Эстрела. Пески Джакарты. Знак Скорпиона

«И вправду она чудесная...» — воодушевленная необычайным звучанием, доносившимся с колокольни церкви, подумала девушка.

Джакарта взглянула в небеса, где темноватые облака, словно размытые чернила, медленно расцветали мягким светом.

— Я найду вас, — произнесла она тихо, едва слышно.

Джафари все это время следил за ней взглядом, но не мог нарушить ее покой, понимая, что девушка поглощена какими-то важными для нее воспоминаниями в этом моменте собственного уединения. Но наконец по ее виду он понял, что она вернулась из воспоминаний в реальность, и рискнул заговорить.

— О чем задумались?

Эти его слова, произнесенные с осторожностью, повисли в воздухе. Он надеялся, что эта простая фраза явится ключом к замку молчания собеседницы, но в то же время опасался, что она может лишь усугубить замешательство девушки.

— О моей семье, — прошептала Джакарта с легкой печалью в голосе.

— Расскажете? — спросил он, протянув руку, чтобы сопроводить девушку в церковь, словно приглашая разделить с ним не только пространство, но и сокровенные мысли.

Девушка, недолго раздумывая, ответила на его жест, вложив свою ладонь в его и почувствовав ее тепло и надежность. Ее мысли затеплились, как огонь, стремящийся передать свою жаркую жизнь окружающему миру.

— Это долгая история… — начала было она, то ли собираясь с мыслями, то ли, наоборот, отнекиваясь от подробного рассказа, но вдруг ощутила, как мужчина сжал ее ладонь, требуя остановиться, перестать терзаться переживаниями.

По его взгляду было понятно, что она была для него загадкой, которую он хотел разгадывать постепенно, начиная с самих глубин ее хрупкой и закрытой для мира души.

— Дорогая Джакарта, позвольте мне провести для вас увлекательную экскурсию по этому старинному храму. А вы расскажете мне свою историю, — с мягкой интонацией произнес мужчина, не выпуская из своих рук ее ладонь.

— Вы уже предлагали, — произнесла она, ловко подхватывая его слова и с хитринкой на губах, оттененных нежным розовым светом.

— Я был не настойчив, судя по всему, — с легкой усмешкой поддразнил ее мужчина.

— В таком случае я вынуждена согласиться, — отозвалась она, на мгновение освободившись от ледяной корки, что сковывала ее душу при воспоминаниях о печальной истории своей семьи, и в голосе зазвучали теплые ноты, словно при пробуждении от долгого зимнего сна.

Церковь была выполнена в простом, но элегантном стиле с элементами колониальной архитектуры. Стены были окрашены снаружи белым, что придавало зданию свежий и светлый вид, символизируя чистоту и духовность. Углы и арки были контрастно подчеркнуты темной каменной кладкой. Над куполом основного здания и на вершине колокольни возвышались кресты, служа своего рода ориентиром для всех, кто проходил мимо. Джакарта и вправду никогда прежде не замечала это здание. В привычной для девушки суете даже что-то светлое и надежное сливалось воедино с обыденностью.

Байк, припаркованный недалеко от церкви, принадлежал, вероятно, одному из местных жителей — возможно, прихожанину, приехавшему на утреннюю службу. Его скромный вид не нарушал общей гармонии места, а скорее дополнял картину повседневной жизни, протекающей вокруг храма.

Подойдя к входу в храм, Джакарта и Джафари, как и прочие посетители этого священного места, должны были осенить себя крестным знамением. Их руки на время должны были разъединиться, чтобы совершить этот благословенный ритуал, прежде чем переступить порог. Мужчина с нежностью выпустил маленькую ладонь девушки из своей, стремясь избежать любого проявления дерзости или невоспитанности.

Джафари сделал несколько шагов к входу католического храма и начал ритуал. Он всегда крестился справа налево, делая акцент на каждом жесте — так, как это принято в православной традиции. Джакарта, наблюдавшая за ним, невольно повторила его движения, но что-то в этой ситуации показалось ей странным.

— Почему вы креститесь по-православному, но идете в католический храм? — не удержалась она от вопроса, когда они поравнялись у входа.

— Дело в том, — ответил Джафари с легкой улыбкой, — что в Дили нет православных храмов. А вера — она ведь не в стенах, а в сердце. Здесь, в Восточном Тиморе, большинство людей — католики, и я нахожу утешение в совместных молитвах с ними.

Джакарта замерла, пытаясь осмыслить его слова. Она сама была католичкой и никогда не задумывалась о том, каково это — не иметь возможности посещать храм своей конфессии. Для нее вера всегда была связана с определенными обрядами, традициями, привычным укладом церковной жизни. А здесь перед ней стоял человек, который находил путь к Богу, несмотря на все преграды.

— Но разве это правильно? — тихо спросила она. — Ведь обряды разные…

— Главное — это искренность молитвы, — ответил Джафари, глядя на храм. — И стремление к Богу, которое объединяет всех верующих, независимо от конфессии.

Джакарта замерла, размышляя над его словами. Возможно, в них была своя правда — правда, которую она раньше не замечала за привычными догмами и правилами.

— Но как вы совмещаете это? — спросила она, едва сдерживая любопытство. — Разве это не вызывает противоречий?

Джафари улыбнулся, а затем, чуть наклонив голову, ответил:

— Вера, как и жизнь, многослойна. Я учусь находить общий язык между традициями. Каждый ритуал, которому я следую, наполняет мою душу смыслом и вдохновением.

Девушка кивнула, принимая его слова. Ее собственная религиозная практика показалась ей довольно ограниченной по сравнению с тем, о чем звучало из его уст. В воздухе витало что-то особенное — некое единство, соединяющее верующих, независимо от того, какую церковь они посещают.

Джакарта грациозно накинула на голову платок, до этого покрывавший ее плечи поверх платья. Этот комплект, уникальный подарок от родителей на ее шестнадцатилетие, она хранила как зеницу ока до своего восемнадцатилетия. Нежное кружево и белоснежный цвет платья с легким переливом в бежевые оттенки олицетворяли расцвет ее юности, а платок, являясь частью этого одеяния, будучи наброшенным на плечи, при желании девушки мог в любой миг преобразиться в изысканный головной убор. Двери храма отворились, словно стремясь пригласить как можно больше желающих туда, где каждый найдет для себя свое успокоение.

Когда они вошли внутрь, свет проникал сквозь высокие стрельчатые окна, бросая бледные полосы света на каменный пол. Сделав несколько шагов, Джакарта замерла от умиротворяющей простоты и скромной тишины этого места. Первым ей бросились в глаза длинные ряды простых деревянных скамей. Девушка погрузилась в воспоминания о своем прошлом визите в один из святых храмов столицы, и в памяти возникла картина, объясняющая суть их присутствия здесь.

«Они предназначены для прихожан, чтобы сидеть во время долгих служб, как это принято в католических церквях, — произнес патер, отвечая на вопрос одного из туристов. — У нас не принято стоять часами».

Джакарта вспомнила его голос, утешающий и глубокий; словно сам храм, пронизанный историей и молитвами верующих, рассеивал сомнения, наполняя пространство теплом понимания.

Слова священника эхом отозвались в сердце Джакарты, напоминая о сострадании и человеческой заботе. Они говорили о том, что в любом храме, будь он величественным или же скромным, есть место для понимания и поддержки, навсегда соединяющее души, ищущие утешение.

Упиваясь этими теплыми мыслями, она задержала взгляд на одной из скамеек. В этот момент она заметила, как рука Джафари скользит по шершавой поверхности дерева, и он внезапно посмотрел на нее. Она чувствовала его взгляд, но не решалась ответить тем же.

Не желая нарушать покой девушки, он тем не менее тихо спросил:

— Готовы?

Тембр его голоса был в этот момент очень мягким, будто он боялся разорвать невидимую нить, соединяющую их с окружающим миром. Джакарта, погруженная в свои мысли, лишь слегка кивнула головой, внимательно рассматривая интерьер храма. Это было место, наполненное историей, где каждый уголок хранил тайны и воспоминания.

Джафари, наблюдая за ней, принял ее молчание спокойно. Он не торопил события и не настаивал на немедленном ответе, понимая, что состояние Джакарты сейчас таково, что требует сосредоточенности и погруженности в себя.

— Пожалуй, начнем, — наконец с твердостью произнес Джафари, останавливая взгляд на величественной статуе неподалеку. — Эта церковь посвящена Антонию Падуанскому. Знаете такого? — уточнил он у Джакарты, желая оценить осведомленность этой юной леди.

Девушку этот вопрос нисколько не смутил. С искренним энтузиазмом она ответила:

— По-моему, это один из христианских проповедников.

Джакарта, обладательница острого ума, была достаточно начитанной, чтобы с легкостью поддержать любую историческую тему. В ее словах чувствовалась уверенность, а в глазах сверкали искорки любопытства.

Джафари уверенно кивнул, подтверждая ее слова:

— Верно. Он являлся католическим святым, проповедником, а также одним из самых знаменитых францисканцев.

Затем он начал коротко описывать биографию Антония Падуанского:

— Будущий великий святой родился в 1195 году в семье знатного лиссабонского рыцаря Мартина де Буйона. При крещении мальчик получил имя Фернандо.

Его сияющие глаза и воодушевленные интонации в голосе говорили о его искренней заинтересованности. Возможно, он впервые рассказывал об этом кому-то. Почему-то ему захотелось провести эту экскурсию для девушки, которая случайно встретилась ему на пути.

— А откуда же тогда имя Антоний? — спросила она, и глаза ее искрились от интереса. Его манера повествования захватывала, и Джакарта была очень заинтересованной слушательницей.

Джафари продолжил:

— В юном возрасте Фернандо решил стать монахом и поступил в лиссабонский монастырь святого Викентия, принадлежавший ордену регулярных каноников. В 1220 году он покинул этот орден и стал францисканцем, приняв монашеское имя Антоний.

Джафари медленно приблизился к алтарю, освещенному лучами, проникающими сквозь витражи. Он взглянул на девушку, призывая ее последовать за ним. Склоняясь перед алтарем, он погрузился в размышления, наполненные глубокими личными переживаниями. Поддавшись столь трепетному настроению, она в благоговении повторила его жест, словно впитывая духовную силу этого места. Затем он продолжил свой рассказ, и голос его напоминал пение ветра, проникающего в самое сердце:

— В том же 1220 году Антоний отправился в Марокко, чтобы проповедовать христианство мусульманам. Однако тяжелая болезнь, настигшая Антония уже в Африке, заставила его отказаться от прежних планов и вернуться в Европу. Во время возвращения корабль, на котором он находился, попал в шторм и был вынесен к берегам Сицилии. Антоний увидел в этом Божью волю и решил остаться в Италии. Последние годы жизни он провел в Падуе. Умер 13 июня 1231 года.

«Совсем молодой был...» — размышляла Джакарта, не решаясь озвучить эту мысль.

Вернувшись к входу в храм, ее спутник подытожил:

— Антоний был канонизирован почти сразу после смерти — в 1232 году. В 1263 году его святые останки были торжественно перенесены в базилику Святого Антония, которую жители Падуи построили в честь святого, — продолжал рассказывать мужчина, подойдя к «Крестному пути» — изображению, которое можно увидеть во многих церквях этой солнечной столицы. Пройдя в следующую часть храма, где в тусклом свете сияла золотистая статуя распятого Христа, Джафари остановил на ней взгляд, завершая свою историю:

— В католицизме святой Антоний Падуанский почитается как чудотворец и покровитель бедных и путешествующих, а его облик стал символом надежды и сострадания. Его могила в величественной базилике Святого Антония в Падуе притягивает паломников со всех концов света. В 1946 году папа Пий XII провозгласил его Учителем Церкви, подчеркивая значимость его духовного наследия. Каждый год в день памяти святого, 13 июня, сердца верующих наполняются благодарностью ему. В этот день соборы оживают от молитвенных песнопений, а площадь перед базиликой наполняется паломниками. Эта святая атмосфера напоминает о силе веры и любви, способной изменить жизнь.

Джакарта все это время внимательно слушала рассказ Джафари, стараясь не упустить ни единой детали. Она всегда любила, когда ей рассказывают о чем-либо, особенно если дело касалось исторических тем.

— Слушатель из вас что надо, Джакарта, — слегка кашлянув, усмехнулся мужчина.

— Обращайтесь, — в таком же шутливом тоне ответила девушка.

Джафари хотел было продолжить экскурсию, но мелодичный звон колокола нарушил его планы. Этот звук не оставлял сомнений: начинается церковная служба. Их взгляды встретились, и он, слегка наклонившись к девушке, негромко произнес:

— Начинается месса. Давайте не будем мешать людям и выйдем во двор.

Джакарта без колебаний последовала за ним. Она никогда прежде не присутствовала на подобных службах и чувствовала себя неловко в такой ситуации. К тому же оставлять Джафари одного казалось ей неприличным.

Джафари повернулся к девушке и спросил:

— Напомните, напротив какой статуи вы хотели помолиться?

Джакарта поняла, что он имел в виду. Перед входом в церковь ее взгляд задержался на статуе, которая так и манила подойти к ней. Но в тот момент девушка сдержала свой порыв.

А сейчас, когда Джафари уверенно повел ее за собой, их путь пролегал как раз мимо того самого монумента, который с самого начала приковал внимание Джакарты. Это была белоснежная статуя, возвышающаяся на массивном постаменте под открытым небом, резко контрастирующая с глубокой синевой тропического небосвода.

Когда они поравнялись с ней, Джакарта почувствовала, как ее шаги замедлились, а сердце на мгновение сжалось от благоговения и ощущения дежавю. Она задержала взгляд на статуе, невольно впитывая взглядом каждую деталь. Величественная мужская фигура в монашеском облачении стояла твердо и непоколебимо, прижимая к груди не скромный свиток, а большой и явно тяжелый развернутый лист пергамента, словно древний неподъемный документ. В складках его одеяния, укрываясь от солнечного света, покоился маленький светлый лик — голова ребенка, обнимающего проповедника.

В тихом сиянии дня Джакарта смогла прочесть запечатленные на камне слова, проступавшие темными буквами на белизне свитка, словно вечное эхо: «CELEBRAÇÃO CINQUENTENÁRIO DA DIOCESE DE DILI NIAN... 1940–1990... IHA MOTAEL... 4-9-1990». Пятьдесят лет веры, запечатленные в камне, юбилей, торжественно отмеченный в этом священном месте Мотаэль.

Джафари, ощутив внутренний порыв девушки, отпустил ее руку и остановился, позволяя ей напитаться духом этого места. Он взглянул на статую, и на его лице отразилась тень воспоминаний.

— Эту статую установили в честь пятидесятилетия нашей епархии, — тихо произнес он, и его голос в этот момент звучал глубоко, как колокол. — Это символ стойкости нашей веры здесь, в Дили. И да, вы не ошиблись, — добавил он, заметив ее вопросительный взгляд, направленный на фигуры. — Это, несомненно, святой Антоний Падуанский с Младенцем Иисусом. Чудотворец, в которого верили и молились те, кто прятался в этой церкви в самые черные времена. Он, как и этот памятник, стал для многих символом надежды, последним оплотом перед лицом отчаяния.

Глядя на белое одеяние Антония, его строгий, но милостивый лик, и на Младенца, изображенного рядом, Джакарта ощутила не просто исторический контекст, но и свою глубоко личную связь с этим местом. Она осознала, что статуя, запечатлевшая пятидесятилетний путь веры, теперь стояла на пути ее собственного, нового и, возможно, самого тяжелого странствия. Она была якорем, символом того, что даже после полувека борьбы и скорби жизнь и надежда возрождаются.

Она кивнула. Молитва подождет. Сейчас наступило время действия, и эта статуя, казалось, молчаливо благословила их следующий шаг.

На протяжении всей их прогулки только сейчас Джакарта смогла подробнее рассмотреть своего спутника целиком. На нем был изысканный черный костюм, в сочетании с белой рубашкой олицетворявший стиль и элегантность. Свободные брюки, уверенно облегая его фигуру, поддерживались ремнем, гармонично подчеркивающим общее впечатление. В этом контрасте заключалась неведомая сила: этот человек внешне будто стремился слиться с послеобеденной тишиной, но в то же время его поистине королевская уверенность создавала незабываемое ощущение от его присутствия. Каждый элемент его наряда словно выражал часть его внутреннего мира, где мрак и свет перекликались в совершенной симфонии. И Джакарта была одной из дополнявших эту симфонию мелодий в этот день. Белоснежное платье Джакарты и темный костюм Джафари создавали дуэт света и тьмы. Правда, в самих этих молодых людях царил только свет.

Солнечные лучи, играя на бархатной поверхности, придавали наряду Джафари загадочную ауру, а каждый его шаг казался элементом танца, который захватывал дух. Девушка ощутила, как время словно замирает, позволяя ей погрузиться в этот миг, когда эстетика в ее самом ярком проявлении сочеталась с внутренним миром этого мужчины. Она поняла, что этот образ будет храниться в ее памяти как символ этой волшебной прогулки, когда она впервые увидела всю глубину и красоту человека, стоящего рядом.

Они присели на скамью неподалеку от церкви, и Джафари начал непростой, как ему казалось, разговор.

— Хотел задать этот вопрос, когда мы еще только увиделись. Как вы оказались здесь одна? И что произошло с вашей семьей? — произнес он, стремясь проникнуться ее печалью и разгадать молчаливую тайну, которая окутывала их разговор.

Джакарта почувствовала, что эта тема разбередит ее душевную рану, но в то же время понимала, что Джафари спрашивает это с чистыми намерениями.

— Я путешествую. Я жила с родителями в Дили, пока... пока они не пропали. Мне пришлось странствовать. И вот в отчаянном желании найти их я посещаю каждый уголок Восточного Тимора, теша себя надеждами — возможно, напрасными.

— Я понимаю, как вам тягостно, но все же... — попытался выразить свои соболезнования мужчина.

— Не понимаете, — резко прервала она его, тут же стократно пожалев об этом.

Бросив укоризненный взгляд на девушку, он ответил, не отрывая от нее взгляда:

— Я видел сцены намного хуже обычной пропажи людей, и скажу вам больше: скорбеть по ним никто не мог. А если выражаться точнее, это было неприемлемо.

Поняв, что слегка погорячился, он уже более сдержанным тоном произнес:

— Не стоит следовать исключительно традициям прошлого. Можно жить с надеждой на лучшее. Эти мысли способны успокоить, поверьте. Люди, которые прятались здесь, в этой церкви, зная, что погибнут, думали иначе, веря в чудо. Им оставалось только молиться. Иисус слышал эти молитвы, каждую из них. Но многие из них вспомнили о Боге только тогда, в беде, а до этого всю жизнь отрицали Его существование. Я советую вам тоже найти успокоение и доверять Божьей силе. Она станет поддержкой в трудные времена и поможет справиться с горем от утраты.

«А может, семья Бакир причастна к исчезновению или даже к гибели моих родителей…» — неприятная догадка кольнула сердце Джакарты.

От этой мысли в ее душе начали бушевать волнения — не только от собственных вопросов, но и от тех мгновений, когда отчаяние вступает в диалог с надеждой. Она словно искала в стенах церкви отголоски ответов, теряясь в их тишине. Все таинства и догматы казались ей не просто словами, но ключами к разгадке ее внутренней борьбы. Ведь наряду с надеждой и душевным покоем церковь дарует ответы на бесчисленные вопросы, даже на те, что глубоко зарыты в подсознании. Она охватывает и те, что заставляют кровь стынуть в жилах, наполняя глаза яростью, а кулаки – желанием стать оружием. Это те чувства, что испытывает каждый, кто мечтает взглянуть страху в лицо. И Джакарта была одной из них.

Глава 2. Горечь былого

Не только ребенок, лишенный чего-то желанного,

способен разбушеваться,

но и природа, жаждущая покоя и умиротворения,

может восстать в яростном порыве.

Стихия неумолима, как и жажда, не так ли?

Оглядывая статую, Джакарта не могла не заметить, как искусно скульптор передал каждую деталь. Ее взгляд невольно скользнул по надписи, и она указала на нее:

— Это ведь португальский язык?

Джафари кивнул и поинтересовался:

— Знаете его?

Джакарта явно удивилась его словам:

— Конечно знаю! Тут много кто на нем разговаривает. И я думаю, что… скоро его сделают официальным в нашей стране.

Тут Джакарту окутало сомнение, и она, не медля, вопросила уверенным тоном:

— Выходит, вы не коренной житель этой солнечной столицы?

Джафари медленно кивнул. Но в ту же секунду рассмеялся и затем ответил с серьезным выражением лица:

— Надпись переводится как «Празднование пятидесятилетия епархии Дили в Мотаэле». Статуя была установлена в Мотаэле в 1990 году в честь пятидесятилетия епархии Дили. Это стало важным событием для католической общины в регионе.

«Решил уйти от моего вопроса?» — невольно задумалась девушка.

Джакарта прищурилась, изучая выражение лица Джафари. Что-то в его поведении казалось ей нарочитым, словно он играл роль. Она не могла понять, зачем ему это нужно, но интуиция подсказывала: он что-то скрывает.

Джафари, заметив, как тень тревоги скользнула по лицу Джакарты, осторожно предложил:

— Может, вернемся в храм? — его голос звучал мягко, почти нежно. — Я хотел бы вместе с вами поставить свечу в надежде на то, что ваши родители найдутся. Иногда свет свечи помогает сохранить веру в лучшее.

Джакарта замерла, ее взгляд стал более открытым, словно эта простая мысль о надежде согрела ее сердце. Она подняла глаза на мужчину, и в их глубине промелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Вы думаете… они могут быть живы? — тихо спросила она, впервые позволяя себе поверить в эту возможность.

Джафари кивнул, его лицо выражало искреннее участие:

— Конечно, Джакарта. Пока есть надежда — есть жизнь. Пусть эта свеча станет символом нашей общей веры в то, что они вернутся.

Он протянул ей руку, и хотя девушка все еще колебалась, что-то в его взгляде было настолько искренним и полным надежды, что она взяла его за руку. Их пальцы переплелись, и в этом простом жесте было больше силы, чем в самых красивых словах.

— Пойдемте, — тихо произнес он. — В тишине храма наша надежда станет сильнее, а вера — тверже.

Они направились обратно к храму, где мерцающие свечи словно поддерживали их немую молитву о возвращении близких, даря надежду даже в самые темные времена.

Снова войдя в храм, где мягкий свет свечей создавал уютную атмосферу умиротворения, и проходя мимо рядов подсвечников, Джафари уверенно направился к алтарю, где мерцали сотни огоньков — молчаливые свидетели чужих молитв и надежд.

Возле небольшого столика с зажженными свечами он остановился, жестом приглашая Джакарту подойти ближе. В воздухе витал характерный аромат расплавленного воска и ладана, создавая особую атмосферу таинства.

Джафари достал из кармана несколько монет и положил их в специальную чашу для пожертвований. Затем взял две тонкие восковые свечи из стоящего рядом ящика. Одна свеча оказалась в его руке, другая — в руке Джакарты.

Он аккуратно поднес свою свечу к ближайшему огоньку, и язычок пламени, словно живой, перепрыгнул на новый фитиль. Мужчина протянул руку к свече девушки, помогая ей зажечь свой огонек. В этот момент их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Джафари почувствовал, как по его телу пробежала легкая дрожь.

— Пусть эти свечи станут символом нашей общей молитвы, — тихо произнес он, глядя в глаза Джакарте. — Молитвы о том, чтобы ваши родители нашлись, а их путь был освещен светом надежды.

Они установили свечи в свободные гнезда подсвечника, и маленькие огоньки, подрагивая от легкого сквозняка, начали отбрасывать причудливые тени на стены храма.

Тишина окутала их, словно мягкое одеяло, позволяя наполнить сердца спокойствием и размышлениями. Вокруг витал аромат церковного ладана, а теплый свет свечей создавал атмосферу уединения и благодати. Именно тогда у Джакарты возникло истинное желание преклонить колени в этом месте паломничества и веры, где христианство и народные традиции Восточного Тимора переплетаются с современным искусством и старинными духовными практиками. Джафари, сложив руки в молитвенном жесте, закрыл глаза и погрузился в молчаливую беседу с высшими силами.

Джакарта также прониклась этой атмосферой святости, любовно рассматривая статую, олицетворяющую бесконечное взаимодействие духа и материи. Спустя пару минут, словно под влиянием невидимого призыва, она повторила за мужчиной слова молитвы.

В этом сакральном пространстве они были не просто прохожими, но участниками вечного диалога души с высшими силами, соединяясь в одно целое, где традиции переплетаются с современностью.