Мною было обещано, что личность будет скрыта, и если Виктория что-то пожелает оставить за пределами записи, то я остановлю диктофон. Виктория кивала на все мои предложения и как будто бы все ждала отмашки к началу разговора.

После того как я предложил ей рассказать о своих беспокойствах, Виктория назвала типичный для Кавказа аврал: «Свекровь меня не любит, она хочет меня выжить». Услышав запрос, в каком-то смысле я испытал облегчение, что ситуация стара как мир.

Моим еще одним «незнанием» было то, что клиенты редко сразу называют реальные проблемы и беспокойства. У меня не было и малейшей догадки, что ждет меня в её рассказе. В каком-то смысле она сама этого не ожидала.

Она продолжала:

– После смерти моих первых трех детей она (свекровь) обвинила меня в том, что я неспособна выносить ребенка. Что её сын мечтает о девочке, а она – о внучке. Моя первая беременность случилась еще до нашей свадьбы. Это отчасти и стало причиной свадьбы. Но я не знаю, мы все же, наверное, любили друг друга. Беременность протекала тяжело, меня то и дело отправляли на дообследования. Все усложнял характер мужа. Он беспокоился, что меня постоянно смотрят и трогают мужчины, иногда взрывался и просил врача-девушку. Я чувствовала себя куклой, которую возят от доктора к доктору, иногда ощупывают, иногда прокалывают иглой и отправляют домой в ожидании результатов. Я в целом часто чувствую себя безвольной. Будто никому никогда нет дела до того, что я вообще думаю. До 18 лет мои тети ожидали от меня только успехов в учебе, потом ожидали замужества.

Меня окатила волна тревоги. Лучшее, что я смог сделать в тот момент, – это перестать записывать и не отводить взгляд от нее. Виктория вцепилась в мои глаза своими и не отпускала их. Мне казалось, она не моргала. Не моргал и я. Нет, это была не тревога. Это было бессилие. Мне хотелось сказать: «Простите, случилась ошибка, я вам точно не помогу». Мне кажется, я хотел, чтобы она поняла это даже без слов и просто ушла.

За несколько часов до встречи она выпила несколько таблеток успокоительного и боялась, что переборщила с ним, – дополняла клиентка свой рассказ. Я кивнул, что породило еще больше ее беспокойства: «Точно переборщила с таблетками, со мной что-то случится?». Я точно знаю, что несколько таблеток валерьянки еще никого не убили, но на тот момент я был не уверен, что она выживет.

Обычно, когда клиент охвачен сильными эмоциями, то психолог чувствует нечто схожее, зеркалит. Это своего рода вспомогательная функция. Например, если клиент с тотальным спокойствием рассказывает об истязаниях, а вам хочется выбежать из кабинета, то, скорее всего, эти чувства принадлежат самому клиенту, но он тщательно их маскирует. Они настолько невыносимы, что он «подарил» их вам. Не буду углубляться в объяснение механизма – коллегам он известен, всем остальным незачем. Скажу только, что вы могли ощутить что-то такое, когда ваш друг рассказывает с внешним спокойствием о трудных событиях, а вас охватывает тремор, как от литра утреннего кофе. Мы существа социальные и порой можем видеть в другом то, что он сам еще не рассмотрел в себе.

Тогда я не знал, что бессилие, ощущаемое мной, принадлежит Виктории. Я трактовал его как свое, и спасло меня лишь то, что она пристально на меня смотрела. Мне было страшно перебивать.

Оказалось, что её свекровь была весьма влиятельной женщиной.

– Она бегала вокруг меня и все кричала, когда случился первый выкидыш. Кричала, что я грешница и так Бог наказал меня.

Виктория описывала свекровь как очень тревожную женщину:

– Мы все боимся, что она будет переживать и у нее поднимется давление, не дай Бог, придется вызывать скорую. Она же никогда не хочет уезжать в больницу, и скорую приходится вызывать по несколько раз.

В этот момент вскрылось еще одно мое «не знаю»: самый тревожный и самый внешне зависимый, слабый человек на самом деле управляет всей семьей. Весь хоровод построен вокруг него и поет лишь одну песню: «Только не надо нервничать».

Если вам кажется, что мама у вас спокойная, а папа все решает за нее, будьте уверены – заправляет всем мать. Тревожный человек быстро становится центром притяжения всей фамилии. Домочадцы готовы сделать многое, лишь бы только «ей/ему не было тревожно».

Свекровь моей клиентки была такой. Она кричала, когда их ограбили, и каждый член семьи нес по одному стакану воды, только бы дать ей сделать глоток и успокоиться. Кричала, когда Виктория теряла детей, и после спешила её успокоить, что та обязательно родит еще.

– Знаете, она неплохой человек, не подумайте, она сильно за меня переживает. Просто она очень беспокойная и в разгоряченном состоянии говорит всякое. Мы ведь все такие? Она очень беспокоится за меня, пока я беременна.

– А когда перестаете ею быть? Какое тогда вы видите отношение к себе? – спросил я и сам опешил от вопроса.

Что за глупость я спросил? Кто вообще так формулирует вопрос? Вместо «Замечаете ли вы изменение отношения к Вам, когда больше всего нуждаетесь в поддержке?»… Нет. Вместо этого я спросил: «А когда перестаете ею (беременной) быть?».

– Тогда она кричит, – ответила клиентка, возможно, не заметив глупости прямоты моего вопроса.

А после поспешила добавить:

– Возможно, она кричит, чтобы я знала, как она за меня переживает.

Виктория продолжила свой рассказ:

– Сейчас у меня двое детей. Один мой сын в больнице, ему недавно сделали операцию. Он пришел в себя, но есть проблемы с восстановлением, временно перевели в реанимацию.

Полились слезы. Они уже долго наполняли её глаза, но не рисковали выбежать за их пределы. Мне хотелось заплакать следом. Признаться, я как будто больше пытался успокоить себя, а не её. Мне было страшно, что я сейчас разревусь, и она подумает: «Боже, довела до слез психолога, я безнадежна».

А слез было все больше.

В начале встречи ей был выдан листок, чтобы она вместе со мной делала пометки. Мой супервизор настаивал, что это поможет клиенту собраться и уйти с сессии не с пустыми руками. Этот листок к моменту упоминания об её первом сыне был мокрый. Она держала его двумя руками, периодически вытирая слезы. Конечно же, я забыл о салфетках, которые подготовил.

Слез было так много, она будто пыталась ими что-то написать на этом листке. Эти записи были бы и то содержательней моих. У меня в блокноте было что-то про анамнез. В её «слёзописи» было что-то про её настоящую историю и чувства.

– Мне будет жаль, если он умрет, он так сильно похож на моего отца. Это последнее напоминание о нем после того, как отец погиб два года назад, – и её плач стал громче.

Столько скорби и боли о том, что было и что только может произойти. Худший сценарий, который она могла рисовать себе когда-то, сейчас год за годом сбывался. Как оказалось, к этой сороковой минуте первой встречи я знал лишь эпиграф ее жизни. Мне предстояло узнать еще много. Нам предстояло.

После упоминания об отце Виктория стала плакать навзрыд. «Навзрыд» – ужасное слово для описания эмоций, но ее состояние было именно таким. Я окончательно растерялся: смотрел, молчал, иногда что-то записывал. Наверное, со стороны выглядел как идеальный психоаналитик – молчаливая статуя, следящая за временем. Я не смог подобрать ни одного слова.

Так сессия перевалила за час и продлилась почти 110 минут. Закончилась она тем, что посреди плача и попыток все же сообщить мне свою историю Виктория вспомнила о времени и сама сообщила, что уже задерживается. Я не помню, как завершил эту встречу. Мне кажется, я даже не попрощался. К её окончанию изменилось лишь одно – теперь мне почему-то хотелось, чтобы она задержалась еще на чуть-чуть. Возможно, это также было её неозвученное желание.

После ухода Виктории я сел на стул, где сидела она. Мне захотелось представить то, как я выглядел с этого ракурса. «С какого ракурса ни посмотри, физиономию ты состроил фееричную. Кто вообще так смотрит на клиента?» – подумалось мне.

Я пересел на свой стул. Стал переписывать сделанное аудио. Все 2 часа. Скрыв ее биографические данные, выслал файл с историей жизни супервизору. Только представьте, мне доверили самое сокровенное, а все, что сказал за целую встречу, – это глупейший вопрос: «А когда перестаете быть беременной, как себя ведет свекровь?».

В ожидании, как мне казалось, линчевания меня супервизором я задумался о своем бессилии.

Бессилие

Терапевты имеют дело с бессилием ежедневно. Мир клиента может быть разрушен. Например, как-то клиент вышел ко мне на связь с непривычного для него места – парка. Его дом сгорел вместе с лучшим другом, с собакой. Он ненавидел себя за то, что выжил, а дорогого друга не смогли спасти. Еще больше он рвал себя на части, что ему даже некого похоронить.

Какую терапию можно подобрать в такой момент? Мне кажется, если бы я рыдал от сгоревшего жилища и гибели члена семьи, а терапевт предложил бы что угодно, я бы обрушился на него. Обрушился за то, что он хочет отнять мое горе. Оно мое. Я заслужил эту возможность рассыпаться. И если он не готов видеть меня растекающимся в его кресле, я не хочу его видеть вовсе, тем более за свои же деньги.

Дэвиду Бернсу принадлежат потрясающие слова: «Самая большая проблема, которая есть у терапевтов, состоит в том, что когда пациенты обращаются за помощью, то мы изо всех сил стараемся им помочь».

Я повторюсь: как помочь человеку в такой ситуации? Купить новый дом? Может, кто-то из вас умеет воскрешать? Никак. Ему никто никак не поможет. Мы можем быть рядом, давать всеми способами понять, что мы «присутствуем». Нас, кстати, этому учат – терапевтическому присутствию.

Мне кажется, нам как специалистам настолько страшно признать наше бессилие, что даже в это очевидно бездейственное пространство, когда перед нами человек в тотальном упадке, мы запихнули «технику». Мы присутствуем. Звучит красиво. Да, когда клиент в горе, не следует тараторить и пытаться развеселить. Но может, просто признаться себе, что в этот момент мы бессильны и не знаем, что делать, кроме как быть готовыми к разговору, когда захочет клиент?

Нет, это звучит не так психологично. Что значит «не знал, что делать»? Я-то знал! Я присутствовал!

Терапевты много чего еще придумали, чтобы оправдать свою невозможность выдерживать бессилие, и дали этому разные названия. Терапевтическое молчание туда же. Да, иногда оно правда нужно – дать человеку чуть остановиться и обратить внимание, что, когда он что-то говорит, его тело покрывается холодным потом, но он все еще не признает, что ему не ок, а по привычке сообщает: «Я нормально». Но на самом деле терапевт часто без понятия, что сказать. Вы бы знали, сколько раз психологи не знают, что с вами делать, – больше никогда бы к ним не ходили.

А еще терапевты боятся смешения ролей. Вы не можете просто слушать как друг: вы терапевтически присутствуете или еще более терапевтически молчите. Что значит «как друг»? Другу не платят за час общения.

Множество базовых правил коммуникации, которые мы практикуем как родители, любовники, друзья, перенесены в терапевтическое поле с другими названиями. Обязательно каждому взаимодействию дано новое имя, и его необходимость объясняется какой-то теорией.

Психологи в целом любят прикрыть комплекс неполноценности и сделать своё ремесло как можно более научным. Когда-то даже Вебер и Фехнер притащили (именно притащили) в психологию логарифмы. Все студенты психфака бежали от математики в психологию, а потом им на первом курсе общей психологии учинили подставу: «Сила ощущения (восприятия) растет нелинейно, а логарифмически пропорционально увеличению интенсивности раздражителя». Подобных безумных, на первый взгляд, идей в этой науке достаточно. Когда вы подумаете, что безумию в ней нет предела, прочитайте биографии тех, кто эти безумства придумал. В лучшем случае они просто спали с пациентами и запрещали это делать остальным.

Я вообще думаю, что психологи делятся на четыре касты:

1. Те, кто чокнулся, – это, как правило, профессура уровня докторской диссертации и создания собственного подхода. Они уверены, что прочли все и дальше им осталось только выпить с Гегелем на том свете, поэтому на этом свете они будут нести своим студентам нарциссически заряженную пургу.

2. Те, кто понял, что это за профессия, и ушел в другую. Это, правда, полезней для психики.

3. Те, кто еще не понял и едет на энтузиазме и мыслях о заработке. Заработать они точно смогут: парочку неврозов и пару заездов в стационар.

4. Четвертые – успели вовремя умереть. Вовремя – до того, как стали первой кастой.

Если вы себя не нашли ни в одной из четырех, значит, вы уверенно приближаетесь к первой.

Так вот бессилие. Дело в том, что с утратой и горем вообще ничего не сделать. С ним надо ждать и по возможности не гнать себя. Работа психолога в таком случае заключается в том, чтобы человек не свернул с дорожки горевания. Например, после расставания попытка «перебить чувства новым сексом» выйдет боком. В такой момент психологу лучше бы набраться смелости и сказать: «Ваши гениталии – ваше право, но давайте выждем хотя бы 72 после нашей сессии».

Мой посыл в том, что психологи так много выдумали всего, чтобы не чувствовать свое бессилие, что сейчас уже сами запутались. Кризис, предрекаемый еще Выготским, не наступил. Он писал о каком-то интеллектуальном кризисе. А у нас кризис бессилия и попытки выдумать, как его «красиво преодолеть».

Может, психотерапии пора признать, что она с этим плохо справляется? Психоанализ признал, что он не работает как «скорая помощь» и «идите в КПТ». А КПТ признало (пытается), что «с расстройствами личности мы не работаем».

Пришла пора признать, что лучше всего с чувством бессилия работает религия. Ведь именно она придавала страданию смысл и чертила тропы его выдерживания.

Я помню, как после теракта я обсуждал это с терапевтом. Моя клиентка оказалась там. Она меня злила. Возможно, я её тоже. А потом мы договорились с подругой пойти в церковь: «Я случайно нашла очень намоленное место. Мне там прям спокойно было». Мы вошли в храм, купили три свечи каждому и разошлись.

Дальше был час моего плача перед иконой. Икона терапевтически «присутствовала», если так можно сказать. Подруга терапевтически ждала меня сзади. Мы вышли из храма, перекрестились и никогда это не обсуждали. Нам было не нужно. Три свечи были полезней трех сессий с аналитиком и его терапевтическим «присутствием».

Я думаю, мы поторопились и взвалили непосильную ношу и надежду на терапию. А после сами специалисты взвалили на себя. Нам следует больше обращать внимания не на то, какие опоры даст непосредственно терапия, а какие уже есть в жизни человека, но отвергаются им. Об этом же часто говорится в исследованиях – актуализация имеющегося ресурса клиента.

Мы видимся с клиентом час в неделю из 167. Было бы здорово ему потратить все оставшееся время не только на дневник мыслей, но, возможно, и на три свечки.

Я думаю, наша проблема в том, что мы решили, что с бессилием вообще можно справиться или, упаси вас Бог, преодолеть. Надо признать, что оно рано или поздно настигает всех, его можно только выдерживать. Вот только когда вы живете свою жизнь, вам видно бессилие себя и парочки друзей. А когда вы психотерапевт, вы видите бессилие еще сотен людей. Если вы только не пожилой аналитик с тремя клиентами последние 40 лет.

Я бы хотел поработать еще лет 15 и навсегда уйти из терапии. Страшно стать одним из касты номер один, и надеюсь, что уход будет не в касту номер четыре.

Слишком много надежд возложено обществом на психотерапию. И еще больше на самих терапевтов. Только вдумайтесь – целая человеческая жизнь. Если вы внимательно читали Библию, то уже поняли, что даже Богу пришлось туго с людьми. Они то тельца золотого отливали, пока Моисей отправился за заповедями, то сразу после потопа смеялись над нагим отцом. Если Богу с человеком пришлось так непросто, то куда тут лезем мы со своим бакалавриатом и КПТ?

Наступил момент созвона с супервизором.

Уже известный вам серьезный осетинский мужчина просмотрел мой случай, терпеливо выслушал мою последующую истерику. Все, что я говорил, – это то, что не смогу помочь этой девушке и как же ей вновь не повезло, что ей попался такой специалист как я.

Мои стенания не были прерваны, шеф терпеливо дождался их конца и молвил: «Александр, вы все сделали правильно: слушали ее, молчали и не сбежали – вы выдержали эту встречу. Иногда этого достаточно: клиент должен рассказать, а вы – не сбежать, когда он очень от вас этого ждет. Повторюсь, вы выдержали, значит, вы не безнадежны. Но все же заканчивать стоит вовремя в следующий раз. Но ничего, это придет с опытом».

Вы, наверное, ожидаете, что тут откроется тайна терапевтической работы? Я вас фрустрирую (обломаю): супервизор сказал продолжать слушать и по возможности не сбежать.

Закрыв ноутбук, я подумал, что шеф сошел с ума и желает мне того же. Что впереди еще одна встреча, где я буду дубом, а клиентка будет доверять все самое значимое. Я еще раз переслушал запись сессии, еще раз составил для себя план вопросов и еще раз перечитал полностью протокол первой встречи. Твердо решил, что будем обсуждать, как давать отпор свекрови.

Вторая встреча

Настало время следующей встречи. Клиентка опоздала на 15 минут. Это было моим еще одним «не знаю». Когда ты не выставляешь четкую рамку по времени для клиента, эта граница может шататься в обе стороны: зачем приходить вовремя, если всегда можно задержаться?

В этот раз Виктория была подготовлена. Она не стала дожидаться моих вопросов и, прижав к себе поближе сумку, сразу приступила к плачу. Я приступил к «присутствию». Всю вторую встречу она плакала, я едва мог разобрать хоть что-то из сказанного.

Но в этот раз под конец удалось произнести: «Я боюсь вас задержать в этот раз, как в прошлый», – после чего Виктория мгновенно остановила плач и сообщила: «Мне намного легче, все, при ком я плачу, мгновенно сбегают от меня, а вы дали выплакаться».