Кровь и Корона

Глава 1

Темная бездна надвигалась на меня, словно бурлящий, ледяной поток соленой воды, в котором растворили саму суть отчаяния и выжали туда горечь тысячелетий. Это не было просто ощущением утопления; мир сжимался вокруг моего горла, высасывая последние крупицы тепла из костей и тускнеющий свет из глаз. Я цеплялся за последнюю надежду на спасение, но пальцы мои скользили по гладкой, как полированный обсидиан, поверхности воды, оставляя лишь беспомощные разводы. Я молился своему подельнику Хелварду, хотя в глубине души знал, что молитвы здесь бесполезны. В этом мире, где богов было пятеро, ни один не был покровителем воров. Разве что Салихат, богиня судьбы, иногда любила подшучивать над теми, кто пытался украсть ее рукописания, запутывая их нити в ироничный узор.

Морские девы — как их здесь звали, хотя их истинная природа была гораздо древнее и страшнее, чем могли вообразить рыбаки, — тянули меня на дно. Их пальцы, бледные и длинные, с перепонками, похожими на лепестки ночных орхидей, раскрывшихся в безлунную пору, сжимали мои лодыжки с ледяной, неумолимой силой. Боль сжимала грудную клетку не физическим давлением воды, а ледяным ужасом, который прорастал изнутри, как сорняк в плодородной почве души. Обжигающий холод потока сулил мне неминуемую гибель, и в этом холоде я мог различить отчетливый, сладковато-тошнотворный запах водорослей и гниющей плоти — запах самой глубины, где веками скапливались грехи и тайны утопленников.

Лица двух морских дев, что держали меня крепче других, улыбались, обнажая ряды игольчатых зубов, похожих на перламутровые шипы, в которых отражался тусклый свет умирающей звезды. Но их черты были обманчиво нежны — высокие скулы, точеные носы, большие, бездонные глаза, в которых плескался не свет, а сама тьма. Этот жуткий контраст между красотой лика и звериной сутью был их главным оружием. Они казались воплощением мирного спокойствия и вечной красоты, обещая нежный покой и вечную любовь там, внизу, в черной воде. Этот контраст был самой страшной их ловушкой: они манили тебя умереть с улыбкой, принять смерть как освобождение.

На дне, куда меня увлекали их бледные руки, я увидел черную тень. Она была огромной, размером с добрый корабль, и ворочалась в иле, поднимая клубы мути, похожей на дым от погребального костра. Острые клыки, похожие на сталактиты, и фиолетовые прожилки света, пульсирующие в такт какому-то древнему, доисторическому сердцебиению, наводили на мысль: «Морской черт, черт с ним, Славишь, боги адовы, молю, колдуй быстрее». Я взывал к темным силам, которых боялся сам, но в этот миг они казались единственной надеждой, последней соломинкой, за которую я мог ухватиться.

Словно услышав мои отчаянные мольбы, небо над водой расколола молния. Это был не просто разряд — это был удар, пронзивший саму ткань реальности. Она пронзила всех нас: меня, морских дев и морского черта, превратив воду в кипящее, светящееся варево, в котором смешались боль и свет. Я почувствовал, как электрический разряд прошел сквозь мое тело, выжигая изнутри холод и страх, оставляя после себя лишь звонкую, пустую тишину. Очнулся я уже на дне старой рыбацкой лодки, которая жалобно скрипела на волнах, словно живое существо, израненное бурей. Рядом, в прозрачной, как слеза, воде плавала туша морского черта — его фиолетовые прожилки уже не пульсировали, а были похожи на остывающие вены, а две девы моря, их зеленые хвосты с чешуей, напоминающей черный жемчуг, неподвижно лежали на поверхности.

Я приподнялся, чувствуя, как каждая кость в теле ноет от перенесенного шока. В груди что-то шевелилось — не физически, а на уровне предчувствия, как будто там, в глубине души, пробудился древний инстинкт. Казалось, сама вода вокруг меня шептала: «Ты не умер. Это только начало». Я не знал тогда, что этот миг навсегда изменит мою судьбу и что мой мир, состоящий из теней и лжи, вот-вот столкнется с чем-то гораздо более грандиозным и страшным, чем я мог себе представить.

Глава 2: Два дня назад. Воспоминания о Чёрном павлине и золотой монете

Два дня назад. Воспоминания нахлынули мутной, вязкой волной, смешиваясь с болью от укусов морских дев. Я, Халлас, который не знает ни своих богов, ни природных способностей, лежал на жесткой, пропахшей потом и прелой соломой койке в своей норе на окраине Водохранилища и смотрел в низкий, закопченный потолок. В этом мире, где каждый был отмечен печатью судьбы, узнать свое предназначение можно было только в храме. Но за эту информацию нужно было платить десять золотых — сумма для меня, мелкого вора из гильдии «Черный павлин», почти неподъемная. Десять золотых — это год жизни, это рискованный заказ, это, возможно, твоя жизнь, спрессованная в горсть блестящего металла.

Мой день всегда начинался с заката. Как только последние лучи солнца окрашивали небо в кроваво-алый цвет, над городом опускалась ночь, которая была моей стихией. В это время воры выходили на дело, а рынки начинали пестреть пестрыми палатками, похожими на гигантские, яркие цветы, распустившиеся на мгновение. Воздух наполнялся запахами жареного мяса с пряностями, пота, страха и дешевого вина. Это был гимн ночному городу, его пульс и дыхание.

Новый запрос пришел внезапно, как это обычно бывает в нашей гильдии. Марек, один из наших связных, скользнул в мою комнату с ловкостью призрака, едва коснувшись пола, и оставил на столе монету. Простую медную монету с выгравированным гербом гильдии — черным павлином с алыми, как капли свежей крови, глазами. В гильдии «Черный павлин» мы выполняли все: от краж и убийств до политических похищений и подстав. Заказчик платил, мы работали. Мы не задавали вопросов. Это было главное правило, которое позволяло нам выживать. Тот, кто задавал лишние вопросы, очень быстро переставал задавать любые вопросы вообще, становясь частью дна Водохранилища.

Мой новый заказ был не просто странным — он был пугающим. Мне предстояло украсть в храме Салихат свиток начертания. Это был не просто документ, а сакральный артефакт, который мог определить дар или судьбу человека. Каждый гражданин королевства, достигший совершеннолетия, проходил обряд начертания. Свиток, к которому он прикасался, показывал его путь в этом мире: воина ли, жреца, мага, земледельца или, как в моем случае, изгоя. Но для того, чтобы узнать это, нужно было прийти в храм и заплатить. Я же должен был украсть свиток судьбы другого человека, и это было святотатством, за которое в иных землях сжигали на кострах.

В нашем мире было пять великих богов. Хитхел — богиня урожая и плодородия, которую крестьяне молили о дожде и тепле, чьи статуи всегда украшали свежими цветами и первыми колосьями. Дрихмаль — бог искусства и инструментов, покровитель ремесленников, музыкантов и поэтов, чьи дары были незримы, но ощутимы в каждом творении. Стальгмир — бог меча и войны, суровый воин в ржавых доспехах, которому приносили в жертву кровь врагов и честь воинов. Лильет — богиня покоя и последнего пути, встречающая умерших на пороге вечности, чей образ был самым спокойным и печальным. И Салихат — богиня судьбы и выбора, которая пряла нити жизни каждого, таинственная и капризная. Свиток, который мне предстояло украсть, принадлежал герою Велишу, о котором ходили самые разные слухи. Говорили, что он был великим воином, но его казнили через три дня за ересь. Предсказания о нем не были объявлены всем, и это было подозрительно. Зачем скрывать судьбу героя, если она была славной?

Ночь накрыла город своим черным крылом. Блеклый диск золотой луны, похожий на старую, стертую монету, освещал опасные тропы, ведущие через скалистые горы к древнему храму. Звезды, мелкие и холодные, сияли, как искры в золе непогашенного костра, и их мерцание создавало впечатление, что за мной кто-то наблюдает из самой бездны. В воздухе разливалась прохлада, смешанная с соленым морским бризом, который приносил с собой запах водорослей, свободы и неизбежности.

Храм был впечатляющим сооружением. Часть его была высечена прямо в скале, используя природные пещеры и гроты, а часть — построена из массивных блоков серого камня, покрытого вековым мхом, который впитывал свет и тайны. Пики серых каменных башен упирались в черное, бездонное ночное небо, словно гигантские пальцы, тянущиеся к богам. Я знал режим охраны до мельчайших деталей. Стража ходила по стене с интервалом в два с половиной часа, их шаги гулко раздавались в ночной тишине, а факелы отбрасывали длинные, пляшущие тени, искажая реальность. Монахи меняли свечи и факелы каждые четыре часа, их размеренная жизнь подчинялась строгому ритуалу, как движение звезд. И только в час молитвы богине Лильет, когда наступала глубокая, всепоглощающая ночь, в храме не было движения — молитвы возносили все, от верховного жреца до последнего служки, и даже призраки замирали в благоговении.

Я купил у одного из служек карту храма за пять серебряных монет — целое состояние для бедного монаха. Она вела меня в западную крепость, где находился архив с записями и свитками судеб тех, кто уже получил откровение. В ту ночь за этим свитком пришел не только я. Судьба, как любила шутить Салихат, свела нас в самый неподходящий момент.

Комната Архива была огромной, как собор. Окна под самым потолком были закованы железными решетками, через которые пробивался тусклый лунный свет, окрашивая все в серебристо-пепельные тона. Тысячи стеллажей, уходящих вверх, словно деревья в каменном лесу, были увешаны защитными амулетами и печатями, которые шипели и искрились, если к ним приближались с дурными намерениями. Под потолком, на серебряных цепях, парили хрустальные кристаллы, которые служили не только освещением, но и магическими стражами. Они следили за каждым движением в зале, отражая в своих гранях даже самые скрытые тени, превращая их в призрачные отражения. Кроме того, здесь была добровольная охрана из умерших — тех, кто дал клятву служить богине Салихат после смерти. Их призрачные фигуры бесшумно скользили между стеллажами, их лица были скрыты капюшонами из серого тумана, и они искали живых, нарушивших покой святилища.

И тогда я его заметил. Внизу, в центральном проходе, двигалась тень. Маг. Я не видел его лица — только руки, которые плели полог тишины, создавая вокруг него зону абсолютной беззвучности. Он был профессионалом. Он ставил антиследящие талисманы на каждом шагу, и его движения были выверены до миллиметра, словно он был частью механизма. Но хрустальные кристаллы уже зажглись багровым, и их свет окрасил все в кровавый цвет, предупреждая о вторжении.

«Дурак, — подумал я, вжимаясь в холодный камень стены. — Ты привлек все внимание на себя». Мои звериные глаза позволяли мне видеть в темноте лучше, чем любому человеку, и я наблюдал за разворачивающейся драмой. Умертвия, до этого скользившие бесцельно, как рыбы в аквариуме, развернулись и двинулись к магу с пугающей синхронностью, их серые пальцы тянулись к нему. Тот отбивался молниями — глухо, без звука, полог тишины все еще держался. Я не знал его. Мне было все равно. Он стал идеальной приманкой, и я мысленно поблагодарил богов за этот дар. Пока он сражался с армией теней, я нырнул в проход за красной бархатной портьерой.

За ней открылась просторная зала с открытым небом, где ветер гулял свободно, принося запах ночи. В центре стоял древний алтарь из черного обсидиана, на котором лежали пять свитков. Четыре были на резных, узорчатых подставках из слоновой кости и золота, а один, пятый, был брошен на голый камень, словно случайно. Словно кто-то специально оставил его здесь, на виду, ожидая, что его возьмут.

Проходя по дорожке из белых, светящихся в темноте камней мимо статуй героев прошлых времен и суровых ликов богов, я ощущал, как весь мир сосредоточился на мне. Время словно остановилось, превратившись в тягучую патоку. Воздух стал вязким и тяжелым, как перед грозой. Я протянул руку к золотому кольцу на свитке, намереваясь сорвать его, но чужая рука перехватила мою. Однако я успел коснуться кончиками пальцев пергамента — и яркий, ослепительный свет озарил все пространство, выжигая тени и заставляя хрустальные кристаллы взорваться фейерверком искр, осыпавших нас стеклянным дождем.

Нас отбросило в стороны с силой урагана. Я ударился спиной о каменную колонну, и боль пронзила грудную клетку, выбив воздух из легких, смешавшись с привкусом крови на губах. Рядом со мной на каменном полу лежал парень в плаще мага башни и странной маске из белого закаленного стекла, которая скрывала его лицо. Он был без сознания, и его дыхание было прерывистым, как у раненого зверя.

Теряя сознание, я понял: если мы не выберемся отсюда — нас казнят. На мне клеймо вора. Я умру первым, и моя смерть будет долгой и мучительной, полной сожалений. Хватая воздух ртом, я обыскал его. Мои пальцы, привыкшие к мелкой работе, быстро нашли свиток обратного возвращения — мощный артефакт, способный телепортировать владельца в безопасное место. Зубами разорвал плетение, вцепился в свиток предсказания — и портал затянул нас в воронку из света и тьмы, выплюнув в холодную воду у скалистого берега. Так мы оказались в водовороте судьбы, который вел к величию, как я тогда еще не знал.

Глава 3: Клятва под пыткой

Очнулся я в маленькой, пропахшей рыбой и старой древесиной комнате. Сознание возвращалось медленно, с трудом, как будто я всплывал из глубины черной, маслянистой воды, цепляясь за пузырьки воздуха. Глазам предстала деревянная лавка, грубо сколоченный стол, пылающий камин и разбросанные по углам рыбацкие снасти — сети, крючки, поплавки, покрытые вековой патиной соли. Пахло не просто рыбой, а ее застарелым, въевшимся в каждую щель запахом, смешанным с морской солью и еще чем-то травяным — горьким, как полынь, и терпким, как кровь. Камин чадил, и едкий дым щипал глаза, заставляя их слезиться, а шум моря упал мне в уши — глухо, тяжело, как падает тяжелый чугунный котелок на деревянный пол.

Заскрипели ступени. Древние, старые, как сама вечность, они жалобно стонали под чьей-то тяжелой поступью, словно жалуясь на свою участь.

— Да, принесла лихая, — раздался старческий, скрипучий голос, похожий на скрежет камней. — Кого ты притащил, Хелвард?

Я не успел даже повернуть голову. Удар по голове — и черные объятия отключки снова притянули меня в забытье, полное обрывков страшных снов, где лица морских дев переплетались с лицами моих жертв.

Сознание приходило снова, медленно и осторожно, как крадущийся вор. Тело было сковано странной слабостью, я мог лишь пошевелить глазами и кончиками пальцев. Глаза уставились в бревенчатый потолок, на котором играли отблески огня, создавая причудливые, живые узоры. Рядом, за тонкой дощатой стеной, трещал камин, и доносились два голоса. Двое мужчин. Я притворился спящим, затаив дыхание, и прислушался, чувствуя, как каждое слово врезается в сознание.

— Он первый коснулся свитка, — скрипел старик, и в его голосе слышалась странная, почтительная печаль, смешанная с удивлением. — Теперь только он сможет открыть его. Салихат сделала свой выбор.

— Я понимаю, учитель. — Голос Хелварда дрогнул. Я узнал его — тот самый маг из храма. — Но свиток брата... я хотел узнать, за что его казнили без суда и следствия. Он был героем, а его имя предали поруганию.

Тишина. Только дрова трещали в камине, выбрасывая снопы искр, и ветер завывал за окном.

— Ты знаешь, что там написано? — спросил старик.

— Нет. Свиток был пуст. Я коснулся его после Халласа, но ничего не произошло. Он не открылся мне. Словно внутри была только тьма, бездна.

— Потому что Салихат выбрала его. Не тебя. Не Велиша. Его. Вора. Самого недостойного, по меркам людей, но самого достойного, по воле богов.

Я лежал, не подавая признаков жизни, замерев, как мышь перед котом. Каждое слово врезалось в мое сознание, как каленое клеймо, оставляя шрамы на душе. «Велиш — его брат». Вот почему этот маг был так одержим свитком. Он искал правду о своем брате, которого казнили как еретика, и эта правда стоила ему жизни.

— Что теперь? — спросил Хелвард. В его голосе звучала обреченность, смешанная с надеждой.

— Теперь только он, — старик, кажется, кивнул в мою сторону. Я почувствовал, как его взгляд, тяжелый и всепроникающий, прошелся по мне, словно скальпель. — Только Халлас может прочитать свиток. Но он слаб. Почти мертв.

— У нас нет времени. Стража ищет нас. Они уже перекрыли все выходы из города.

— Найдут и меня, — старик усмехнулся сухо, безрадостно. — Старого рыбака, укрывающего беглецов. Но я уже стар. Мне нечего терять, кроме последнего долга.

— Он очнулся, — вдруг сказал старик, и его голос стал острым, как нож, пронзая тишину. — Я слышу его дыхание. Воришка притворяется.

Я внутренне выругался, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот, а сердце начинает биться быстрее. Я был раскрыт.

— Открой глаза, Халлас, — голос Хелварда прозвучал прямо надо мной. Я почувствовал его близость, его дыхание, пахнущее озоном и древней магией.

— Проснулся воришка, — заскрипел старик. — Черный кот Халлас. Твое имя тебе подходит. Хитрый, скользкий, но сегодня удача от тебя отвернулась.

Невидимая сила подняла меня в воздухе. Я повис беспомощно, как тряпичная кукла на нитке, не в силах сопротивляться этой древней, всепоглощающей магии. Передо мной сидел старик. Он был седой, как пена морская, с длинной, нечесаной бородой, в которой запутались водоросли, словно он сам был частью моря. Его лицо бороздили глубокие морщины — они были похожи на трещины в скалах, которые веками омывает море. Он был сухим и жилистым, но в его теле чувствовалась скрытая, древняя сила, которая могла сокрушить горы.

И тут я узнал его. Архимаг Глеотхайн. Легенда. Герой, сокрушивший карой небес армию тысячи демонов у врат столицы. Его имя гремело по всему миру, его боялись и уважали, о нем слагали баллады. А теперь он сидел в этой убогой рыбацкой хижине и смотрел на меня своим единственным глазом, в котором отражался весь холод мирового океана и древняя мудрость.

— Говори, мальчишка. Кто послал тебя за свитком? — спросил он, и его голос стал тихим и опасным, как затишье перед бурей, когда сама природа замирает в ожидании.

— В гильдию пришел запрос, — выдавил я, чувствуя, как пересохшее горло царапает каждый звук, словно наждак. — Я исполнитель. Я не знаю заказчика. Это правило. Анонимность.

— Лжешь. — В его голосе не было сомнений, только ледяная уверенность. — Воры всегда знают, кто платит. Это инстинкт выживания. Или они не живут долго.

Он щелкнул пальцами. Воздух сжался в тиски вокруг меня, сдавливая ребра и заставляя хрипеть, выбивая последний воздух из легких.

— Я правда не знаю! — прохрипел я, чувствуя, как перед глазами начинают плыть красные круги, а в ушах звенит. — В гильдии все анонимно. Запрос через третьих лиц. Мы работаем по монетам. Монета и конверт. Никаких имен. Это закон!

Глеотхайн смотрел на меня долго. Его мутный, но всевидящий глаз сверлил меня насквозь, пытаясь найти хоть крупицу обмана, хоть тень лжи. Не найдя, он медленно поднялся со стула. Его фигура, сухая и жилистая, нависла надо мной, отбрасывая длинную, пляшущую тень на стену, которая, казалось, жила своей жизнью.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе появилась странная, пугающая мягкость, от которой по коже побежали мурашки. — Ты не знаешь заказчика. Это я понял. Но ты знаешь гильдию. Ты знаешь ее структуру, ее людей, ее тайные ходы. И ты расскажешь мне все.

Он поднял руку, и в его пальцах вспыхнул синий огонь — холодный, потусторонний, пахнущий озоном и вековой пылью, словно он зажег свет в самой древней гробнице.

— У меня нет времени на твои игры, мальчишка. Ты расскажешь мне о «Черном павлине», или я выжгу эту информацию из твоего разума. Слой за слоем. Медленно. Ты будешь чувствовать, как твои собственные мысли превращаются в пепел.

Я сглотнул. В горле пересохло окончательно, язык прилип к нёбу, а сердце колотилось где-то в горле. Я знал, что он не шутит. Маги из башни не знали пощады — в их подвалах творились такие вещи, о которых даже шепотом боялись говорить. Я видел, что этот старик был способен на все, что его совесть была покрыта толстым слоем пепла прошлых битв.

Глеотхайн щелкнул пальцами, и синее пламя сорвалось с его руки, впиваясь в мою грудь. Я закричал — не от боли, а от ледяного холода, который расползался по моим венам, сковывая мышцы, вымораживая самую суть моей души. Это была не физическая пытка. Это было что-то похуже. Он копался в моей голове, вытаскивая наружу самые темные, самые постыдные воспоминания, которые я хотел похоронить навсегда.

Я видел лица, которые хотел забыть. Слышал голоса, которые преследовали меня по ночам. Чувствовал запах крови, который не мог смыть с рук, въевшийся в поры.

— Остановитесь! — закричал я, захлебываясь слезами, чувствуя, как мое достоинство тает. — Пожалуйста!

— Тогда говори, — спокойно сказал Глеотхайн, и его голос пробивался сквозь звон в ушах. — Имя главы гильдии. Где находится логово. Кто входит в круг доверенных.

Я пытался бороться, пытался закрыться от него, поставить стену в своем сознании, но он был слишком силен. Его магия проникала в самые потаенные уголки моего сознания, вырывая из меня все, что он хотел знать. Я чувствовал, как моя воля тает, как песок сквозь пальцы, как будто меня разбирали на части.

— Я скажу! — выкрикнул я, захлебываясь кашлем. — Я все скажу! Только остановитесь!

Пламя исчезло. Я рухнул на пол, как выброшенная на берег рыба, хватая воздух ртом, чувствуя, как каждый вдох отдается болью в груди. Тело дрожало, зубы стучали, а в груди пульсировала тупая, ноющая боль, смешанная с унижением. Я смотрел в потолок, чувствуя, как слезы смешиваются с потом на моем лице, оставляя соленые дорожки.

— Хорошо, — сказал Глеотхайн, садясь напротив меня. Его голос был ровным, спокойным, как будто он только что не разрывал мою душу на части. — Я слушаю.

Я лежал на холодном полу, пытаясь собраться с мыслями, которые разбегались, как тараканы. В голове все еще звенело от его магии, но я знал: если я сейчас скажу все, что знаю, меня убьют. И не важно, кто — гильдия или этот старик. Я был мертв в любом случае. Но если я сделаю это правильно... если я выторгую себе шанс...

Я медленно приподнялся на локтях, встречаясь взглядом с архимагом. В моих глазах, я надеялся, была не мольба, а расчет.

— Я скажу вам все, — прохрипел я. — Все, что знаю о «Черном павлине». О заказчиках. О тайных ходах. О яйцах демонов, которые гильдия впускает в своих членов. Но у меня есть условие.

Глеотхайн приподнял бровь, и в его единственном глазу мелькнуло любопытство, смешанное с уважением.

— Ты в том положении, чтобы ставить условия?

— Я в том положении, — я попытался улыбнуться, хотя губы дрожали, а голос срывался, — чтобы выбирать, как мне умереть. Быстро или медленно. От метки гильдии или от ваших пыток. Но я выбираю третий путь. Я хочу жить.

Я перевел взгляд на Хелварда, который стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, как маска, но я чувствовал, что он слушает, что каждое мое слово отзывается в нем.

— Ваш ученик, — сказал я, указывая на Хелварда. — Он хочет узнать правду о своем брате. Я — единственный ключ к этой правде. Я единственный, кто может открыть свиток. Но я не сделаю этого, пока у меня нет гарантий.

— Каких гарантий? — спросил Глеотхайн, и в его голосе послышалось любопытство, смешанное с усталостью.

— Клятва единства, — сказал я, глядя прямо на Хелварда, в его глаза, полные боли и решимости. — Мы связаны судьбой, верно? Так свяжем себя магией. Если я умру от метки гильдии — ты умрешь со мной. Если я предам вас — я умру. Но если ты предашь меня, если ты позволишь мне умереть... ты умрешь тоже. Тогда у тебя будет причина защищать меня, а не просто использовать.

Хелвард побледнел. Его лицо стало похоже на полотно, белое как мел, и я видел, как его руки сжались в кулаки.

— Ты просишь меня умереть с тобой? Вору? Преступнику?

— Я прошу тебя не дать мне умереть, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Разница большая. Ты хочешь узнать правду о брате. Я — единственный ключ к ней. Подумай.

Тишина. Только камин трещал, выбрасывая снопы искр, да ветер выл за стенами.

— Он прав, — вдруг сказал Глеотхайн, и в его голосе была усталая мудрость. — Если вы связаны судьбой, клятва единства только укрепит связь. Ты будешь знать, когда он в опасности. Сможешь почувствовать его страх, его боль. Это не проклятие — это защита. И это единственный способ заставить этого кота говорить правду.

Хелвард сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его глаза потемнели, стали как грозовое небо.

— Ты хочешь, чтобы я привязал себя к вору? К тому, кто украл судьбу моего брата?

— Нет, — я усмехнулся, чувствуя, как страх смешивается с наглостью, которая всегда была моим вторым именем. — Я хочу, чтобы ты привязал себя к единственному человеку, который может прочитать свиток твоего брата. Твоя гордость не стоит правды.