- -
- 100%
- +
Глава 1. Сосуд с трещиной
Тишина на мостике «Экзорциста» была иного рода. Это не была священная тишина храма Порядка, где мысль парит в стерильной чистоте откачанного воздуха и гашения всех вибраций, оставляя разум судьи наедине с логикой и приговором. Нет. Здесь царил глухой, болезненный гул вакуума в разбитой голове — акустическая тень перенесенной катастрофы. Судья Гавриил чувствовал каждый сантиметр своего тела как отдельную вселенную боли, где гравитация схлопывалась в сингулярность агонии. Синопсы — нейронные интерфейсы, вживленные еще в юности, ставшие продолжением его воли и рук — теперь пылали кострами белого шума. Сквозь их поврежденные цепи прорывался Скрежет — не просто звук, а акустическое оружие, отзвук той адской симфонии, что спели новорожденные киты Разлома. Он резал сознание, как ржавая пила, оставляя зазубрины на самой структуре личности.
На главной тактической панели, поверх потрескавшегося голографического проекционного поля, мигали предупреждения о катастрофических повреждениях: разгерметизация секторов с седьмого по двенадцатый, отказ двигательной установки на восемьдесят процентов, критические сбои в системах жизнеобеспечения. «Мать» — коллективный разум Державы, чье присутствие всегда ощущалось на периферии сознания как незримый якорь — молчала. «Папа» — тактический искусственный интеллект корабля, циничный, точный и преданный — был мертв, его квантовые каналы захлебнулись обратной связью от энергетического удара такой силы, что расплавило половину процессорных бань. Впервые за всю службу Гавриил был абсолютно один в черной пустоте, где даже звезды казались подозрительно близкими. И это одиночество было физической раной — ампутированной частью самого себя, кровоточащей открытым нейроинтерфейсом.
Его пальцы, обычно точные и безошибочные, словно хирургические инструменты, теперь дрожали крупной, неконтролируемой дрожью, сползая с сенсорных панелей, испачканных собственной кровью. Он вручную ввел координаты, тыкая в мерцающие иконки с такой силой, будто хотел продавить титан. Рядом с Тартугой — поясом астероидов, служивших естественным укрытием для пиратов и контрабандистов, но также содержащим стратегические объекты Державы. Автоматическая база снабжения и ремонта «Анкор-7». Независимая станция-верфь, способная на полный цикл восстановления кораблей класса «Экзорцист» и выше. Мысль была ледяной иглой, которую он сознательно вогнал в горящий, пульсирующий болью мозг: восстановить синопсы. Восстановить корабль. Доложить. Уничтожить. Три последних слова стали ритмом, синхронизирующим его угасающее сознание с последними искрами жизни в системах.
«Экзорцист» — тысячетонный колосс, созданный для подавления целых систем и усмирения мятежных миров — подходил к базе как слепое, искалеченное животное, что тащит свое израненное тело к водопою, зная, что там могут быть хищники, но не имея сил выбирать. Автопилоты корабля и базы обменялись стандартными запросами идентификации и кодами допуска, считывая транспондеры и сверяя их с миллионами записей в базах данных Державы. И получили в ответ не связный код подтверждения, а разорванный, заикающийся поток боли от пилота — остатки сознания Гавриила, которые он выплеснул в эфир вместе с кровью, сочащейся из лопнувших капилляров. База, руководствуясь протоколом оказания помощи приоритетным судам и опознав в искаженном сигнале ключи высшего допуска, открыла доки. Магнитные захваты и силовые купола активировались, готовясь принять искалеченный корабль.
Стыковка была не стыковкой, а контролируемым падением. Многотысячетонная масса «Экзорциста» врезалась в магнитные захваты с глухим, басовитым стоном, от которого содрогнулись переборки базы на четыре уровня вглубь. Последние метры корабль прошел по инерции — двигатели умерли окончательно, выплюнув в космос остатки плазмы. Корпус скрипел, как живое существо, плавилась и отслаивалась внешняя обшивка, защитные пластины оплавлялись и сыпались искрами в вакуум. Внутри все, что не было привинчено к переборкам пятисантиметровыми болтами — инструменты, элементы аварийных систем, даже тяжелые противопожарные баллоны — сорвалось с мест и полетело к кормовым переборкам, сминая пластик и пробивая металл.
Гавриил не почувруд удара. Он уже был в самом центре взрыва — того, что произошел у него в голове, когда его сознание, лишенное поддержки ИИ, столкнулось с перегрузкой, превышающей все допустимые пороги. Он потерял счет времени. Может быть, это были секунды. Может быть, часы.
Люк шлюзовой камеры взломали. Не с треском, как это сделали бы люди, а с тихим, шипящим вздохом аварийных протоколов, когда атмосфера внутри и снаружи выровнялась, и замки, подчиняясь кодам экстренной медицинской эвакуации, открылись сами. В проем хлынул холодный, стерильный, пахнущий озоном и машинным маслом воздух базы. А следом — механические щупальца ремонтных дроидов, похожие на спрутов из нержавеющей стали и оптоволокна. Они облепили его кресло, сканируя, анализируя, проникая сканерами сквозь одежду и кожу, чтобы оценить состояние внутренних органов и нейроинтерфейсов.
«Повреждения синопсиса критические, — проговорил монотонный, лишенный всякой интонации голос одного из андроидов-медиков, чей оптический сенсор светился ровным, немигающим желтым светом. — Нейро-шок третьей степени. Отторжение имплантов на сорок процентов. Физический носитель непригоден для восстановления без полной замены центральной нервной системы».
С другого плеча, прямо в ухо, из которого сочилась темная, вязкая кровь, смешанная с ликвором, прозвучал второй голос, еще более безличный: «Рекомендация: экстренная перезагрузка сознания в резервный биологический носитель для сохранения оперативного контура личности и выполнения боевой задачи. Физический ремонт корабля инициирован. Расчетное время восстановления корпуса — тридцать шесть стандартных часов».
Гавриил попытался говорить. Из его рта вышла только хриплая струйка воздуха и сгусток крови, растекшийся по подбородку. Он заставил себя мыслить буквами, складывая их в команду в уцелевшем уголке рассудка, работая как процессор в аварийном режиме. Мысль высекла искру, и синопсы, умирая, передали последний импульс в остатки нейроинтерфейса.
На голографический дисплей перед его затуманившимся взором вывелись слова, набранные коряво, с пропусками и ошибками, какие бывают только при ручном вводе мыслью через поврежденный интерфейс: ОТЧЕТ МАТЕРИ. ВКЛ ПЕРЕЗАГР. НОСИТЕЛЬ.
Сигнал ушел. В эфир, в холодную бездну, к коллективному разуму Державы, раскинутому на сотни световых лет. Не доклад судьи, не аналитическая сводка — последний хрип утопающего, его имя и печать на ордере на собственное уничтожение.
Ответ пришел почти мгновенно — шифрованным, узконаправленным импульсом, который приняла и обработала база, прежде чем Гавриил потерял сознание окончательно. Холодный голос «Матери» зафиксировался в логах станции:
Сигнал принят. Данные обновлены. Носитель №447 «Увил», категория «технический резерв», активирован для экстренной перезагрузки. По вектору угрозы, обозначенному как «Раст», направлены: инквизиторы (2), стражи-уничтожители (50). Цель: полная зачистка. Приоритет: немедленное восстановление оператора.
Дроиды подхватили его тело своими манипуляторами — холодными, точными, безжалостными. Он видел, как потолок доков — высокий, металлический, испещренный коммуникациями и фермами — поплыл над головой, слышал мерный, ритмичный гул своих шагов… нет, не своих. Шагов машин, несущих его. Боль начала отступать, сменяясь леденящим, пугающим онемением. Это было хуже боли. Это было как потерять себя по кускам — сначала пальцы, потом руки, потом мысли, превращающиеся в эхо.
Они погрузили его в капсулу. Не в капсулу ремонта, где ткани регенерируют под действием нанороботов и восстанавливаются клетки. В капсулу крио-погрузки и перезаписи. Резервные носители. Тела, выращенные в стерильных биореакторах на спутниках-верфях, лишенные личности и памяти. Чистые листы. Или не совсем?
Капсула захлопнулась с герметичным, окончательным щелчком. Холод. Темнота. И затем — первая волна жидкого азота, омывающая кожу, впитывающаяся в поры, проникающая в клетки, останавливающая все биологические процессы, чтобы подготовить тело к приему информации.
Процесс перезагрузки — это не сон и не пробуждение. Это… переписывание. Струя чистой, ледяной информации, льющаяся в пустой сосуд, как расплавленный металл в форму. Гавриил ощущал себя этой струей. Он был протоколом, он был приговором, он был холодной, несгибаемой волей «Матери», текущей по оптоволоконным кабелям и нейронным цепям. Он заполнял собой пустоту, вытесняя тьму, создавая порядок из хаоса небытия, структурируя каждый нейрон, каждую синаптическую связь, каждый участок коры в соответствии с матрицей судьи.
И вдруг — помеха.
Не сбой. Не шум. А… память.
Не его.
Вспышка. Золотистая, хрустящая корочка на теплой булке. Хруст — четкий, удовлетворяющий, отдающий в челюсти. Жирный, сочный вкус во рту — мясо, овощи, соус, смешивающиеся в нечто простое, запретное, абсолютно чуждое аскетичному бытию судьи. Неизвестное слово, всплывшее из глубин: «бургер». И чувство — простое, теплое, животное, не требующее никакой высшей цели — удовлетворение. Гавриил мысленно отшатнулся. Вирус? Внедрение? Сбой носителя? Он усилил напор, сжал поток данных в более плотный луч, пытаясь сжечь, вытравить эту чужеродную картинку, залить ее кодами служебных протоколов и тактических матриц.
Вспышка. Холодная, влажная, шипящая банка в руке. Капельки конденсата, скользящие по пальцам. Горьковатый, хлебный, чуть сладковатый запах, ударяющий в нос при вдохе. Смех — гортанный, искренний, мужской. Голоса вокруг, не отдающие приказы, не требующие подчинения. Слово: «пиво». И чувство — расслабленность, легкое головокружение, тепло, разливающееся по телу, и острое, щемящее чувство принадлежности к стае. К своим.
Это было отвратительно. Это было грязно. Это было… живо. Так живо, что у Гавриила, не имеющего сейчас физического тела, возникло ощущение тошноты — чистый рефлекс отторжения чужеродного кода.
Он боролся. Он, судья, чье сознание было отточено до состояния лезвия, рубил эти всплывающие обрывки, отправляя их в корзину, стирая, перезаписывая. Но они были не в оперативной памяти. Они были не на поверхности, где он мог бы их контролировать. Они были вшиты глубже — в мышечную память, в обонятельные рецепторы, в базовые, древние эмоциональные отклики, зашитые в архитектуру этого носителя. Это была не запись, которую можно удалить. Это был отпечаток. Жизнь, прожитая в этом теле, оставила в нем каналы, русла, по которым текли чувства, и даже самая мощная перезапись не могла их уничтожить полностью.
Вспышка. Женский смех. Нежный, с хрипотцой, узнаваемый до дрожи. Рука, касающаяся щеки — мягкая, теплая, пахнущая чем-то цветочным и домашним. И имя… имя тонуло в синаптическом шторме, растворялось в белом шуме перезагрузки, но оставалось чувство: тихая, абсолютная радость. И еще одно лицо, маленькое, с широкой, беззубой улыбкой, с глазами, смотрящими с полным, безусловным доверием. Ответственность. Любовь. Такой силы, что Гавриил, привыкший оперировать только категориями долга и приговора, на мгновение потерял контроль над потоком данных.
Гавриил закричал. Но у него не было голоса. Был только протестующий, агонизирующий импульс, который растворился в нарастающем потоке системных данных, в шипении охлаждающих систем, в безразличном гуле оборудования. Он кричал, пока последний бит его личности не встал на место, пока матрица судьи не заняла каждый уголок этого чужого, враждебного разума.
Он открыл глаза.
Он лежал в капсуле, крышка которой теперь тихо, с гидравлическим шипением, открывалась, выпуская облачко холодного пара. Холодный, сухой воздух базы обжег кожу — кожу, которая была другой. Более чувствительной. Он поднял руку — движение вышло плавным, без дрожи, но с ощутимой инерцией, с весом, которого у его прежнего тела не было. Рука была другой. Моложе, с более короткими пальцами, с широкой ладонью рабочего. На запястье, чуть выше пульсирующей голубоватой вены, белел след от старого ожога — неровный, келоидный рубец, который не стали сводить даже генной терапией. Шрам. След жизни. След чужой жизни.
Он сел. Движение потребовало чуть больше усилий, чем он ожидал — мышцы были плотными, но не тренированными под боевые нагрузки. Зеркальная поверхность открытой крышки капсулы отразила его. Незнакомое лицо. Кругловатое, с мягким, чуть тяжеловатым подбородком, с карими глазами, в которых вместо ожидаемого тепла застыло абсолютно чуждое им выражение ледяной дисциплины и презрения. Волосы темные, волнистые, спадают на лоб — непорядок, требующий немедленной коррекции. Тело коренастое, сильное, с широкой грудной клеткой и мощными плечами — тело рабочего, техника, цехового мастера, но никак не аристократа-судьи, чье тело было вылеплено генной инженерией и годами боевых тренировок.
«Загрузка завершена, — проговорил он вслух, проверяя артикуляцию. Его голос был ниже, грубее, с хрипотцой, которую он не просил. В нем не было прежней металлической звонкости, той отточенной, как лезвие, чистоты тембра, которая заставляла подчиненных вытягиваться по стойке смирно. Он был… обычным. Человеческим».
В мозгу немедленно всплыл отклик — его собственный, чистый, структурированный: «Голосовые связки в норме. Тембр не соответствует служебному стандарту. Требуется голосовая коррекция при первой возможности». Это был его мыслительный процесс. Ясный. Холодный. Функциональный. Но снизу, из глубин этого нового, чужого мозга, из лимбической системы, не подчиняющейся приказам, поднимался другой отклик, сформированный не логикой, а памятью тела: «Голос как у отца. Похож. Отец тоже так говорил. Низко. Спокойно».
Гавриил стиснул зубы. Челюсти сжались с силой, которая удивила его самого — этот носитель обладал мощным жевательным аппаратом, привыкшим к грубой пище. Больше нет, — приказал он себе. Эти отклики будут подавляться. Это помехи. Шум.
Он встал. Тело подчинилось мгновенно, но движение было чуть более тяжеловесным, чуть более физическим, чем он привык. Каждый мускул откликался с небольшой задержкой, словно сигнал проходил через более длинную цепь. Дроид-служитель, ожидающий у капсулы, подал ему простой серый комбинезон из технической ткани, без знаков различия, без нашивок. Он натянул его на себя. Ткань была грубоватой, плохо гнулась, натирала под мышками. Она пахла антисептиком — резким, синтетическим, стерильным. И под этим запахом, въевшимся в ткань, ему почудился другой, более стойкий: масла, металлической стружки, пота. Запах цеха. Запах ремонтной зоны. Запах человека, который работал руками.
Он вышел из камеры перезагрузки в стерильный, выбеленный коридор базы. Свет был ровным, без теней, без жизни. Его разум, наконец-то освобожденный от боли, уже работал на полную мощность, анализируя обстановку, просчитывая варианты, выстраивая приоритеты. Корабль ремонтируется — тридцать шесть часов до полного восстановления корпуса, еще двенадцать до калибровки систем. Инквизиторы и стражи-уничтожители уже в пути, их двигатели разгоняют их по маршруту, проложенному «Матерью». Цель — «Раст» — координаты известны, вектор подтвержден. План формировался с привычной для судьи скоростью — холодный, безжалостный, идеальный.
Но параллельно, фоном, как назойливая, невозможная к отключению мелодия, тек другой поток. Не мысли даже — ощущения, облеченные в слова, рождающиеся где-то в стволе мозга, куда не доходит дисциплина.
«В отсеке В-7, на третьем ярусе, должен быть автомат с синтезатором. По стандартной спецификации баз такого типа, он может делать приличный кофе — не тот концентрат, которым питаются на кораблях. И бутерброды. С сыром. Горячие. Голоден. Почему голоден? Это тело требует калорий. Уровень сахара в крови падает. Это неэффективно. Нужно восполнить».
«Проверить фалангу указательного пальца правой руки. Старая травма — перелом, неправильно сросшийся, должен ныть при смене давления. Сейчас давление в норме. Нет. Чувствительность в норме. Интересно. Это тело умело восстанавливаться. Сильная иммунная система».
«Где метки? На комбинезоне нет имени. Нет номера. Раньше здесь было вышито: "Увил. Техник 3-го разряда. Сектор 7. Цех сборки двигательных групп". Теперь пустота. Стерли. Как и его».
Гавриил остановился посреди белого, безликого, бесконечного коридора. Звук его шагов затих, поглощенный акустическими панелями. Он сжал кулаки. Чужая рука сжималась в чужой кулак, и он чувствовал, как ногти впиваются в ладонь с непривычной, обостренной остротой.
«Молчи, — прошептал он вслух, обращаясь не к дроидам, не к базе, а к тому, кто жил здесь до него. Голос прозвучал как приказ — стальной, жесткий, не терпящий возражений. И в то же время — как мольба. Как просьба о пощаде, которую судья не имел права произносить».
Внутри что-то дрогнуло. Затихло. Съежилось, спряталось в самые дальние уголки лимбической системы, за щитами префронтальной коры, подавленное волей, привыкшей к абсолютному контролю. Но не исчезло. Оно притаилось там, в запахах и шрамах, в мышечной памяти и обонятельных луковицах. Готовое вспыхнуть снова при первом ослаблении внимания. Готовое напомнить о себе запахом кофе, вкусом хлеба, теплом чужой руки.
Он был судьей Гавриилом. Его миссия была ясна: уничтожить угрозу по имени Раст, стереть в пыль систему, где укрылась ересь, восстановить волю Державы. Его воля — непоколебима. Его приговор — окончателен.
Но теперь он обитал в теле человека по имени Увил. В теле, которое знало усталость и голод, радость простой еды и тепло семьи. В теле, каждая клетка которого хранила память о жизни, которую Гавриил презирал. И где-то в подкорке, среди схем двигателей и запаха масла, среди воспоминаний о смехе и детском лепете, спал парень, любивший пиво, бургеры и свою жену. Парень, который не хотел умирать и чье тело теперь стало тюрьмой для палача.
Это соседство было невозможно. Это была мина замедленного действия, тикающая в самом сердце машины возмездия. Это был Разлом, открывшийся не в космосе, а внутри него самого.
Он сделал шаг. Потом другой. Он шел к мостику базы, чтобы взять под контроль ремонт «Экзорциста», чтобы ускорить процесс, чтобы надеть скафандр и вернуться в свое прежнее тело, если его еще можно было спасти. Каждый его шаг отдавался эхом в двух сознаниях. Одно строило планы тотального уничтожения, просчитывало траектории полета инквизиторов, распределяло приоритеты зачистки. Другое смутно, неоформленно тосковало по чашке горячего, горького кофе и по чему-то еще, чему у Гавриила не было названия.
Охота продолжалась. Армада Державы уже двигалась к цели, неся смерть и порядок. Но охотник только что обрел душу — чужую, непрошеную, враждебную. И это было худшим, что могло с ним произойти. Хуже, чем смерть. Хуже, чем поражение. Потому что теперь, когда он нажмет на спуск, рука, которая это сделает, помнит, как гладить детскую голову. И Гавриил не знал, сможет ли он с этим жить.
Он не знал, захочет ли.
Глава 2. Голод
Тишина на «Расте» была иной — не вакуумной мертвенностью «Экзорциста» и не стерильным безмолвием баз Державы. Здесь царила тишина густая, тёплая, почти осязаемая, наполненная низким, едва уловимым гудением, которое исходило из глубины трюма, пронизывало переборки, отдавалось в рёбрах корабля, заставляя его старый корпус резонировать на частотах, не предусмотренных конструкторами. Это было дыхание спящих гигантов. Или не совсем спящих. Вибрация имела ритм — медленный, как прибой, и в этом ритме угадывалось нечто большее, чем просто биологические процессы. Там, внизу, кто-то видел сны. Сны о звёздных яслях и туманностях-матерях.
Милдра спускалась по трапу медленно, бережно, как входят в храм, где каждый шаг — молитва, а каждое прикосновение — святотатство или благословение. Её новая рука — сложный биомеханический гибрид из сплавов, выращенных пиратами Тартуги, технологий Держав, перепаянных в полевых условиях, и чего-то, что могла дать только её собственная изменившаяся плоть, прошедшая через Разлом и вышедшая с другой стороны не той, что прежде, — лежала на холодном поручне. Металл под пальцами казался живым, отзывался на прикосновение микроскопической вибрацией. В пальцах пробегали лёгкие импульсы — не электрические разряды, а предчувствие, сродни тому, как ноет старый шрам перед бурей. Рука помнила. Не так, как мозг, складывающий события в хронологию. Она помнила на ощупь, на клеточном уровне, на уровне тех самых изменений, которые сделали её не совсем человеком. Она помнила момент рождения этих существ, когда «Хранитель» разверз реальность, и из невозможного хлынуло возможное.
Трюм преобразился до неузнаваемости. То, что ещё неделю назад было грузовым отсеком с ржавыми паллетами и запахом машинного масла, теперь напоминало святилище или, если смотреть без предубеждений, чрево. Стены, пол и потолок были покрыты слоем самовоспроизводящейся биоплёнки, которую Блу синтезировал на основе образцов, добытых на Тартуге с огромным риском. Она росла прямо на глазах, пульсируя мягким, призрачно-голубым светом, синхронизированным с ритмом китов, и каждый пульс отдавался тихим, влажным шорохом. Воздух стал влажным, тяжёлым, пахнущим озоном — следствие мощных электромагнитных полей, которые генерировали существа, и чем-то сладковато-солёным, напоминающим запах моря в шторм, смешанный с запахом живой плоти и чем-то первородным, что не имело названия в словарях Державы.
Они ждали её.
Два существа, каждое размером уже с небольшой шаттл — их рост за прошедшие дни превысил все прогнозы Блу в четыре раза, — плавали в невесомости трюма, удерживаемые собственным слабым гравитационным полем, которое искажало свет вокруг них, создавая ореолы, как у планет-гигантов на учебных схемах. Они изменились за время бегства. Изменились так, как меняются дети, когда каждое мгновение приносит новое открытие о мире и о себе.
Серый кит — Ууупууу, как назвал его Блу, зафиксировав частотный паттерн, который тот использовал для самоидентификации — действительно напоминал живое облако, сгусток тумана, в котором угадывались очертания живого существа. Его шкура переливалась, как перламутр, отражая свет биоплёнки тысячью оттенков — от серебристо-белого до глубокого, фиолетового на изгибах. На гладкой прежде морде, лишённой каких-либо внешних органов чувств, кроме огромных глаз, появились длинные, чувствительные усы-вибриссы, которые постоянно двигались, ощупывая пространство, словно пальцы слепого музыканта, ищущего нужную клавишу. Над основными огромными, бездонными глазами цвета расплавленного серебра открылась ещё одна пара — поменьше, более сфокусированных, с вертикальным зрачком, изучающих мир с пугающей, недетской внимательностью. Его плавники обросли причудливыми наростами, похожими на кораллы или ветвистые деревья, которые светились изнутри мягким серебристым сиянием, и интенсивность этого свечения менялась в зависимости от настроения, от лёгкого мерцания любопытства до яркой вспышки радости. Именно этими плавниками он, словно дирижёр, водил по воздуху, и в такт этим движениям Блу получал пакеты данных, с каждым днём всё более сложные и структурированные.
Второй, Аауаа, был цветом ночного океана в лунную ночь — чёрно-голубой, с мерцающими вкраплениями, похожими на далёкие звёзды, застывшие в глубине его плоти. Его формы были более угловатыми, «капельными» — вытянутое тело, сужающееся к хвосту, с острыми, почти хищными гребнями вдоль спины, которые при движении складывались и раскладывались, как веер, меняя аэродинамику. Его «кораллы» на плавниках светились холодным голубым, почти фиолетовым, и в отличие от тёплого, рассеянного света Облачка, его сияние было сфокусированным, направленным, словно прожекторы, высвечивающие интерес. Он был меньше, чем Облачко, но казался более плотным, более сконцентрированным, как остывшая звезда, сжимающаяся под собственной гравитацией.
Милдра подплыла к Ууупууу, позволив новой руке коснуться его шкуры. Кожа кита была тёплой, упругой, вибрировала под пальцами, как струна, на которой только что сыграли. И тут же — не через уши, не через вибрацию, не через свет — а прямо в сознание, в ту самую область, где когда-то горела, не утихая, боль от Форджа, где разрыв с реальностью оставил шрам, ставший теперь окном, пришла чёткая, простая, невероятно яркая мыслеформа, окрашенная нетерпеливым, детским любопытством: «ХОЧУ ИГРАТЬ.» Это было не слово, а целый мир, втиснутый в мгновение: образы мелькающих теней, преследования, угадывания, смеха — если бы киты умели смеяться — и огромной, всепоглощающей радости движения.